Решив никуда не ходить и никого не видеть, Римма не ходила и не видела. То есть, спускалась вниз, смотрела деаэратор, проверяла фильтры — и все. В дежурку даже не заглядывала. Знала, что там увидит: Валера молчит и таращится в приборы, Костик молчит и таращится в телефон. Веселая команда. Пусть веселятся.

Римма занималась своим. Дел ей всегда хватало, особенно при ее любви к делам. Прежде всего, работой. Надо было подготовить новый фильтр, и она готовила. Делала все по науке. Брала из шкафа колбы, доставала солемер, кальций, натрий, серную кислоту, спиртовой раствор, а потом колдовала. Потому что это и было самое настоящее колдовство. Что-то наливалось, смешивалось, проверялось, добавлялось, убавлялось — творилось.

Подготовка воды к работе — дело ответственное. Чтобы в котле, сутками вырабатывающем тонны кипятка и пара, не скапливались залежи накипи и не забивали трубы, воду умягчали и очищали старательно. Во всяком случае, Римма старалась. Она не на глазок и не на язык (как это делала Любка, да и Жанка!), а четко по приборам выверяла показатели фильтров. Возилась иногда долго и никогда не жалела времени на эту возню. Ей нравилось вот что. Колдовала в прямом смысле слова. Ворожила над водой. Словно заговаривала ее. И еще все эти приборы манили ее. Пробирки, реактивы как в школе. Юность то есть напоминали.

Так и ощущала себя юной колдуньей. И напевала что-то невнятное под нос, без музыки, без слов, одним горлом при сомкнутых губах, и не замечала этого, до того увлечена была своей ворожбой.

Она гордилась своим умением. Не великая наука, да. Но не всякий и умеет. Надо научиться. Это не то что в конторе сидеть, бумажки перекладывать. Она сидела, знала. Скука и скука. С утра до вечера бумажки, бумажки — ничего живого. А тут — волшебство. Вода на глазах меняла цвет, запах, становилась другой, преображала малым количеством большее — странно. И непохоже на то, что делали другие. Это и держало Римму здесь. Странность. Непохожесть на остальное. Ведь могла бы давно уйти, главный инженер постоянно в контору звал. Она внимательная, ответственная, в котельной составляла все табели и вела за начальника текущую документацию, справилась бы и в конторе. Легко.

Не хотела. Тут было интереснее. Живее.

И всегда было чем заняться с охотой.

Но, сделав фильтр и все прибрав, Римма села и уже не знала, что делать. Обычно всегда знала и даже не задумывалась о том, знает ли. Просто одно шло за другим, словно перетекая из одного способа существования в другой, а она легко и привычно плыла в этом течении, только успевая приноравливать к изменениям потока те или иные части своего дисциплинированного тела.

Теперь же ничего вдруг не нужно было. Точно и ее вдруг не стало. Точно то, чем она жила, ушло себе дальше, утекло стороной, а она осталась ненужная.

Римма, чтобы хоть чем-то заниматься, поужинала без аппетита, по времени только. Кофе, сигарета, конечно. Прибралась. Полила цветы. Потом взялась читать. Читала она исключительно детективы. Классику не любила — длинно. Любовным романам не доверяла — все придумано. А вот детективы, вернее, суровые мужские боевики, набитые доверху кровавой кашей, читала пачками. Благо этой продукции сейчас хватало даже в библиотеках. Римма что брала там, что сын скачивал из Интернета — без чтения не оставалась. И Валеру снабжала, специально для него всегда носила книжечки. Вот, Валера, почитай, будь любезен.

Свинья неблагодарная!

И ведь даже спасибо не говорил. Вообще никогда не говорил! Не приучен был, дворовый. Ему «спасибо» сказать — наверное, шар земной треснул бы.

Ладно, она и не просила. Не в словах дело — в поступках. И вот поступил. За все, что она делала. Отблагодарил так отблагодарил. Спасибо тебе, Валерочка, твоей благодарности никогда не забуду уж точно.

Римма пробовала читать — не шло. Мысли сбивались на вчерашнее, на сегодняшнее, на то, что внизу, в дежурке, и книга не читалась, только была перед глазами лишней докукой, мучителем.

Она не сдавалась, сдвигала брови, вчитываясь в текст, напрягала воображение, рисуя себе картинку того, что описывалось в книге, и видела перед собой лицо Валеры, его неподвижный взгляд, подбородок, ушедший в грудь, слышала его голос, медлительный и веский, даже запах его ощущала, с вечной кислинкой пота, — какая там книжка?

Она помучилась и захлопнула — бесполезно.

Какое-то время смотрела фильм на планшете. Тут картинка двигалась без помощи воображения, слышались голоса, менялось действие, немного отвлекало. Но немного. А стоило чуть забыться — и все. Поехало по новой. Лицо, глаза, подборок, голос…

Римма позвонила дочке, надо было с кем-то срочно поговорить.

Позвонила бы Любке, но с Любкой теперь какие разговоры. Кончилось с Любкой.

А, и не нужно. Раз такие речи: «злая ты», говорит, то и разговаривать с ней не о чем. Вернулась к своему Вовчику — на здоровье. Только уж спасибо за науку. Теперь, когда он напьется и с кулаками полезет, ты ко мне не беги, нет. Хватит. Неси свои сопли кому-нибудь другому, от меня отстань. И слушать не буду. И спасибо, что избавила. Благодарю.

Дашка была уже дома, только что поужинала. По голосу довольная, усталая. Труженица.

— Как Алеша? — спросила Римма.

— Хорошо, — рассеянно ответила Дашка.

Ей как раз что-то говорил Денис, и ей важнее было услышать мужа, нежели то, что говорила мать.

Римме стало обидно. Дашка же знала, как любила она все подробности про внука. А тут: «хорошо» и все. Как отстань. Ну да, Денис же важнее.

— Завтра ко мне Алешу привезете? — спросила Римма.

— Ты же с ночи будешь, мама, — ответила Дашка.

Точно так же, как говорил Денис.

Римма разозлилась с ходу.

— Так что я мертвая с ночи этой буду? — закричала она. — Как будто я Алешку не досмотрю, если с ночи.

— Мама! — с досадой, как показалось Римме, проговорила Дашка. — Ну что ты шумишь сразу? Мы просто хотели, чтобы ты отдохнула.

«Мы», — отметила про себя Римма.

— Ты все-таки не молоденькая уже, — продолжила Дашка, взяв шутливый тон. — Поспи, отдохни…

— Ладно, — перебила ее Римма, не приняв ни тона совершенно дурацкого, ни объяснений. — Не хотите везти, не надо. Сами справляйтесь, раз такие умные.

— Ну, ма-ама! — умоляющей протянула Дашка.

Римма нажала кнопку отбоя, едва не отшвырнула мобильник.

Не отшвырнула: не дома, у себя на постели. Кругом — голая плитка, бетон, экран треснет сразу. А телефон дорогой, подарок Дашки и Дениса на день рождения, надо беречь.

Хотя очень хотелось брякнуть его об пол! Именно потому что подарок.

Сдержалась. Это уже — клиника. Нельзя. Не в телефоне ведь дело. Не в нем.

Подождала, не перезвонит ли Дашка.

Не перезвонила. Небось, переглянулись с Денисом, он изрек что-нибудь умное. Может, и посмеялись еще.

Ладно. Посмеетесь мне. Все посмеетесь.

Римма, чтобы сменить настроение, позвонила матери. Был уже десятый час, поздно. Но надо было услышать хоть кого-то по-настоящему близкого.

Вызов шел долго. Мать была или далеко, или никак не могла нажать нужную кнопку на мобильном. Смотрела и мучилась: ту, не ту? Недавно только научилась пользоваться, все боялась, привыкала.

— Да-а? — наконец послышался ее слабый голос.

У Риммы сквозь холодный пласт скопившейся на всех злобы просочился теплый ручеек первый за день.

Все-таки голос матери — без него не обойтись в этой жизни.

— Мама, привет, — сказала Римма весело.

Мать не хотелось огорчать своими настроениями, та болела: мучило давление, сердце лучше не трогать. Просто послушать голос, погреть ладонью трубку достаточно.

— Здравствуй, доченька, — тихо обрадовалась мать.

— Как ты? — спросила Римма.

— Хорошо, — ответила мать.

Не любила обременять окружающих, и Римма от нее научилась.

Впрочем, иногда и жаловалась, когда совсем уж худо было. Но редко.

— Как давление? — спросила Римма.

— Нормально, — ответила она поспешно.

Римма подождала: бывало, мать сообщала подробности. Верхнее, нижнее, какая таблетка от чего помогла…

Не сообщила. Слаба была, Римма чувствовала. Оттого и не отвечала долго. Наверное, был приступ.

И Римма знала, что этот приступ могло вызвать. Вернее, кто. Отсюда и поспешность быстрее защитить, спрятать, укрыть.

Сколько можно!?

До смерти, видимо. Да.

— Витька заходил? — спросила жестко Римма, отбросив неуместную свою веселость.

— Заходил, — секунду поколебавшись, ответила мать.

Умела — соврала бы. Но врать она не умела. И потому призналась неохотно.

— Опять денег просил? — спросила Римма, стараясь говорить спокойно.

— Почему денег? — возразила мать. — Он мне молока принес, хлеба…

— За твои же деньги? — перебила Римма.

— Римма, ты же знаешь, он сейчас без работы…

— Да он всегда без работы! — выкрикнула Римма.

— Зачем ты так, — тихо, но упорно отбивалась мать. — Он в последнее время хорошо себя ведет. Вчера трезвый пришел. Побритый, одет чисто.

— Это только вчера! — отрезала Римма. — Потому что деньги на водку нужны.

— Римма, что ты! Он же твой брат, — доносилась из трубки слабое, беззащитное. — Добрый…

У Риммы похолодело внутри.

Одно и то же всегда!

Виктор — ее младший брат, шесть лет разницы в возрасте. Последние двадцать лет он пил беспробудно. Потерял жену, дочку, дом. Работу бросал многократно. А был хорошим автомехаником, говорили — золотые руки. Все было в свое время: квартира, достаток, семья. Ничего не осталось, кроме жажды. Его спасали, носились с ним, лечили, и сколько Римма положила сил на это дело! Бесполезное, как оказалось. Витя был добрый, слабый и терпеливый, как все увлеченные алкоголики. Он безропотно вверял себя врачам, шарлатанам, бабкам — пожалуйста. Пусть спасают. Пусть мать и сестра будут довольны. А потом пил дальше. Ничего его не могло остановить. Римма давно плюнула, возненавидела и перестала знаться. Но мать было жалко, из-за нее некую видимость связи с братом и поддерживала.

А мать всегда была на стороне сына. Если бы нужно было, отдала свою кровь, свой спинной мозг, головной до последней капли. Но это не требовалось, да и не помогло бы, поэтому отдавала почти всю скудную пенсию медсестры этому пропойце, все, что могла.

И изо всех своих слабых сил защищала его перед миром непоколебимо.

Ох, как это Римме надоело.

Но давить на мать, делать только хуже. Она ведь от него — от Витьки — не откажется. Это Римма давно поняла и смирилась. Но мать было жалко иногда до боли, до ненависти к ней: зачем терплю из-за тебя эту жалость, мучаюсь, когда тебе — вам — это совсем не нужно? Когда ты все равно стелешься перед своим уродом, проплакав перед этим ночь, неделю, и будешь стелиться, и никогда это не кончится?

А я чем виновата, чем это заслужила вместе с вами, бесконечно слабыми, бестолковыми и безжалостными людьми?

Чтобы не терзать сердце, свое и матери, Римма заговорила о другом.

— Завтра зайду к тебе, — сказала она. — Что принести?

— Да… не надо ничего, — ответила мать. — Все есть. Что надо было, Витя купил.

— Ладно, я придумаю, — не слушаю про Витю, перебила Римма. — Конфет, пирожных — чаю попьем.

— Попьем, доченька, конечно, попьем, — обрадовалась мать.

Не конфеткам, конечно, обрадовалась — тому, что Римма от «Вити» отстала. И Римма эта поняла, и было обидно, но, решив больше не расстраиваться и не возвращаться к больному, она заговорила дальше.

— Ветчины тебе возьму, куриной, нежирной. Творога хорошего, с рынка. Для сердца полезно. Рыбки свежей.

— Ну, с рынка зачем? Дорого… — доносилось слабое.

— Масла еще, — вспоминала Римма. — И сливочного, и оливкового куплю. Для сосудов хорошо.

— Ну, зачем это все, Римма?

— И фруктов, — продолжала деловито Римма. — Что лучше, мандарины или груши?

— Римма, не надо, — молила мать. — Лучше детям купи, Даше, Алеше…

— Хватит детям, — отрезала Римма.

— Но дорого же!

— Куплю и мандарины, и груши!

Римма словно мстила кому-то, «бросая» одно за другим свои предложения и преодолевая слабое сопротивление матери. И мстила, наверное, да. Кому за что. Толику за жадность. Дашке — за пренебрежение. Любке — за «злую». Валере — что бросил ее вчера, такую щедрую и бескорыстную. Матери — за «Витю». Мстила всем сразу и чувствовала какое-то болезненное облегчение, хоть такое.

Она всегда, конечно, что-то покупала, когда шла к матери. Но без этого пугающего размаха, а мать пугалась, и уже изнемогала, и просила пощады.

— Винограда надо бы еще, — вспоминала Римма.

— Зачем столько всего? — возражала из последних сил мать, раздражая, впрочем, своим упорством. — Ну, куда мне одной? Пропадет.

— И яблок! — непреклонно вставила Римма.

— Римма…

Спросив еще про лекарства и договорившись, что придет завтра в три, Римма закончила разговор — обоюдное это мучение.

Лучше не стало. Нет. Мать услышала и рада была, что услышала. Но принятая от нее боль — малая часть боли, кроха — лишала спокойствия, наполняла виною, жгла досадой на себя, на мать, на всех.

И еще Валера этот, гад такой…

Валеру Римма увидела. Она спустилась вниз, проверила деаэратор и уже возвращалась к себе, когда услышала звук открываемой двери. Вообще, за шумом котла обычные звуки были неразличимы. Но дверь в дежурку звенела стеклом, когда ее открывали слишком резко, а Валера именно так и открывал: распахивал. Римма услышала этот звон и остановилась как вкопанная.

И медленно всем телом, точно на оси, повернулась.

Она успела отойти уже далеко и вышла из полосы света, отбрасываемого фонарем. Но все равно ее силуэт был хорошо виден. И Валера, выглянувший проверить манометр на котле, увидел — мог увидеть, точнее.

Их разделяло шагов двадцать. Римма стояла за чертой фильтров, не двигалась. Смотрела на Валеру. Тот закинул голову, глянул на манометр коротко. Все там было в порядке, и он уже разворачивался, чтобы идти назад. И в этот миг увидел Римму.

И ничего. Посмотрел, сделал поворот через плечо, четко, как в армии, и ушел. Все.

Она еще постояла, думая, что вот сейчас он, спохватившись, опомнившись, вышагнет из-за угла, окликнет ее, подойдет, заговорит…

Ничего такого. Никто не вышагнул, не окликнул, не подошел. Не заговорил. Ровно и мощно гудел котел, постукивая трубами, словно железными зубами. Тускло отсвечивали синими боками фильтры, равнодушные, как утопленники. Под крышей погромыхивал ветер насмешливо. Из щелей по всему пространству котельной тянуло холодом — бр-р.

Римма передернулась и ушла к себе. Убежала. Снова.

Сидя в лаборантской, думала: может, ей показалось, что Валера ее увидел? Может, он не заметил ее, стояла-то в тени? Не двигалась. Шевельнуться бы надо было, что ли. Знак какой подать. Рукой махнуть. Подпрыгнуть.

Нет, нельзя. Нельзя звать, нельзя признаваться, что нужен, что ждет его, думает, зовет. Надеется. Ничего такого. Пока сам не подойдет — никаких знаков.

Никаких!

Римма постелила на полу в лаборантской. Спать, конечно, в котельной не полагалось, как на любом ночном дежурстве. Хоть в котельной, хоть в больнице, хоть на фабрике. Работа есть работа, а спать — дома.

Но кто же враг самому себе? Если можно как-нибудь урвать пару часов сна, кто же не урвет? И спали, кто как мог. Прятали в укромных местах матрасики, подушки, одеяла, лавки сдвигали, стулья, — кто во что горазд. Но хоть на короткое время, на немножко смежить веки и забыться — это обязательно.

Лаборантки, женщины серьезные, домашние и чистые, устраивались основательно. На пол клали деревянный щит, который скрывался в дневное время за шкафами. На него — пухлый стеганый тюфяк, потом стелили простыню, брали подушку, одеяло из кладовки — хозяйство было устроено с размахом и любовью. Почивали не хуже, чем дома, а то!

Но это если операторы страховали и всю ночь, во время своей смены, приглядывали за деаэратором.

Еще один повод поддерживать здоровую атмосферу в коллективе!

Римма не поддержала. Сорвалась. И теперь ее сон мог только сном называться, но никак им не быть. Потому что примерно каждый час, а желательно чаще, надо было спускаться вниз и смотреть за деаэратором. Уровень прыгал быстро, особенно в морозы, когда котел работал на максимальной мощности. Надо было регулировать напор воды на фильтрах, ждать, пока прибудет или убудет вода, снова проверять уровень, снова регулировать — морока.

И, конечно, если и засыпалось, то на какие-то минуты. Провалишься в тошнотворное забытье под гул котла и бульдозерную вибрацию стен, закрутится в глазах все волчком, замелькают разноцветные пятна — и тут же выхватываешь себя из сладкого, теплого марева, ощутив бешеный, испугом рожденный стук сердца в горле, в висках, внизу живота, и медленно, млеющими ногами идешь навстречу холоду, усталости и бесконечной жалости к самому себе.

Работа.

Но сегодня не работа занимала Римму. Не фильтры и деаэратор. Не сон. Это было так себе. Пока. Ходила вниз, смотрела, прикручивала или откручивала вентили, но думала совсем о другом.

Будет или не будет у нее сегодня с Валерой? Вот что.

Он шел спать всегда первый. Всегда. Привычка не менялась годами, это Римма знала твердо. Какие бы напарники с ним не дежурили — а их за эти годы сменился добрый десяток, он неизменно выбивал себе право спать первым. И никто не спорил — с ним-то поспорь!

Отчасти он поступал так из-за Риммы. Отчасти из-за того, что так ему действительно удобнее: поспать до середины ночи, а потом додремывать в дежурке.

Но кто его знает? Вдруг переиграет? Вдруг у него в голове что-то случилось, как вчера?

И как понять, что же у него случилось?

Операторы спали в столовой на втором этаже. От лаборантской столовую отделяло лишь тонкая стенка — перегородка. За гулом котла звуки различались плохо. Но Римма знала: если Валера придет, она услышит.

До двенадцати спать не ложилась. Валера тоже не уходил из дежурки раньше полуночи — привычка. Одно, следил за приборами, работал. Второе, ждал нужного состояния. Чтобы прийти, сразу бух — и в сон.

Ну, или ждал Римму, если они договорились.

Сегодня не договорились. Сегодня — тьма. Туман.

Полная и абсолютная неизвестность.

Что будет?

Римма курила, смотрела на часы, высчитывала.

Гадала, кто первым придет: Валера или Костик? Что, если Валере вздумается первым отпустить на отдых Костика? Если он решил ее помучить и, кто знает, поиздеваться над ней?

Вообще, это слишком сложно для него, Римма знала. Не так он устроен, что нарочно мучить. Он проще, грубее. Делает — и все.

Но вчера он показал, что далеко не все она про него знает, и уверенность ее сильно поколебалась.

И это тоже мучило.

В столовую никто не шел. Уже и полночь миновала, и четверть часа, мучительного. Никто не шел.

Что за ерунда? От сна они там решили отказаться, что ли? Римма, начиная злиться, сердито полезла в постель. Ну, их всех! Пусть делают, что хотят. Какое ей дело? У нее свои заботы, что ей до других?

В постели было холодно. Деревянный настил защищал лишь от ледяной поверхности пола. Но ветер, который гулял повсюду свободно, как кошка, гнал холод во все стороны, протекал сквозь тюфяк и одеяло, леденил лицо. Римма натянула шерстяную шапочку до бровей, завернулась в одеяло, как в кокон, поверх одеяла накинула старое зимнее пальто — все равно мерзла.

И уже чуть согревшись, услышала: вошли в столовую.

Она рывком выпрямилась, вскинула голову, стащила шапочку с уха — кто?

Грохнуло, лязгнуло оглушительно.

Валера.

В столовой, в которой днем обедали операторы и слесаря, с обеих сторон длинного стола стояли широкие деревянные лавки. Ночью их составляли вместе, клали на них узкий тюфячок, подушку — получалась постель. Тюфяк и подушку хранили в кладовке, на антресолях, подальше от глаз начальства. Накрывались старыми шубами и бушлатами, их много весело на гвоздях, вонючих, как собачьи шкуры. Но в мороз сойдет.

Валера с размаху бабахнул лавкой о пол, с визгом и скрежетом сдвинул стол. Костик, конечно, действовал бы тише. А Валера грохотал всегда. И не замечал этого. Римма и рада была бы подумать, что он гремит нарочно: зовет ее, приманивает. Но не стала себя обманывать. Он всегда так. Привычка. А привычки не замечают. Обычно и она не замечала, тоже привыкла. И даже ждала, когда загремит. Тогда можно идти.

Но сегодня…

Что сегодня?

Вот Валера установил лавки, стукнул дверью — пошел за тюфяком и подушкой. Римма лежала, слушала. Ждала. Сама не знала, чего. Но ждала.

Валера вернулся, стало тихо. Не гудел бы котел, было бы слышно, как стелет тюфяк, как укладывается. Наверху перегородка на метр не доходила до потолка, при неработающем котле каждый шорох можно было слышать. Тогда даже не повышали голос переговариваясь. Но сейчас котел, подобно морскому шторму, властно поглощал все звуки, и Римма лишь догадывалась о том, что происходило за стенкой.

А там не происходило ничего. Тихо было, и все. Пусть бы шум, грохот, лязг — все лучше.

Нет, ничего. Валера, конечно, улегся, а что ему еще делать. Он спать пришел, вот и спал. Лампочку не зажигал, Римма наверху заметила бы свет. У нее-то свет горел, ночник она оставляла включенным. И Валера видел. Но ночник в лаборантской горел всегда, это не было ему знаком.

Неужели будет спать?

Римма подождала десять минут, двадцать. Полчаса.

В столовой было тихо.

«Не может быть, чтобы спал, — думала она. — Знает же, что она ждет!» Не может не знать, не настолько же он глупый. Он вообще не глупый, порой поражает своими мыслями. Надумывает долго, но если что скажет — удивишься. Нет, не глупый он. Грубый, да. Но с ней даже вполне нормальный. И руки знает, куда деть, и тело свое громадное ворочает правильно, и, главное, слов ненужных не говорит. Здесь его молчаливость только в плюс. Нет, все он понимает. И знает, что думает сейчас она, не зря они столько лет вместе.

И что же, спит?!

Римме стало жарко. Горячо, как в печке. Сбросила с одеяла пальто, все равно было жарко. Лежала на своем щите, как на жертвенном огне, горела. Пылала просто вся.

И не знала, что делать.

Что?!

Крикнуть, позвать?

Стукнуть в стенку?

Просто пойти — и все?

Она представляла Валеру, лежащим на сдвинутых лавках, на плоском, смехотворном тюфячке. Грязном, фу. Она всегда брала с собой чистую простынь, не могла в такой грязи. Но все другое ее вполне устраивало. Римма вспоминала, как удобно помещались они на этих лавках вдвоем, только теснее прижимались друг к другу. Как сильно и благодарно любило ее это сильное мужское тело. Как ждало ее, обнимало, как скучало по ней по-настоящему. И она скучала по нему, всегда скучала, и сейчас скучала страшно. И не знала, как с этим чувством справиться. И могла лишь молчать, и вслушиваться в звуки за стеной, и ждать.

Но ничего не происходило. Прошел почти час, Валера никак не проявлял себя.

Спал, должно быть. В самом деле спал. Крепко и беззаботно. Выпил накануне и спит. Конечно, выпил. То-то рожа у него была каменная. Она думала, от мыслей. А у него — от водки.

Римма сходила вниз, проверила деаэратор. Уровень опасно поднялся, пока она лежала, слушала дурака. Минут двадцать регулировала воду. Замерзла, обозлилась. Было бы все хорошо, Валера давно бы проверил, вовремя подправил. А теперь — бегай сама, не спи, меряй шагами котельную взад-вперед.

Мог бы проверять Костик — и проверял, когда все было нормально. Но то, когда было нормально. А сейчас — просить у него, унижаться? Видеть, как на этой лисьей мордочке расцветает подленькая улыбка?

Ни за что! Лучше уж самой, лучше не спать вообще, только не унижаться.

Ни перед Костиком, ни перед кем.

В котельной ночью было жутко. У котла, у фильтров — в освещенном месте — Римма чувствовала себя сносно. Но в дальних углах засели черные тени, рогатые, страшные. Ветер шевелил фонарь, махры изоляции, тени ползли по полу, по стенам, висли на потолке. Дышали и стонали со всех сторон трубы, как живые страдающие существа. Слышались чьи-то голоса, шепот.

Римма поворачивалась спиной к темноте, и сзади, с потолка, с углов на нее летело черное, растопыренное, тянуло лапы, когти, — леденел затылок от страха.

Казалось, все упыри и маньяки сбились в этой котельной. Римма бежала к себе — ее настигали, хватали, тянули назад, душили… Она понимала, что сама себя пугает, что вокруг пусто и скучно, и что страхи ее — страхи маленького ребенка, оставшегося в темной комнате. От недосыпа это. От нервов, слабости и одиночества.

Но все равно было страшно — не передать.

Раньше ей все это нравилось. Необычность эта нравилась, загадочность. Колдовское просто место какое-то! Но раньше это было прикрыто плечами Валеры, за которыми Римма не боялась ничего и никого. А сейчас она была одна, и вдруг оказалось, что она пугается собственной тени, и что годы ее и опыт — их как не было, и страшно ей неподдельно, и ничего этого — ни загадочности, ни колдовства — ей не хочется, и нужно было спасаться любым способом, любым.

«Уйду отсюда! — подумала с отчаянием Римма. — В контору зовут, вот и уйду. Или вообще уволюсь».

Она вернулась в лаборантскую, тщетно надеясь, что Валера будет ее ждать.

Сама же с себя и посмеялась. Как это она себе представляла? Вот будет сидеть за столом, покуривать и смотреть, улыбаясь ласково и смущенно одновременно?

Валера?

Смешно.

Подумала еще, проходя мимо столовой, что надо вот взять и войти. Не думать, а просто взять и войти.

Прошла мимо не задерживаясь.

Куда входить? Некуда.

Если бы вошел он, тогда другое дело.

Позвонить мог еще по телефону. Телефон же есть! Стукнуть в стену. Хоть что-то сделать!

А так ничего.

Покурила у себя. Если Валера не спит, слышит запах. Дым через верх перегородки проходит свободно. Может, что-то сработает у него там? Еще была надежда.

Римма легла, закуталась в одеяло. Уже не горела, мерзнуть начала. Лежала, дремала и ждала.

И ничего не дождалась. Все шло, как шло. Снова спускалась вниз, проверяла деаэратор. Один раз столкнулась с Костиком — он вышел посмотреть манометр. В глазах у него появилась растерянность, хотел что-то сказать, но Римма повернулась и ушла. Не стала слушать. Не хотела говорить с трусом. Мог бы прийти наверх, сказать: «Римма, я посмотрю деаэратор, спи». Это просто. Но не для всех. Не для таких мужчин. Такие только способны радоваться чужому горю, тем и живут. Думают, им хуже всех. Может, и хуже. Но говорить с ним Римма не хотела. Ни о чем.

Ночь шла. Гудела, стучала, выла. Валера доспал до полтретьего, ушел вниз; Римма слышала, как хлопнула за ним дверь. Потом пришел в столовую Костик, почти неслышно. Потом было тихо. До утра.

Утром Римма закончила дела, дождалась смены. И сразу ушла домой через заднюю дверь.

Дома пообщалась только с Тишкой, слава Богу. Толик не вылезал, а Сашка спал еще. Римма позавтракала одной овсяной кашей и пошла спать. Ее пошатывало: ночь выдалась непростая. Вспоминать о ней не хотелось, было больно. Очень больно.

Подумала: «И хорошо, что не привезут Алешку. Я хоть высплюсь». И с этой мыслью улеглась в свою благоуханную постель, обняла Тишку и так уснула — хоть бы все чудища мира орали ей в ухо, не проснулась бы.