Зачем она это сказала?

Она сама не понимала, почему у нее вырвалось это слово. Не в ее стиле было так выражаться. Слишком это нереально, по-киношному. Она всегда держала себя в руках и гордилась этим. Но сейчас вырвалось само, она и удержать не успела. И понимала, как это прозвучало. И как воспринял это Сашка.

А с другой стороны, что он хотел? Чтобы она так просто позволила ему ломать свою жизнь? Решил он учебу бросить! Ты сначала получи диплом, а потом решай себе, как хочешь. А если сам этого не понимаешь, то мать объяснит.

Да, крутовато вышло! Как будто шантажировала сына. А хоть бы и шантажировала. Сейчас все средства хороши, чтобы сбить его с неверной мысли. Он вообще упрям, как его отец. Если что в голову взял, не отступит. А раз так, надо самые сильные средства употребить. Тут не до шуток — ребенок в опасности. Надо спасать. А после разбираться, что правильно, а что нет.

Но все-таки слово страшное. Оно ее саму напугало. Умирать она вовсе не собиралась — с чего бы! Но, видно, так внутри все сбилось, так была расстроена — Валера, Толик, Сашка, орхидея, — что вот взяла и ляпнула.

И, странное дело, после сказанного Римма и вправду почувствовала что-то похожее на желание… Нет, не умереть. До этого было еще далеко. Женщина она была здоровая и жить хотела долго — с ее-то умением жить! Но как-то покончить с ситуацией, которая ей не подчинялась и грозила дальнейшими осложнениями, хотелось очень. До того, что готова была на самые крайние меры.

Вот и ляпнула.

Сашку, должно быть, сильно напугала.

И ничего, и пусть испугается. Только о себе думать привык. А ты о матери подумай! Каково ей. Подумаешь по-настоящему, может, и дурь вся выйдет.

Увидев Римму, Алешка от деда перебежал к ней. Дед был не в духе, что неудивительно. Поел и пошел к себе на диван к телевизору. И на Римму не глянул.

Пусть идет.

Римма, завершив дела, приступила, наконец, к главному — к общению с внуком. Этого она ждала с нетерпением, на это было настроено ее сердце, и только суровая необходимость вершения домашних дел держала ее на периферии от счастья.

Теперь оно наступило, счастье.

Подхватив хрупкое тельце внука, Римма потащила его к себе. Алешка вырывался и хохотал: она щекотала ему живот и подмышки, пощипывала затылок, ерошила волосы, целовала и гладила. О, как она любила этого человечка. Его смех, глаза, макушку, его свежее дыхание — все. И как он говорил, старательно копируя взрослых, и как следил за собой, и как смеялся — раскатисто, взрывчато, и как умел вдруг задуматься серьезно — все в ней вызывало умиление и тихии, недоумевающий восторг: откуда это чудо?

Навозившись на постели и сбив покрывало в комок — дорогущее стеганое, ручной вышивки, — они занялись делом: стали учиться читать.

Но Алеша, завладев, наконец, Тишкой, усердия к чтению не проявлял. Он трепал кота, как только что его трепала бабушка, гладил его с силой по голове и ушам, чего Тишка терпеть не мог, хватал то за лапы, то за хвост, и, искренне полагая, что проявляет к Тишке всю имеющуюся у него любовь, доставлял тому неимоверные страдания.

Позвонила по телефону Дашка.

— Ну, как вы там? — спросила она.

— Отлично, — ответила Римма бодро.

— Алешка что делает?

— Читает.

— Молодцы. У тебя в субботу точно получается?

В субботу собрались отмечать день рождения Алеши. И Дашка уточняла, перестраховщица, от мужа научилась, свободна ли будет мать. Ведь с ее графиком не поймешь, когда она работает, когда выходная — все не как у людей.

— Да получается, я же говорила! — подтвердила не без раздражения Римма.

Раздражалась от излишней осторожности Дашки — будто не хотят, чтобы она приходила, перепроверяют на всякий случай. И оттого, что надо было уже Тишку спасать. А то бедный кот царапнет ребенка своими крючками — еще одной беды не хватало. И хотя Тишка ни разу себе ничего такого не позволил, с учетом всего происходящего лучше было судьбу не искушать.

— А папа будет? — спросила Даша.

— Вы же его звали — значит, будет. Если в рейс не уйдет.

— Вы что, поссорились? — спросила дочь.

Дашку, вообще-то, Римма держала на расстоянии. Когда-то они были очень близки. Дочь все секреты матери доверяла с детства. Всех кавалеров, женихов, соперниц — все Римма знала досконально. Но замужество дочери их отдалило. Дашка работала до изнеможения, плюс семейные заботы — когда поговорить? Потом начало сказываться влияние Дениса. Римма заметила, что дочь стала говорить с ней насмешливо, а порой даже и как бы свысока. Словно осуждала за что-то. Римма догадывалась, что Дашка знала про них с Валерой. Нет, сама дочери ничего такого прямо не сообщала, еще чего! Но, может, где-то проговорилась, может, в разговоре улыбкой дала понять: да, мол, есть. Но Дашка знала, как мать относится к отцу. Пока была молода, держала сторону матери. Но потом, сама став женой и матерью, изменила свое мнение, и Римме это мнение отнюдь не нравилось. Поэтому она перестала излишне нежничать, проявляя лишь должную заботу, но не более. С виду все оставалось как прежде, но что-то было неуловимо нарушено — и разрушалось дальше. А что делать? Жизнь.

— Денис уже твой наболтал? — догадалась Римма.

— Мама, ну, что ты сразу!.. — засмеялась неловко дочь.

— Слишком он у тебя любопытный, — отрезала Римма. — До всего дело.

— Значит, поссорились, — подытожила Дашка. — А за что?

— За то!

— Ну, расскажи!

— Не о чем рассказывать.

— Ну, мама!

— У тебя перерыв, что ли?

— Нет пока никого. Скоро набегут.

Римма коротко пересказала суть семейного конфликта. Главное, на что упирала — на решение Сашки бросить институт. И на неожиданное согласие отца.

— Да что ты! — ахала Дашка. — Чтобы папа так?

— Вот тебе и папа, — мстительно заметила Римма.

— Да… Мне Сашка и раньше говорил…

— Про что? — насторожилась Римма.

— Ну… про учебу… Что бросить хочет.

— И ты мне ничего не сказала? — изумилась Римма.

— Но он же так, несерьезно, — спохватилась Дашка.

— Несерьезно! — взбеленилась Римма. — Все вы несерьезно. А он — ты бы послушала его! Говорит, не тяну, не хочу, не буду. Не мое, мол, зачем мучиться. И надумался уже бросать по-настоящему. Ты сестра старшая, чего ты с ним не поговорила?

— Но я же не думала, что он серьезно, — взмолилась дочь, видя, что дело оборачивается таким образом.

— Не думала она! — перебила Римма. — Надо думать, Даша! Самой думать. А то Денис за тебя скоро все решать будет. Какие трусы, какие лифчики носить.

— При чем тут Денис!?

— При том!

— Ой, ко мне клиент, — зашептала Дашка. — Все, мама, пока, не могу говорить. Алеше привет…

— Пока, — неохотно закончила разговор Римма.

Дашка или схитрила, или и вправду люди зашли, убежала от разговора, от ответственности. Вот все они так! Это же надо: знала и молчала. Как будто мать враг ей. Совсем от семьи отбилась. Зять ей рот закрыл, всезнайка этот, раньше бы сразу к матери прибежала, а теперь — молчок. Слишком стала самостоятельная. Как деньги просить на то, на это — так мама, дай. А помочь когда надо, до этого додуматься не могла.

Римма разозлилась на дочь так, будто та виновна во всех их бедах сразу. Добра была с ней слишком, вот что. Жалела сильно, баловала. Вот и получила. И Сашка такой же. Маменькин сынок. Говорят, из таких самые жестокие дети и вырастают. О себе только думают. Люди никогда не ошибаются.

Отобрав у Алеши кота — Тишка голубым пламенем мелькнул у пола и пропал, — Римма занялась с ним чтением. После разговора с дочерью голос ее стал строже, и Алеша, чувствуя смену настроения бабушки, читал, старательно и громко проговаривая слова.

— Муха, Муха-Цокотуха, позолоченное брюхо… — читал он медленно, чуть буксуя, но почти чисто.

— Угу, — одобряла Римма. — Дальше.

— Бабушка, а что такое «цокотуха»? — отвлекался Алеша.

— Цокочет значит, — поясняла Римма. — У нее каблучки на туфлях, и она ими цокочет. Цок-цок-цок.

— А разве у мух бывают туфли?

— В сказках бывают. Читай дальше.

Алеша читал:

— Муха по полю пошла, муха денежку нашла…

Он подымал нахмуренный вниманием лоб.

— А где она денежку нашла?

— В поле и нашла, — объясняла Римма. — Читай.

— А денежка большая?

— Читай, Алеша! — говорила Римма. — Узнаешь.

Читали дальше, преодолевая многочисленные вопросы Алеши, как барьеры на пути. Оба вскоре устали, и Римма рада была бы отменить занятия. Но надо еще позаниматься счетом — на этом Денис всегда настаивал отдельно — поэтому Римма, хоть и неохотно, приготовила палочки и большие пластмассовые цифры.

Неожиданно позвонила Любка, отвлекла.

— Чего не спишь? — спросила ее Римма.

— На работе выспалась, — засмеялась Любка.

— Утомилась на соли?

— Не, мы быстро накололи. Мои мужики как взялись в два лома долбать — за час управились.

— А у котла кто сидел?

— Ктоцкий, — снова засмеялась Любка. — Я смотрела, что там сложного? Три прибора, два вентиля.

— Достала эта соль. Если нам опять сегодня долбить, я уволюсь к чертовой бабушке, — заявила злобно Римма.

— Нет, не придется! Я с утра тоже начальнику на мозги накапала. Так он зашевелился. Жанка звонила, говорит, привезли откуда-то два отбойника, накололи соли, навезли в котельную — теперь никакой долбежки. Бери и засыпай.

— Могут, если захотят, — проворчала Римма.

Что соль колоть не надо — хорошо. Это, значит, правильно она вчера Филимонова проработала.

Но, с другой стороны, это могло бы помирить их с Валерой. Уж сегодня он на соль пришел бы! Ночью работают только они втроем, слесарей-помощников нет, и Валера в любом случае взялся бы за лом. А так — не надо. Значит, может дальше отсиживаться в дежурке, и повода его выманить оттуда нет.

Римма расстроилась. И хорошо, и плохо.

Трудно угодить человеку.

— Римма, я тебе что-то сказать хочу, — вдруг каким-то незнакомым, таинственным голосом заговорила Любка. — Очень важное.

— Говори, — заинтересовалась Римма.

«Про Валеру», — стукнуло сердце.

Стало тревожно — что еще такого хочет сообщить ей Любка? Нашел он кого, что ли? Донесли уже?

— По телефону неудобно, — так же таинственно сказала Любка. — Давай встретимся.

— Ну… — глянув на доверчивую макушку внука, на миг замялась Римма. — Давай. А когда?

— А прямо сейчас выходи. Можешь?

— Да хоть про что ты рассказать-то хочешь? — не выдержала Римма.

— Ну, давай при встрече! — взмолилась Любка.

— Давай, — согласилась, не скрывая раздражения, Римма. — Через двадцать минут?

— Ага. На нашей остановке.

— Хорошо.

Положив трубку, Римма задумалась. Валера что-то натворил, сомнений нет. Что? С какой-то бабой связался? Кто его знает, может, и появилась какая, он безвольный, могли дружки познакомить…

Да нет, не баба, поняла Римма. В какую-то историю вляпался. Точно. Вчера вечером после смены напился и куда-то влез. Или подрался — он может. Или в милицию попал. Или и то и другое сразу. И теперь будут проблемы на работе. Большие, этих милицейских дел начальство не любило. Могло и турнуть.

Но почему Любка по телефону этого не сказала?

Наверное, из-за родителей. Не хочет, чтобы слышали. Мать у нее дотошная, замучает вопросами.

Бедная Любка, не позавидуешь ей. На старости лет к родителям переехать — кошмар. Как девочка маленькая, прячься, отчитывайся.

Но все лучше, чем с Вовчиком жить, с алкашом этим! Поджигателем несчастным.

— Бабушка, ты уходишь? — спросил Алеша.

— Я ненадолго, — проговорила виновато Римма. — На полчасика. Быстро…

— А мне с тобой можно?

— Там мороз большой, Леша. Посиди дома. А то твой папа потом на меня ругаться будет.

Не надо было про папу. Не удержалась. Злил ее зять, бесил даже. Вот и пыталась невольно насолить ему хотя бы так. Хотя бы косвенно, через внука. Мелкая месть, да. Но не могла себе Римма в ней отказать, не научилась еще. А ведь понимала: нельзя так. Нехорошо.

Она вздохнула. А как хорошо?

Алеша задумался, хмуря белый, гладкий лоб, даже морщинка едва заметная проступила.

Римма засмотрелась на эту морщинку: «Ты мой милый умник. Хоть этот меня не подведет».

— А это много, полчасика? — спросил вдруг Алеша.

— Это?… — растерялась Римма.

Алеша смотрел внимательно — ждал. Как соврать этим глазам, хотя бы в мелочи? Римма могла соврать кому угодно, но только не внуку. Внук — это святое. Ему — только правду, чистую правду. Во веки веков.

— Это… как три мультика про Машу и медведя посмотреть, — нашлась, наконец, Римма.

— Быстро, — повеселел Алеша. — А ты мне бонстиков принесешь?

Речь шла о новых игрушках, сведших с ума всю детвору. Маленькие пластиковые уродцы, получаемые в одном из крупных магазинов сообразно размеру покупок, коллекционировались и обменивались детьми с дикарской страстью. Получить их как можно больше — мечта каждого ребенка. Мечтал и Алеша, естественно. И большая часть его коллекции была собрана с помощью бабушки. Денис в этом сына не поддерживал, видя только неоправданную трату денег и поощрение пустых — непродуктивных, как он выражался, — интересов.

— Принесу, — пообещала Римма, снова мысленно отомстив зятю.

Она отвела Алешу в комнату к Сашке — пусть поставит племяннику какую-нибудь игру, отдохнет от компьютера хоть ненадолго!

Сашка глянул озадаченно, но не отказал.

Еще бы отказал он!

Римма была настроена воинственно. Вдобавок, мысль о том, что она услышит какое-то важное сообщение о Валере, заставляло ее нервничать необыкновенно.

Что там Любка ей скажет такого?

— Холодного только ему не давай, — говорила она сыну торопливо. — Там сок на столе, пусть его пьет.

— Ладно, — кивал Сашка. — Понял…

Изменили его в чем-то ее слова или нет — она сейчас не могла понять. Торопилась. Сашка смотрел вроде бы мирно, но кто знает, что у него на уме? Ведь молчал, молчал, «все нормально, мама» — и на тебе, огорошил.

Хоть бы передумал!

Одевшись, Римма помчалась на встречу с Любкой.

Идти было недалеко. Остановка, на которой договорились встретится, была в сотне метров от дома. И Римма прилетела первая, так торопившись.

Родители Любки жили чуть дальше, в другой стороне. Но их девятиэтажка, брусом уходившая в серое небо, торчала прямо перед глазами, казалось, было слышно, как скрипело качающееся на балконах мерзлое белье.

Вчерашний ветер немного стих. Римма почти не прятала лицо в воротник. Задувало, но терпимо. Мороз слабел — добрая весть. Едва градусов двадцать наберется. За машинами уже не тянулись густые дымные шлейфы, и люди ходили вперевалку, не бегали.

Римма выглядывала Любку с нетерпением: где копуха? Вытащила, а самой и не видать. На остановке было пусто. Здесь от главной улицы шло ответвление, домов стояло мало, и автобусы сюда заходили нечасто. Очень удобно для разговоров: никто не мешает.

Поглядев на часы и подумав, не позвонить ли, Римма глянула вдоль улицы и успокоилась: идет.

Но идет — это что значит? Какие вести она несет? Что такого хочет рассказать, что даже по телефону не стала выкладывать?

Римма, беспокоясь так, как не беспокоилась последние лет двадцать — даже Сашку рожала, не так боялась, — смотрела на приближающуюся Любку.

Та шла быстро, вольно, размахивая полами шубы, но почти не двигая плечами, красиво шла. В движении она напоминала утес, омываемый речными струями. Голова в синей вязаной шапочке слегка покачивается, как пламя свечи, на изогнутых губах — улыбочка, всем и никому. Ни припухшие под глазами полукружья ее не портили, ни грузноватость фигуры, ни возраст. Когда шла по улице — мужики никого, кроме нее, не видели.

Вовчика можно было понять.

«Что она все время улыбается? — думала сердито Римма. — Как дурочка какая».

По лицу Любки старалась понять, какую именно весть та сейчас ей несет. Если совсем плохое, будет отворачиваться.

Нет, Любка не отворачивалась. Глядела, правда, как бы с осторожностью, словно примериваясь и высчитывая эффект от своей новости. Но не отворачивалась.

«Значит, просто подрался, — решила Римма. — Если бы совсем плохое, Любка не так бы смотрела».

Не сбавляя скорости, Любка подлетела, улыбаясь почти счастливо, обдала Римму сиянием своих прозрачных глаз, как живым огнем осветила.

— Ну, что с ним? — спросила Римма, предварительно оглянувшись.

Рядом никого не было. Лишь от ее дома отошел кто-то в мешковатом пуховике, но кто — Римма издали не узнала. Да и неважно, все равно этот человек двинулся в сторону вокзала. А потом — что такого? Две подруги встретились, взрослые, между прочим, женщины.

Совсем нервы сдали.

— С кем? — удивилась Любка.

— Ну, с Валерой, — поторопила Римма.

— С Валерой? — глянула на нее Любка. — Не знаю. А что с Валерой? Он тебе звонил?

Римма вытаращила на нее глаза.

— Я думала, ты мне про Валеру рассказать хочешь!

Любка глуповато поморгала, улыбнулась нежно. Гордому ее лицу — Снежной королевы — не шли ни глуповатость, ни нежность. Но что-то с ней происходило: необъяснимое, таинственное, и лицо ее менялось соответственно происходящему.

— Да нет, Римма… — сказала она растерянно.

Слово «Римма» из-за картавости ей было сложно выговаривать. Получалась какая-то Рльрлима — ужасно. И Любка лишний раз старалась свою подругу по имени не называть. Если только, как сейчас, от растерянности.

Римма разозлилась, хотя и почувствовала некоторое облегчение. Что нет про Валеру дурных вестей, и то хорошо.

Но что тогда за тайны? И откуда эта непривычная Любкина растерянность? Что вообще происходит?

— А я не поняла, — сказала она сварливо. — Думала, ты что-то узнала про Валеру и хочешь мне рассказать.

— Ну, это я тебе и по телефону сказала бы, — легонько прикасаясь к ней, улыбнулась снова Любка.

В улыбке ее была подозрительная томность — вчерашняя. И легкая догадка вдруг забрезжила в голове у Риммы.

— Подожди, — отстранилась она. — Тогда зачем ты меня вызвала?

— Понимаешь…

Любка умышленно пропустила слова «Римма», но оно как бы прозвучало, трогательно и просительно.

Римма в упор смотрела на Любку, и та, теряясь под ее взглядом, улыбкой пыталась прикрыть свою уязвимость. Было ей непросто, это Римма видела, и улыбка ее была скорее жалкой, с такой улыбкой обращаются с просьбой о деньгах или умоляют любимого человека не уходить.

Римма любимым человеком не была. Значит…

— Мы с Вовой решили дом отстроить, — сказала Любка потупившись. — Ты не можешь одолжить две тысячи долларов?

Римма почувствовала, что ей становится жарко под шубой. Этот жалкий, потупленный вид, этот лепет, это «мы с Вовой» были до того ей нестерпимы, что она едва удержалась от того, чтобы немедленно не развернуться и не уйти. И даже сделала это — мысленно.

Но Любка подняла глаза, губы ее, уже не улыбающиеся, а искривленные страданием, дрогнули, из глаз пролилась такая надежда — Римма осталась стоять на месте. Но отвернулась: не могла видеть этих глаз!

— Понимаешь, — заговорила торопливо Любка, словно опасаясь — и не без основания, — что Римма ее сейчас перебьет и задавит встречным потоком слов, — Вова все-все посчитал! Нам почти на весь дом хватает, если он кредит возьмет. Друзья еще ему одолжат, кое-что у родственников займем. Но все равно немного не хватает. Надо крышу сразу делать хорошую, как была, из металлочерепицы, а на крышу денег нет. В сарае немного осталось, но мало, надо докупать. Если бы ты одолжила две тысячи долларов, в крайнем случае, полторы, нам бы как раз хватило. А мебель пока старую поставим, на первое время…

Римма глянула на Любку — та осеклась, покраснела.

— Ты не думай! — зачастила она. — Мы тебе в первую очередь отдадим. Через год, максимуму два — все до копеечки. Даже не сомневайся! Ты же меня знаешь!

— Люба! — сказала с нажимом Римма.

Любка замолчала — поняла. Но глаза ее глядели с прежней мольбой, они молчать не хотели, они заклинали и обещали — сумасшедшие глаза. Как таким отказать?

— Овца ты, Люба, — сказала Римма, не поддаваясь силе этих глаз.

Любка вздохнула, задрожала тонкими ноздрями, лицо ее стало твердым, чужим, румянец пошел пятнами.

— Значит, не дашь? — спросила она.

— При чем тут не дашь? — рассердилась Римма.

Деньги у нее были, и одолжить их она могла Любке хоть на три года, не обеднеет. Но разве дело в деньгах? И разве Любка не понимает, что так вести себя нельзя? Что это — край, за который уважающие себя женщины не заступают?

— Ты пойми, — заговорила ровно и сочувственно Римма, сдерживая голос, — нельзя тебе его прощать. Он сейчас перепуган, один живет, хочет тебя вернуть: что хочешь, наобещает. И дом построит! Только смотри, как бы он этот дом опять не спалил. И тебя вместе с ним.

Любка вздрогнула, насупилась.

— Зачем ты так…

— Затем! — повысила голос Римма.

Она оглянулась — никого нет? Кричать на улице — это тоже край. Знакомых полно, весь район. Будут говорить потом.

К остановке подходила пожилая женщина из ее дома, из первого подъезда. Женщина была хорошая, не сплетница, но Римма знала: повод давать нельзя. Поэтому она, сделав Любке движение головой, двинулась вперед.

Любка пошла следом за ней, насупленная, готовая к бою. Рядом не шла, как ходят близкие люди, отставала на полшага демонстративно. Она была выше Риммы и сейчас словно конвоировала ее, широкоплечая в своей козьей шубе, царственная.

Римма поняла: сдаваться не собирается. Но была так рассержена на нее, так поражена ее полному подчинению Вовчику, что, кроме желания сурово отчитать и «вправить мозги», никаких других чувств не испытывала.

— Он же дурит тебя, Люба! — говорила, выворачивая назад голову, Римма. — Он только на время таким хорошим стал. А потом опять пить начнет. Такие как он не меняются. У меня брат такой же, ты знаешь. Сколько он матери, мне обещал, а толку? Потерпит, потерпит, потом зальет зенки — и море ему по колено. Они все одинаковые, Люба! Ты же мне сама это говорила. Плакала сколько. Еще совсем недавно, помнишь?

Она остановилась, посмотрела на Любку. Та хмурилась, в глаза смотрела неохотно, по необходимости.

— Он изменился, Римма, — сказала Любка, почти не картавя. — Он как будто другим человеком стал. Если бы ты его видела…

— Да не хочу я его видеть! — воскликнула Римма.

Остановка была недалеко, но дул ветер, а соседка спряталась под навес — не могла слышать. Но пусть бы и слышала — Римма уже не хотела сдерживаться. Как только Любка заговорила про мужа, начала его оправдывать, Римму точно замутило.

— Знаешь, как с родителями жить? — говорила дальше Любка. — Я себя так чувствую… как под микроскопом. Каждый шаг: что поела, что попила, куда пошла. Я чуть не отпрашиваюсь, чтобы пойти погулять! А мне уже сорок лет, у меня сын взрослый! Он из армии придет — где жить будет? А так хоть в свой дом вернется. Не у моих же родителей всем нам жить!

Любка тоже почти кричала и смотрела на Римму прямо — требовала понимания.

Римма осознавала: родители, да, это не сахар. Папаша у Любки бывший полковник, у него все по ранжиру. И мать к этому приучил. Любка жила, как в казарме.

Но все-таки жила спокойно, без скандалов и слез!

Теперь, получается, хотела все это вернуть? Скандалы и слезы? По своей воле?

Это уже был какой-то идиотизм, добровольное рабство, которое Римма ни понять, ни оправдать не могла.

А вот Любка оправдала.

С ума сошла, точно.

— Так что, прощать Вовчика? — насмешливо и злобно спросила Римма. — Чтобы через год опять в этом кошмаре жить? Этого ты хочешь?

— Да не будет кошмара! — воскликнула Любка. — Пойми ты! А я хочу жить в своем доме. Вот чего я хочу. Не могу я у родителей. Не могу! Сама бы попробовала!

— Я пробовала, — отрезала Римма. — Жила в молодости, знаю. Ничего страшного…

— Это в молодости — ничего страшного! — перебила Любка. — Да и то, только и мечтаешь, чтобы вырваться.

Это была правда. Те годы, первые замужние, которые Римма прожила у родителей Толика, оставили в ее памяти вечное недовольство всеми, долгие тоскливые вечера — и тесноту в душе, точно там был спертый воздух. Пять лет она терпела, пока не перебралась к себе, и все пять лет — аллилуйя надежде. С утра до вечера.

Но у Любки совсем другое. Совсем!

Как она не понимает?

— Люба, бросила — и бросила, — сказала твердо Римма. — Не мучь себя, не надумывай, ничего хорошего не будет. Вот посмотришь, как себя твой Вовчик поведет, когда ему добрым быть надоест.

— А что Вовчик? — пропела Любка, снова озарившись своей томной улыбочкой. — Он говорит, это таким уроком будет — на всю жизнь. А через три года майора дадут. Пенсия будет хорошая. Думаешь, легко сейчас нормального мужика найти?

— Это он — нормальный? — закричала Римма, с какой-то гадливостью наблюдая эту предательскую улыбку. — Он дом сжег, кошек твоих, и он — нормальный? Да это тварь, каких поискать! А ты хочешь опять с ним жить? Люба, ты совсем одурела?

— Я сама знаю, с кем мне жить! — взорвалась долго терпевшая Любка. — И не надо меня учить, не маленькая.

— Да, не маленькая? — сузила глаза Римма. — А кто плакал мне в трубку целыми днями? Кому я от сердца капли через день давала? Не тебе!

— Мне! — выкрикнула Любка. — Ну и что? Тебе легко говорить, когда у тебя и муж есть, и Валера…

При этом имени они обе обернулись, но вокруг никого не было. От остановки отходил автобус, увозил соседку Риммы. По той стороне улицы шли незнакомые люди, в их сторону не глядели. Дул ветер, морозил щеки.

— Ори громче, — сказала Римма.

— Сама орешь, — огрызнулась Любка.

Они помолчали.

— Не делай ошибку, Люба, — сказала Римма, стараясь, чтобы голос ее прозвучал искренне и доброжелательно.

Она все-таки была старшей и хотела вести себя как старшая, разумно и обстоятельно. И хотела, чтобы и Любке передалась эта разумность и обстоятельность.

Неужели до нее не дойдет?

— Сама разберусь, — сказала Любка. — Дашь денег?

Римма посмотрела ей в глаза, увидела враждебность и неуступчивость. Поняла: дружба закончилась.

— Не дам, — сказала она сухо.

Хотела добавить, что не денег жалеет, а не желает участвовать в очередной трагедии. Но промолчала. Все она уже сказала. И если Любка не поняла, говорить дальше не было смысла.

— Злая ты, — сказала вдруг Любка.

Потом повернулась и пошла.

Римма смотрела ей вслед. Хотела выкрикнуть что-нибудь вдогонку, какое-нибудь равнозначное обвинение — и не нашла. Вывод, сделанный Любкой, был до того неожиданным и подлым: все предыдущие слова потеряли смысл и раздулись, как поземка на снегу.

«При чем тут злая? — думала Римма. — И разве я злая? Я только хотела помочь ей, а она так… После всего, что я для нее сделала. Злая… Ах, ты!..»

Любка уходила, ровно неся свои высокие козьи плечи. Римме вдруг захотелось догнать ее, схватить за эти плечи, сбить с ног, трепать и трясти — сквитаться за сказанное. Потому что сказано было от сердца. Как давно надуманное и только случая искавшее. Значит, думала давно. «Подруга»! Улыбалась вкрадчивой своей улыбочкой, шутила, смеялась, сочувствовала и думала так. В глаза смотрела, подругой называла лучшей, и вот так про нее. Злая. А ты получается добрая? Урода своего пожалела, себя, несчастную, и вышла добрая. А я, если тебе же добра желаю и остерегаю от беды, получаюсь злая. Так, ты меня отблагодарила?

Римма все стояла и смотрела вслед уходящей Любке. Хотела, чтобы та обернулась. Для чего — не знала. Но очень хотела, чтобы обернулась.

Любка не обернулась, печатая шаг, как манекенщица, и вскоре скрылась за углом дома. Ушла навсегда, так показалось Римме. Конечно, они когда-нибудь помирятся. Жизнь заставит. Работа. Но вернется ли то доверие, которое было между ними? Вряд ли. Теперь вряд ли.

«А была ли дружба? — спросила вдруг себя Римма. — Она вон как про меня думала. А я… Тоже не лучше. За дурочку ее держала. А она чувствовала, конечно. Может, обижалась. Но тогда чего не сказала? Молчала и думала всякое. Давно, наверное. Это у нее не случайное было слово, нет. А я… Ничего не замечала. Привыкла. Любка и Любка. Лучшая подруга. А Любка «злая» на меня говорит. Не угодила, не одобрила ее глупость — вот и злая. Хорошо, иди к своим добрым! Посмотрим, как ты без меня обойдешься. Я-то обойдусь, а вот ты… Посмотрим».

Домой идти не хотелось, внутри будто что-то оторвалось, какая-то тонкая ниточка, и мелко-мелко дрожала под самой грудью.

Чтобы успокоится, Римма пошла вокруг стадиона, медленно, не видя, куда идет, и вспоминала каждое свое слово из разговора с Любкой.

И убеждалась, что она права была во всем. Абсолютно права! А Любкино обвинение — это просто глупость. Глупость и зависть.

«Конечно, — думала Римма, — она давно мне завидует. Чем она лучше других? Те от зависти кровавым потом исходят, и она туда же. На мою одежду как смотрит — живьем бы съела. Конечно, у самой такого достатка никогда не было… Мужем меня попрекает. А ты бы сама пожила с таким мужем! Посмотрела бы я на тебя. А что живу, как человек, так потому что голова есть на плечах. И за себя постоять умею. А ты вечно будешь бегать и слезы лить. И завидовать. Злая я ей! Что-то раньше злой не была, когда сопли утирала. А теперь — злая!»

Римма разошлась до того, что опомнилась только за три квартала от дома. И то лишь потому, что поскользнулась на колдобине и чуть не упала. Хорошо, успела за ограду уцепиться, а то бы брякнулась на виду у всей улицы, и шуба норковая от насмешек не спасла бы. Еще бы сильней смеялись завистники. Все они — завистники!

— Осторожно! — бросился ей на помощь какой-то высокий мужчина в лыжной, с помпоном, шапочке.

Подхватил под локоть, как клещами сжал.

— Пусти! — рванулась Римма.

Она освободила руку, глянула недобро на помпон. Будут лапать всякие! Ишь, подлетел. Еще один нашелся любитель руки распускать. Только повод дай.

— Вы как? — спросил мужчина, глядя на нее слегка пьяными, веселыми глазами.

— Нормально, — басом прорычала Римма и быстро пошла прочь.

Она вдруг увидела, что зачем-то ушла далеко от дома, что делать ей в этой стороне нечего, и поняла, что такой негодницы, как Любка, она еще не встречала.

Это ж надо, за доброту ее «злая» говорит. Прямо в лицо так и сказала: «Злая». Ах ты, поганка!

Завистливая, подлая поганка.

И не о чем больше говорить.