Едва Римма вернулась домой, красная, с горящими от неостывшего гнева глазами, из комнаты Сашки выскочил Алеша, подбежал с улыбкой.

— Купила?

— Что? — зыркнула на него Римма.

Алешку как оттолкнули, он даже попятился.

Римма сама почувствовала свирепость своего взгляда, опомнилась, заставила себя улыбнуться.

— Что, Алеша? — спросила она уже другим тоном.

И передернулась от той лживой ласковости, с которой это сказала. Но так разнесло ее после разговора с Любкой, гремело все внутри, летело, не остановить.

— Ну… бонстиков, — неуверенно глядя на нее, сказал Алеша.

— А! — вспомнила Римма. — Да…

Какие бонстики?! Она забыла про них начисто. Вот до чего довела проклятая Любка. Чтоб она забыла о просьбе внука — это надо было постараться!

Алеша смотрел с ожиданием. Привык, что бабушка никогда его не подводит. И Римма, которая хотела сказать, что забыла, вдруг неожиданно для себя соврала:

— Не было в магазине. В другой раз куплю.

«Зачем соврала? — тут же пожалела она. — Никогда не врала, а тут…»

Но как ему скажешь, что забыла? Это еще хуже. Это значит, не любит, если забывает о просьбах. И Римма соврала, машинально, как привыкла врать другим, чтобы отвести меньшим злом большее.

— А когда в другой раз? — спросил Алеша.

Смотрел он с недоверием, и это недоверие внезапно разозлило Римму. Еще один будет ее пытать!

— Не знаю, — сказала она резким тоном. — Когда в магазин пойду, тогда и куплю.

— А когда ты пойдешь?

— Алеша, отстань от меня! — закричала Римма. — Что ты пристал с этими бонстиками. Своих девать некуда, а тебе новых подавай!

Тишка, вылезший было из спальни встретить хозяйку, мигнул два раза своими фарами и благоразумно удалился. Он видал Римму разной, в гневе в том числе, и знал, как себя вести в этих случаях.

Алеша не знал. Маленькое его личико под косой аккуратной челкой будущего отличника вздрогнуло и словно сдвинулось набок. Глаза потемнели и ушли вглубь, как у старика. Он открыл рот, словно желая что-то сказать в свое оправдание, и не сказал, испуганный вдруг какой-то новой, потрясшей его мыслью.

Сашка, высунувшийся из дверей, взирал на мать не то с удивлением, не то с осуждением. Но ничего не сказал, а, подобно Тишке, попятился в комнату.

Римма почувствовала, что переборщила. Что тут она не права кругом. И маленький этот человечек, стоящий перед ней навытяжку — это все, что у нее есть. И вот так кричать на него, совершенно невинного, безответного, ей, сильной и всевластной в своем доме, не то что непростительно — смертной казни достойно.

Она присела на корточки — неуклюже от узкой юбки, — обняла внука, притянула к себе. Губами ощутила теплоту его кожи, сжала тоненькие плечи.

— Алеша, — сказала она, чувствуя, что еще немного и разрыдается в эту теплую макушку и напугает внука еще больше, — не обижайся. У меня голова болит, я что-то устала… Потом я тебе все куплю, обещаю.

— Ладно, — тихо сказал Алеша.

Сперва он инстинктивно хотел отстраниться от ставших вдруг опасными объятий. Но потом что-то почувствовал, в голосе ли Риммы, в неловкой ее позе или в привычно ласкающих его руках, и сам прижался к ней. Маленький, легкий, как одуванчик, внук, родная душа. Самая родная на свете.

«Кого я обижаю? — подумала Римма. — Кого?»

На какое-то время она успокоилась. Снова занялась кухней и наготовила гору еды. Все, что обещала Сашке, и сверх того. Чтобы Толик, если пойдет все-таки в рейс, не ушел с пустыми кастрюлями — бедный и несчастный.

Что-то прибирала попутно в шкафах, сушила белье, гладила то, что накопилось, ни минуты себе не давала отдыха. Кормила Алешу. Это была сама по себе непростая операция. Некрупный этот мужчина есть ничего не хотел. Приходилось упрашивать, хитрить, шантажировать, но кое-как накормила.

Кормила потом Сашку. Этот ел — залюбуешься. Любая порция исчезала как по волшебству. Во-первых, было вкусно, Римма зря переводить продукты не любила. Если готовить, то так, чтобы, по выражению ее матери, язык в горло заскакивал. Во-вторых, на аппетит Сашка с детства не жаловался. И то, что худел, забыл. Навернул и салат с кальмарами, и курицу — чуть не вся ушла, на здоровье, и компота попил с тортиком, и шоколадкой еще закусил, — молодец.

Римма воспрянула духом, когда увидела, как Сашка ест. Если бы пошел на принцип — изображал бы воплощенное страдание и так лопать постеснялся бы. А раз кушает, как обычно, значит, не так силен его принцип. Но Римма, подавая блюдо за блюдом, благоразумно молчала — незачем дразнить парня, пусть успокоится, покушает сладкого, поспит — смотришь, все и обойдется.

Время от времени она сталкивалась с Толиком, на кухне, в коридоре, снова на кухне. Толик молчал, на нее не смотрел. Не ел — ждал, пока кухня освободится. Что, думал, понять трудно. Римма уже не спрашивала про рейс, не трогала его вообще. Молча обходила эту тушу, разговаривала только с Сашкой или с Алешей и делала вид, что жизнь мужа ее вовсе не касается.

Тишка тоже поел — два раза. Сначала за компанию с Алешей, пожевал вчерашний рулет без большой охоты. Приелся. Потом с Сашкой, сухим кормом похрустел. Видно, ему передался Сашкин аппетит, потому что насыпанные с горкой сухарики исчезли почти все.

— Ах ты, мой обжора, — умилялась Римма, подсыпая еще. — Ну, давай, кушай, кушай…

Тишка потыкался носом, облизался и отошел — наелся.

Наелся и Сашка, поблагодарил — церемонно. Мол, спасибо большое, было очень вкусно, давно так не ел…

Вообще-то, он всегда так ел, когда не дурил с похуданием. И что-то в этой церемонности, неуместной дурашливости не понравилось Римме. Она присмотрелась внимательнее, увидела чертиков в Сашкиных глазах — нехороших. Нет, не все у него прошло. Просто поесть любит, в папу, вот и закидывает не глядя. А сам про свое думает — вот откуда и они, и эта дурашливость.

И про что он там думает на самом деле?

Спрашивать Римма не стала. Не хотела расстраиваться. С утра хватило, а вечером еще на работу, в ночь. Соль долбить не надо, но колготни хватит. Особенно, если примирения с Валерой не случится. Тогда придется самой за деаэратором следить, спускаться все время в зал, поспать не получится — час, два от силы.

Поэтому Римма решила лишнее на себя не брать, закончила дела на кухне и ушла в свой рай — спальню. И дверь закрыла: отстаньте все!

Смотрела с Алешей мультики, потом прислала его и заснула сама. День за окном была серый, солнце не показывалось вообще, в погоде что-то происходило, — и под это так хорошо спалось, что Римма часа два даже позы не меняла.

Проснулась оттого, что стукнуло в коридоре.

Толик.

Ходит зачем-то туда-сюда, бродит. Не лежится ему.

А может, в рейс собирается, встрепенулась Римма?

Но загудевшую было в ней «боевую трубу» она заставила умолкнуть. Собирается — и пусть собирается. Знает, что взять, все под рукой. Не младенец, слюнявчики менять не надо. Тем более сам ее помощь отверг.

Но все-таки Римма прислушивалась.

Собирается?

Не похоже. Вернулся к себе, скрипнул диваном.

Улегся. Это надолго.

Алеша, как оказалось, давно проснулся. Но, чтобы не будить бабушку, тихо листал книжку, шевелил губами.

Римма улыбнулась, потянулась к нему.

— Читаешь?

— Картинки смотрю, — доверчиво признался внук.

Посмотрели картинки вместе. Потом читали, потом занимались счетом охотно. К цифрам у Алеши были прирожденные способности. Еще немного, решила Римма в педагогическом азарте, и с ним можно будет учить таблицу умножения. Умница!

Занимаясь с Алешей, отвлекалась от мыслей, хотя те лезли нескончаемо, теснились, пугали. Как будет с Валерой — это, конечно, подступало в первую очередь. Если у него осталась хоть капля ума, не пропил еще — сегодня же зайдет и повиниться. Пьяный ли, трезвый, но зайдет. Скорее всего, пьяный, конечно, так ему проще. Но это не важно, главное, чтобы зашел.

Если бы Римма была одна, попробовала бы вызвать свои видения, — эту прозрачную муть, похожую на туман, в которой ей что-то порой показывалось странное, неразличимое. Но важно было не то, что именно показывалось, а какое ощущение оно вызывало. Если спокойное, то и события, которые ожидались, ничем ей не грозили. Если же возникала тревога — будь, Римма Игоревна, настороже.

Алеша не дал заглянуть хоть одним глазком, хоть вполглаза в будущее. Он был довольно смирный ребенок, но все же ребенок. То ему книжки, то картинки, то давай конструктор собирать, то снова мультики, — какие там видения? Взялась, так нянчи, бабушка.

Не заметила, как вечер подошел. Скрыла шторами почерневшее пространство за окном — вернула в комнату свет и спокойствие. Рай.

На часах — шестой час. Скоро Денис придет.

Пошла на кухню, собрала кое-чего Денису с собой. Будет отнекиваться, но Дашка обрадуется. Да и Денис, дома-то фанаберию отбросив, откушает тещиных блинов с колбаской «пальцем пиханой», еще как откушает.

Котлеток еще положила в баночку и салата — в другую. И яблок не забыла, и зелени дала. А как же? Мама же, кто еще положит? Еще и тортика остатки, и печенье.

Ладный такой пакет получился, было что в руку взять.

Пока возилась, болтая с Тишком и посматривая, чем там занят Алеша, — шесть.

И почти сразу в дверь позвонил Денис.

— Папа! — бросился к дверям Алеша.

Римма глянула на внука с легкой ревность. Хотя это хорошо, что папу любит. Денис неплохой отец, правда, зануда, но сына любит, это заметно. Воспитывает в новых веяниях, но меру все-таки знает. Не балует, но времени не жалеет, а это главное. Дети чувствуют, когда на них не жалеют времени. И не орет, не говоря уже о том, чтобы руку поднять. Это — ни-ни.

Хороший папа.

— Ну, что, — коротко приласкав сына, спросил Денис, — книжку читали с бабушкой?

— Читали, — преданно доложил Алеша. — Муху-Цокотуху!

— Хорошо, — возвышаясь над сыном, одобрил Денис. — А счетом занимались?

— Занимались! Я уже складывать научился…

— Так уже и научился.

— Да! Скажи, бабушка? — повернул Алеша к Римме голову на тоненькой шейке.

— Давай, давай, Леша, одевайся! — торопил Денис, помогая сыну влезть в комбинезон.

Римма, стоя в коридоре вместе с Тишкой, наблюдала за зятем и внуком, в процесс одевания не вмешивалась. Хотя очень хотелось.

— На улицу я его не водила, — стала отчитываться она. — Дома был. Кушал хорошо.

— Хорошо? — не поверил Денис, на миг вскинув на тещу подозрительные глаза.

— Хорошо! — подтвердила Римма.

Еще бы сказать, что кушал плохо! Это значит, самой признать, что кухарка она никудышная. Хотя, конечно, кушает он ужасно, потому и худенький такой. Мучают учебой, вот и аппетита нет.

Но говорить об этом Денису бесполезно, начнет лекцию читать на полчаса. Как с ним Дашка живет?

Римма вручила зятю пакет.

— Тут я вам кое-что собрала…

— Римма Игоревна, — возмутился Денис, — опять вы! Я же говорил, ничего не надо. Я хорошо зарабатываю, у нас все есть.

— Бери, — сказала Римма. — Это гостинец для Дашки.

Денис взял — а что ему оставалось делать? Только покосился недовольно на Сашку, вылезшего из комнаты, не хотел лишних свидетелей своего падения.

— Все спишь? — спросил он насмешливо, отвлекая от пакета в руках, который держал на отлете, как сумку со змеями. — Смотри, всю жизнь проспишь.

— Ты за свою волнуйся, — ответил Сашка. — А со своей я как-нибудь разберусь.

— Вот именно, как-нибудь!

— Как там на улице? — вмешалась Римма.

— Нормально, — повернулся к ней Денис. — Мороз меньше уже. Дело к оттепели идет, как и обещали.

Он посмотрел на сына.

— Готов?

— Да где ж готов? — возмутилась Римма. — У него шапка еле на голове держится. А там ветер!

— Римма Игоревна, я же на машине!

Не слушая зятя, Римма завязала потуже шапку, натянула капюшон — тогда только отпустила Алешу. Хотела подержать его на прощание на руках, не было сил просто так расстаться. Могла бы — забрала и не отдавала вовсе. Пусть другого себе родят, а этого ей оставят навсегда.

— Завтра в сад поведете? — спросила она Дениса, глядя на Алешу. — Или ко мне?

— Не хочу в сад, — подал голос Алеша.

— Вы же с ночи будете, — не слушая сына, сказал Денис. — Отдыхайте, мы сами как-нибудь…

— И что, что с ночи? — возмутилась Римма. — Надо будет — привози. Ты же знаешь, я всегда с ним побуду.

— Мы сами! — повторил Денис. — Все, Алеша, прощайся, нам пора.

Закрыв за ними дверь, Римма глянула на Сашку.

— Поплачь, — сказал тот.

— Дурак, — ответила Римма.

Сашка усмехнулся — чертики запрыгали в глазах, — ушел к компьютеру.

Римма глянула на часы — пора собираться на работу.

Собираясь, посматривала на телефон.

Молчит.

Валера мог бы уже позвонить. Знает, что она ждет. Они встречались возле переходного моста и дальше шли вместе. Жил неподалеку, во дворах возле привокзальной площади. Обоим очень удобно.

Не позвонил. Плевать ему, что ей одной идти через деревню страшно. Он, поди, и не думал об этом. Сам шел, как колонна, шавок под ногами не замечал, на встречных — хоть целая толпа — не реагировал. Римма бойко семенила впереди, прикрытая его габаритами, как щитом, и никаких опасностей не замечала. Какие с ним опасности? Он сам для кого хочешь, опасность. Такого верзилу обходили почтительно — и ее вместе с ним.

Теперь беги, как девчонка, всех бойся, надейся только на крик да на свет фонаря вдали.

Предатель.

Могла бы и Любка позвонить. Она тоже хороша. Бросила прощальное слово, как кирпич уронила, — и ходу. Характер показала. Ты еще не знаешь, что такое характер! А деньги все равно нужны. По знакомым, по родственникам нужную сумму не настреляешь на целый-то дом. Наобещают, да, но как до дела дойдет — половина откажет. И что тогда ты будешь делать? Позвони, дура такая, пока я добрая, жду.

Любка не звонила.

Никто не звонил.

Римма собралась, тщательно. Сегодня она меняла Жанку, лаборантку, работавшую в смену со Светкой Трофимовой, оператором котельной. Когда-то Римма дружила со Светкой, почти закадычными подругами были. Потом рассорились, да так, что до драки дошло. Первой бросилась Римма, но Светка довела, это никто не отрицал. Потом перестали даже ругаться, и при всей ограниченности служебного пространства умудрялись друг друга не видеть месяцами. Разве что издалека, мельком. Их отношения переросли в холодную войну — бессрочную. И так шло уже лет пять. Или шесть, Римма не снисходили до подсчитывания.

Жанка же со Светкой, помимо работы, дружили. Такие были подруги — чуть мужьями не делились. И, понятно, обе они одинаково ненавидели Римму: в настоящей дружбе, как в любви, надо идти до конца. Но Жанка не могла обособиться, как Светка, ей надо было сдавать Римме смену. Приходилось общаться: с омерзением для обеих, но с видимостью хороших манер. Обеим дамам было за сорок, Жанка даже на три года старше, обе себя ценили и понимали, что надо как-то держаться в рамках приличий. И держались — каждая по-своему.

Так что Римма собиралась не без мысли, чтобы Жанка не нашла, к чему придраться, чем порадовать Светку.

Светкин муж, дальнобойщик, зарабатывал много. Поэтому выглядела и одевалась она очень хорошо. Ей было сорок шесть, а едва дашь тридцать восемь, плюс грудь и симпатичная мордашка — Римма ненавидела ее ничуть не меньше, чем та ее, и было понятно, за что. Столь явного соперничества не вынесет ни одна женская душа, и Римма не раз сладострастно вспоминала, как тузила мягкое, смятое страхом тело бывшей подруги.

Перед уходом она сунулась на минуту к Сашке.

— Скажешь отцу, что все на плите. Если пойдет в рейс, пусть берет, сколько надо, хоть все забирает. Я завтра еще приготовлю.

— Хорошо, — кивнул Сашка. — Скажу.

— Сам тоже ешь, не сиди голодный.

— Ага…

Сашка залипал взглядом в компьютер, на мать не смотрел, будто ее и не было.

Ничего в голове, только этот компьютер!

Римма подавила раздражение. Не хотелось уходить из дома злой. Посмотрела на Тишку, стоявшего, как всегда, у ее ног. Провела пальцем по упругой веточке позвоночника. Тишка сразу завибрировал горловыми шариками, выгнул спину, вздыбил хвост с готовностью общаться сколько угодно.

Вот кто был ее самый верный мужчина!

Глянув на закрытую дверь мужа, Римма вздохнула — что с дурака взять? Решила не трогать, пока из рейса не придет. Устанет, размякнет — тогда и воспитывать.

Валеры у моста не было.

А Римма так надеялась! Просто-таки шла и загадывала, чтобы ждал. Уверена была, что придет! Так в себе эту уверенность раскручивала, множила, даже капли не осталось сомнений, что сейчас подойдет, увидит…

Не увидела. Вернее, приняла чей-то рослый силуэт за Валеру, но еще не успев обрадоваться, поняла — не он.

Валеры не было. Уже стемнело, народу было мало, сновали больше возле магазина, кто-то садился в автобус, а возле переходного моста пусто. Будний день, вечер, зима. Кто хотел, уехал, остальные дома сидят.

Подосадовав на себя, что вышла на пять минут раньше в надежде, что Валера будет ждать у моста и она не даст ему повод уйти, не дождавшись ее, Римма чуть замедлила шаг у магазина и со всей возможной тщательностью огляделась вокруг.

Нет, Валеру ждать она не собиралась. Ждать его — ошибка недопустимая. Это значит, дать понять, что вчера он был молодцом, отсиживаясь в дежурке, заставляя ее ишачить на соли, терпеть унижения от Михалыча, и уверить его в правильности поведения, и возможности в дальнейшем безо всяких для себя последствий именно так и поступать.

Но последствия должны быть! Иначе какой смысл в их отношениях, если он будет свободно ею помыкать, получать все, что ему нужно и не чувствовать при этом никакой вины? Это значит, Римма должна за грязь какую-то себя считать — за нечеловека вообще.

Не женщину, то есть!

Да, были и есть бабы, которые терпели и терпят — вечно. Как Любка, например. Римма терпеть не хотела — ни минуты. Поэтому ждать она никого не собиралась. Если бы ждал Валера — другое дело. Совсем другое! О, как бы это много значило. Осознал, раскаялся, зарекся впредь — все такое и еще многое разное всякое. Нужное.

Но Валеры не было. А Римма ждать не могла.

Единственное, что она позволила себе — оглядеться. Вдруг идет? Тогда можно было спрятаться в тени за киоском, и посмотреть: будет ждать или нет? Если бы ждал, тихонько выйти, подойти впритык и… Там бы уже нашлось, что сказать и что сделать.

Но короткий, хотя и самый тщательный осмотр улицы и, особенно, темного прохода между домами, откуда мог появиться Валера, ничего не дал. Улица была пустынна — тетеньки с сумками и молодежь не в счет. Из прохода выбежала черная, лохматая собака, вытянула вправо нос и потрусила в сторону рынка.

Ждать не было смысла. Он мог уже пройти через мост. А мог появиться через минут двадцать — если пьян, он на работу не спешил. А с ней не договаривался.

Римма поднялась по лестнице вверх — медленно, глядя под ноги. Берегла каблуки, ступени были обиты железными рейками. И тянула время, стыдно, жалко, таясь от самой себя, тянула время, как вчера, когда возилась одна с солью. А вдруг?

Наверху было страшное искушение оглянуться. Может, все-таки вышел к мосту, идет следом? Но тогда что? Бежать вниз, распахнув полы шубы, как крылья, лететь? Чтобы увидел ее слабость, посмеялся в душе и лишний раз уверился, что вчера был прав? Немыслимо.

Но если идет все же? Топтаться наверху, поджидая его? А сколько топтаться? Вдруг пойдет в магазин, за куревом, за пивом, не увидев ее, или наоборот, увидев и нарочно? Пусть, мол, постоит, помучается, раз уж такая терпеливая.

Римма пошла по мосту, длинному, как стена небоскреба, не оглядываясь. Сердилась на себя, почти бежала, дробно стуча каблуками. Даже на ветер внимания не обращала, который здесь, наверху, дул прямо и мощно, тянул плечи к ушам, влетал в шубные щели ледяными иглами.

Шла и отчитывала себя.

Потеряла голову — дура. Не хватало бегать вверх-вниз. Оглядываться, искать, надеяться. Хватит! Не ждет и не надо. Если ему сейчас не показать, что без него прекрасно можно обойтись, если не поставить на место и не вернуть его обычное к себе отношение — бегать ей, ждать и унижаться вечно.

Да, без Валеры ей плохо. Очень плохо. Она до того привыкла к его постоянному присутствию в своей жизни, к тому, что он всегда под рукой и всегда делает то, что ей нужно: скрипит порой, но делает, что жизни без него совсем не представляла. Ладно, на работе — тут еще можно поменяться, как-то справиться. Но без их вечеров, без кроссвордов, без разговоров — а никому так Римма не доверяла подробности своей жизни, как Валере, — без их недлинных, но таких особенно долгожданных встреч, как жить? Никак.

И все же нельзя показать ему свою слабость. Вот именно для того, чтобы все это сохранить, нельзя. Оно если на чем и держалось, так на ее характере, на ее умении все правильно выстроить и держать в том самом виде, который единственный имел ценность и смысл.

А отпусти она его — все рухнет.

И то, главное, тоже станет ненужным. Потому что оно не само по себе, вместе, и лишь будучи вместе, имеет право на существование. В отрыве же — собачья свадьба, и только. Тьфу.

И хотя Римма лукавила, так рассуждая, и, думая о главном, чувствовала, что без него ей прожить будет так трудно, что она в душе почти на все готова, лишь бы его сохранить — любой ценой сохранить, — все же она продолжала себя так настраивать.

Не поддаваться. Не показывать слабости женской. Вообще никакой. Выдержать характер. Чтобы понял, каково это — пренебрегать ею и ее просьбами. Чтобы осознал и приполз первый. Только так. Чтобы первый — он. И никаких послаблений. Ни в чем. Никогда.

Но в конце моста Римма не выдержала, оглянулась.

И когда спустилась вниз и шла уже по дороге, оглянулась снова, не идет?

Не шел. На голой спине моста его одиноко шагающую фигуру она заметила бы издалека.

И Римма, впадая в ярость, побежала дальше одна. И ругала по пути себя, Валеру и всех подряд, кто попадет на язык, так бешено, что и дороги не заметила, и мимо всех заборов-собак пробежала, и опомнилась только тогда, когда увидела перед собой ворота проходной.

Пришла.

Через главный вход не стала заходить. Не хотела даже через дверь видеть Светку, и вообще никого. Может, Валера уже там? И пусть. Пришел — что ей за дело? Никакого.

Римма обошла котельную и вошла через заднюю дверь. Сразу же поднялась наверх, в лаборантскую. Теперь, пока Валера не повинится, она в дежурку ни ногой.

В лаборантской сидела Жанка, улыбалась приторно. Видно, ждала Римму и слышала, как она идет.

— Ты одна, без Валеры? — спросила Жанка, улыбаясь совсем уж медово — до тошноты.

Все уже знала, стерва! Видно, Михалыч днем наболтал, помело это старое. Конечно, будет он молчать. Во всех подробностях доложил. А зная про вражду между Риммой и Светкой, подробностей этих не жалел. Еще и от себя добавил, по привычке своей пакостной. Потешил дур. Хитрый. Надеялся, что от Светки что-нибудь перепадет. А что ему надо? Известно, что: грабли свои сунуть, куда не следует. Светка и так не откажет! Знаем, куда она бегает, когда муж в загранке. Все знаем.

— Одна, — ответила Римма.

Жанка подождала: может, еще чего скажет? Не дождалась. Оглядела Римму с ног до головы.

— Какая шуба у тебя! — сказала она в сто тысячный, наверное, раз. — Сколько ты, говорила, она стоит?

— Миллион, — ответила Римма, раздеваясь.

— Хм, — расплылась в улыбке Жанка.

Глаза ее ощупывали Римму, оставшуюся без шубы и шапки. Римма не торопилась садиться, ходила взад-вперед, останавливалась, поворачивалась и так, и сяк, позволяла себя ощупывать. Пусть смотрит. Бояться нечего. Наоборот. Черный, с золотой вышивкой, свитер охватывал ее вызывающе туго, округляя грудь и утончая талию. Да, у нее была талия! Не то, что у этой колоды, Жанки, одинаково прямоугольной со всех сторон, как холодильник. Правда, и Светкина фигура еще сохраняла гитарный силуэт — хотя и слегка стесанный сзади. Но Римма была подбористей, круче, легче. Узкая шерстяная юбка обвивала ноги, как трико, и делала ее стройнее и моложе. Прическа — неувядающий сессон, идеально ей подходила, аккуратная, волосок к волоску, цвета спелой вишни. Римма была в парикмахерской на прошлой неделе. Ну, не к чему придраться, при всем старании! В порядке женщина, так и доложи подруге. И завидуйте вволю, чешите языки, авось когда-нибудь до корня счешете.

А что с Валерой поссорилась — так это для разнообразия. Милые бранятся, только тешатся. При настоящих чувствах только так и бывает, чтоб вы знали.

Жанка хотела поговорить про Валеру, хоть что-нибудь выведать. Римма сухо расспрашивала про работу: правда ли, что соли накололи отбойниками, навезли в котельную, какой фильтр в работе, когда новый надо делать, когда засыпали соль, — не давала Жанке никаких шансов. Энтузиазм в глазах той усыхал, как выброшенная на песок медуза, лицо становилось постным, хотя улыбочка так же была растянута на широких, лоснящихся жирным кремом щеках.

— Михалыч на Валеру ругался, — подъехала она с другой стороны. — Бросил, говорит, вчера Римму, даже носа не показал. Римма, говорит, злая была, не подступись!

— А Михалыч как что, сразу ныть, — засмеялась Римма. — Вечная плакса. Сколько помню, одна и та же песня. Хоть бы другое что придумал!

Жанка, навострившая было уши, снова разочарованно обмякла на стуле. Ничего Римма про Валеру не говорила. Ни одного словечка не бросила.

Хотя и то, что не говорила, тоже кое-что значило!

Римма это поняла и исправилась.

— А Валера свое отработает, — сказала она самым беззаботным тоном, никуда не денется.

У Жанки радостно дрогнули веки — поняла намек.

Хотя зачем намеки, когда все и так всё давно знали?

Ничего нового.

А если Римма так смело говорила, значит, все у них с Валерой нормально. Поживиться нечем. Светка будет разочарована: так хотелось потоптаться на Риммином горе. Увы, нет горя. Должно быть, помирились вчера. И Римма такая довольная, как на зло!

Жанка вздохнула. Но Римму оглядывать не перестала — машинально.

Римма, переодеваясь, сняла юбку, оставшись в плотных шерстяных колготах — вылитая гимнастка. Жанка, незаметно для себя, любовалась ею — хороша женщина. Как ей так удается сохраняться? Полтинник уже, а она как малолетка. Жопка так и торчит — уголком. Не ест ничего, что ли? Или тайком в спортзал бегает, чтобы любовничку угодить? Ну, так и угождает, потому как Валера никого, кроме нее, знать не хочет. Сколько их развести пытались за все эти годы, сколько клиньев вбивали — бесполезны те старания. И понятно, почему. Такую-то кралю кто бросит? Никто.

Жанна встрепенулась, сообразив, что предает невольно Светку, и стала искать в Римме недостатки. Знала, куда смотреть: шея, глаза, руки. Но шею Римма прятала под высокой горловиной свитера — до подбородка. Глаза за очками, век почти не видно, но Жанка знала, что и там у Риммы ничего не виснет, не дрябнет, натянуто все, как у молоденькой. И то, с молодым-то мужиком! Будет кожа свежей, и никакие кремы не нужны. Руки, да, немножко были рабочие, не кабинетные. Но руками работали все, дома на кухне, в ванной, тут, в котельной, это уже привычное, это у всех одинаковое.

Хотя ногти у Риммы все равно наманикюренные, в модных фигурных рисуночках.

Сколько денег пошло на эти рисуночки?

Кокетка.

Опять же, есть для кого кокетничать!

Римма надела трикотажные штаны в обтяжку, носки, натянула толстую кофту, поверх нее — меховую безрукавку. В лаборантской было холодно — Жанка отсиживалась днем в дежурке, здесь свой обогреватель не включала. А к ночи станет еще холоднее.

— Хочешь, включи обогреватель, — сказала Жанка заботливо. — Знаешь, где стоит.

Римма не ответила. Добрая какая! А если проверка? Сейчас все помешались на этой экономии, запросто могут нагрянуть. Бегай потом с этим обогревателем, не знай, куда прятать, раскаленный-то. Лучше уж так. Батареи были почти горячие, как-нибудь обойдемся.

Она присела к столу, стала заполнять журналы.

Жанка встала, качнула стол.

— Пойду я тогда.

— Ага, — кивнула Римма, не поднимая головы.

Иди, змея, небось, подруга уже заждалась. Извелась вся от нетерпения, новостей дожидавшись. А никаких новостей нет! В Багдаде все спокойно, так-то.

Ох, как бы они радовались, если бы Римма случайно проговорилась! Праздник был бы величайший. Не обломилось попраздновать. Жанка, конечно, будет догадки строить, этой сладкой конфетки она себя не лишит. Но догадки — это мелочь, не добыча, на них долго не протянешь. А как могли бы попировать — бурно.

Не удалось, да.

Бедные.

А это они еще про Любку не знают! А узнали бы, да плюс про Валеру что-то более определенное — все, заводи баян, начинай гулянку. Всей деревне радость на годы вперед. Эдаким можно питаться без устали — никогда свежести не потеряет.

Жанка надела голубенький пуховик-балахон, сразу увеличившись вдвое. Натянула самовязаную шапку-горшок, влезла в черные старушечьи войлочники. Не была бедна — одевалась так из скупости. Понятно, почему Светка с ней сдружилась: не соперница.

— Внизу передать что? — невинно спросила Жанка, топчась в дверях.

Римма чуть не послала ее. Сдержалась: этим она сразу выдаст себя, Жанка чего-нибудь такого и ждет. Нельзя.

— Сама скажу, — ответила Римма спокойно.

Она окинула взглядом похожий на снежную крепость силуэт Жанкиной фигуры, едва заметно дрогнула носиком: ну и чучело.

Жанка заметила, поняла, — улыбочка исчезла, как содрали пластырем.

— Пока, — бросила она, не глянув на Римму.

— Пока, Жанна! — пропела ей вслед Римма.

Победа! То-то будет беситься.

Пусть бесится.

Оставшись одна, Римма отложила журнал, огляделась.

Налезающие со всех сторон белые клетки стен. Черные, даже за тюлем, квадраты окон. Пол в коричневой плитке, как мертвая земля. Узкие скелеты шкафов. Нищие плакатики календарей. Дверь в дальнем углу железная.

Тюрьма.

И сколько ей в этой тюрьме сидеть?

Хорошо, цветы повсюду, хоть что-то для глаза спасительное. Римма проверила землю у ближних — полита. Жанка постаралась, молодец. Цветы любили все, это было единственное, чего не касалась вражда и многочисленные локальные войны. Мужики могли не поливать, при них бы все высохло, им все равно. Они только ломать горазды. Женщины понимали: цветы — это жизнь, а жизнь надо поддерживать. Всегда и везде. Своего спасения ради.

Но цветы цветами, а как дальше-то жить?

Одной!

Надо было чем-то срочно заняться. Сидеть, смотреть на стены и думать — через полчаса завоешь.

Выждав минуть десять, Римма пошла вниз. У нее были прямые обязанности и именно их она собиралась исполнять. Жанка наговорила — это одно. А пока сама все не проверишь, толку не будет.

Пройдя мимо фильтров и дойдя до первого котла, который ревел по-паровозному и стучал трубами — опасно для непосвященных, — Римма остановилась.

Дальше, то есть в дежурку, ей идти нельзя.

Задрав голову, она изучила показатель уровня воды в деаэраторе. Громадная цистерна деаэратора была поднята под самый потолок, уровень находился там же, и в полутьме плохо освещенного зала надо было очень пристально всматриваться, чтобы не ошибиться в определении показателей.

И Римма всматривалась, очень долго всматривалась.

И боролась с искушением.

Дверь дежурки, из которой лился свет, рядом. Надо было только сделать пять шагов назад, чтобы через нее заглянуть в дежурку. Римма, решив поначалу не унижаться подобной ерундой, сама не заметила, как отошла назад — оттуда уровень лучше был виден — и, будто бы случайно, по привычке, покосилась на дверь.

В дежурке все были в сборе. Жанка сидела у стола, спиной к выходу. Она подняла голову и слушала Светку, которая что-то рассказывала, застегивая шубу. Шуба сегодня на Светке была из нутрии, не новая, но для работы сойдет.

На своем месте, лицом к приборам, сидел Валера с каменным лицом. Смотрел перед собой. Выражение его лица порадовала Римму. Не весел, что хорошо. Может, задумался о чем надо?

Сбоку от Валеры, как обычно, свесил нос в телефон Костик. Рядом с ним стоял напарник Светки Славик Байков, тридцатилетний холостяк, рубаха-парень, который с большим удовольствием составлял компанию Светке и Жанке, когда у тех возникало желание выпить водочки и закусить вкусно. Славик, работавший в котельной год с небольшим, мгновенно сошелся с обеими дамами и, по некоторым данным, кое-что у него со Светкой было. Но что, точно никто не знал. На вопросы мужиков Славик загадочно, но твердо молчал, а Жанка, понятно, подругу не выдаст. Но Славик молчал не просто так, а значит, значит…

Вдруг Славик что-то сказал и засмеялся, открывая белые, ровные зубы прирожденного весельчака. Вскинул нос и Костик, улыбнулся робкой своей лисьей улыбочкой. При этом он посмотрел на дверь, благо сидел напротив, — и Римма быстро отпрянула в темноту.

Не заметил?

Костика она не боялась, но выглядеть смешной, кому охота? А она подглядывала, как маленькая, впору самой себя пристыдить. Однако же зайти она не могла, а проверить, что там делается, надо было.

Впрочем, надо ли? Не слишком ли много чести кое для кого?

Послышались нарастающие голоса: смена Светки уходила домой. Римма поспешно отскочила к фильтрам, где ее не могли увидеть. Словно убегала.

Чувство было неприятное, непривычное. Убегать она не любила и не умела. Напротив, всегда первая шла в атаку. А если не хотела видеть кого, то это совсем другое дело: таков был ее выбор. Сейчас же она убегала, и это ей не понравилось. Более того, это ее огорчило сверх прочих иных огорчений! Обычно она спокойно дожидалась наверху, когда Светка и ее свита удалятся, а потом также приходила в дежурку — к Валере и всем остальным радостям жизни.

Сейчас от всех радостей осталась одинокое сидение в лаборантской, фильтры, холод и темнота.

Обзавидоваться можно.

Но с веселящейся Светкиной сменой видеться не хотелось. Врага своего Римма не боялась — было бы кого бояться! Но если Светка увидит Римму под дверями дежурки, она сразу поймет, что разлад в отношениях с Валерой у нее все-таки есть, и сделает выводы. Изучение деаэратора ее не обманет, его можно проверить и позже, это не к спеху. Значит, пришла высматривать Валеру через дверь. И на работу явились порознь…

Что ж, все ясно. Поссорились, голубки!

Позволить понять это Светке ни в коем случае нельзя, поэтому пришлось убегать срочно. К тому же Костик мог сказать, что Римма подглядывала — гаденыш давно ее недолюбливает, и тут бы он не промолчал. И смех их, возможно, над ней, Риммой!

Впрочем, Костик при Валере лишнего себе не позволит, и зря она вообще себя так накручивает.

Но мысли дурацкие лезли в голову, досада, злоба жгли беспрестанно, лишали спокойствия, заставляли бегать по залу, подглядывать, прятаться позорнейше.

Для ее лет, опыта, авторитета так себя вести?

Ужас.

Вот началась жизнь. А все из-за кого? Из-за Валеры.

Ну, ты свое получишь! За все получишь.

Стоя за толстыми цилиндрами фильтров, Римма видела, как уходит враждебная ей троица: не спеша, вперевалку, со смехом и шумом. Веселятся. Как и положено людям, отбывшим смену и уходящим домой. Все у них хорошо, всем довольны, мир и порядок.

Везет же этой Светке! Такого напарника отхватила. Точно что-то у них есть, не зря она такая веселая.

А Римма прячется. От них, от Валеры, от Костика — ото всех. Дожила.

На миг Римму охватило желание забежать в дежурку, поднять крик, удариться в слезы, вызвать ответную реакцию, найти какие-то примиряющие обоих слова и покончить с этой неестественной, дикой ситуацией. Дикой и для нее, и для Валеры — она видела, с каким лицом он сидел.

Но как побежишь? А если нарвешься на вчерашний прием? Поведет своей каменной рожей, буркнет что-нибудь равнодушно-презрительно? И что тогда? Пошла вон? А при Костике он особенно будет марку держать. Мужики они идиоты такие. Как это — дать слабину при другом? Да ни в жизнь!

Попросить Костика выйти, чтоб не мешал? Позвонить ему на мобильный и попросить?

Глупость. Он-то выйдет, а толку? И Валера может вызвериться — даже один на один. И появление Риммы он без труда свяжет с выходом Костика: нарочно подготовилась, ага. А значит, можно чувствовать себя хозяином положения. И Костик после всем разболтает — это уж как водится, в тайне он такие события не сохранит.

И Римма отступила. Поднялась наверх в лаборантскую, закурила, поставила чайник. Нет, первая мириться она не пойдет. И звонить никому не будет ни за что. Хочет один сидеть, брови насупив — пусть сидит. Вольному воля. А он — вольный, никто ему руку не заламывает, и заламывать не собирается.

Дальше Римма вроде как и успокоилась. Решила никуда не ходить — и не пошла.

Умница. Все верно, только так и надо себя держать.

Напившись кофе, накурившись до тошноты, она снова спустилась вниз. Проверила деаэратор. Обычно за ним смотрели операторы, страховали ее. Но теперь она сама смотрела. И черт с ними. Справится.

В дежурку не заглядывала. Что она там не видела? Сидят два охламона за столом, молчат. Веселая картинка. Пусть молчат. Надоест молчать — скажут. Но только сами. Не она, нет.

Не она.