Проснулась в восемь. Спала бы дольше, но зять должен был привезти Алешу. А для внука Римма готова была пожертвовать всем, даже сном.

Алеша — ее главная радость. Мысль о нем сразу отодвигала все проблемы, словно теплым ветерком. Еще не выключив будильник, Римма улыбнулась: Алеша.

А доспать решили после обеда. На смену идти в семь, наверстает.

Толик был уже в кухне, что-то ел вчерашнее.

— Тебе когда в рейс? — спросила Римма, стоя к нему спиной.

— Не твое дело, — ответил он, не поднимая головы.

Ну, не твое, так не твое. Римма не настаивала. Если такой самостоятельный, сам в рейс и соберешься. Еды в доме — полный холодильник, каши-картошки сваришь, хлеба-молока-кефира можно купить сколько угодно — неурожая в стране нет.

Толик работал машинистом, водил товарные составы. Получал очень хорошо. Но работа была сложная, сама по себе нервная. Внимания требовала — вагон. Железная дорога, понятное дело, место такое — гиблое. Когда-то, еще в молодости, Толик задавил человека — до сих пор снился. По его словам, всем машинистам, у кого было это, снятся. Вдобавок, не было четкого расписания. Как состав сформировали, так и в дорогу. То есть, все время на телефоне. Могли и утром вызвать, и днем, и вечером. Раньше, когда не было мобильных, вообще от квартиры, от домашнего телефона, далеко отходить нельзя было. Чтоб всегда на связи.

Непросто приходилось.

Толик, может, и поправился так: ел все время, нервы заедал. А еще комиссия ежегодная. Напасть, которую, как огня, боялись все машинисты. Трясли их там здорово, если что не так, отшивали на раз, и мужики, у кого еще здоровье сохранялось, теряли остатки его в ожидании комиссии. До нее всего три недели. Еще и поэтому Толик взвинчен, боится. Давление у него пошаливало, зрение начало подводить, и прочее по мелочам имелось. А там и педали крутить, и по беговой дорожке ходить, и другие нагрузки. И психолог их так пытал, будто в шпионаже уличить хотел.

Кто его знает, пройдет — не пройдет. Вообще должен. Так-то он еще не старый, кому ж работать, как не ему? Он специалист отличный, грамоты имеет, не должны забраковать. Хотя случается всякое. И Толик трусил, нервничал, ждал.

Римма всегда его сочувственно поддерживала. Как могла настраивала на благополучный исход. Комиссия — дело семейное, тут надо было постараться всем. Она, и без того на кухне чудеса творившая, старалась угодить. Пить ему не стоило, даже пива, лучше судьбу не искушать. Увлечений особых не было, кроме хоккея и футбола по телевизору, так хоть поесть себе в удовольствие. Когда был помоложе, любил к Римме поприставать, и она ему, конечно, не отказывала, комиссии ради, и вообще. Жена же.

Но со временем, перебравшись в зал на постоянное место жительства, располнев и постарев, Толик совершал свои эротические поползновения все реже, и Римма его не поощряла. Их близость стала до того редкой, что ее последние проявления можно было вспоминать и не вспомнить. Как прошлогодние морозы: вроде в январе ударили? Или в феврале? Или вообще никаких морозов не было, так, легкие заморозки?

Время очередного рейса Толик сообщал Римме заранее. И она собирала ему сумку, куда входили: две кастрюли с котлетами, отбивными, колбасками, жареной курицей, с кашей и макаронами, два термоса с кофе и какао, банки с закатками, колбаса, ветчина, яблоки, пирожки, конфеты, печенье — еле от земли отрывалась сумка. Толик иногда был в рейсе по двое-трое суток и больше сидел на дальних станциях с напарником в ожидании обратного состава, и еды требовалось чудовищное количество. Но Римма все собирала честь по чести, муж не голодал. И кушал домашнее, как положено семейному человеку.

Сегодня забастовал: не твое дело!

Ну, не мое, так не мое. После того что он ей вчера тут наговорил, Римме противно было бы ему и картофелину очистить, не то что сумку собирать, полдня у плиты корячиться.

Толик проявил характер — и слава Богу. Почаще бы так проявлял.

Хотя Римму знала: совесть ее кольнет. Даже не совесть — осторожность. Собирание Толика было такое же семейное дело, как и комиссия. Толик получал деньги — настоящие деньги, не ее зарплате чета. В переводе на доллары — в них Римма, по привычке девяностых, до сих пор переводила родные рубли — полторы тысячи. Иногда и до двух доходило, когда рейсы учащались. Она жила — и жила хорошо — за счет Толика, за счет его рейсов. Поэтому, когда его собирала, вносила свой вклад в семейный бюджет, и тем самым свою совесть полностью очищала. И Толика подпирала своим старанием — он это, конечно, не мог не ценить. Так Римма защищала себя и свой достаток котлетами и пирожками. А чем не оружие?

Сейчас он ее этого оружия лишал нарочно. Хотел, чтобы помучилась. Ощутила, кому и чем обязана. И представила, что вот он будет в дороге давиться сухомяткой по ее вине. А ведь она считает себя отличной хозяйкой, у которой нет изъянов — так вот пусть будет хоть один. И пусть ей будет стыдно. Пусть задумается, чем это все может для нее кончиться. Нищетой в конечном итоге.

Но Римме, удивительно, не было ни стыдно, ни страшно. Зла была до того на всех, на них, ослов неблагодарных, что никакого стыда и страха не чувствовала. В помине не было. Только злость и ничего больше. Даже Тишка раздражал, вертевшийся под ногами.

И обида на Валеру никуда не делась. Наоборот, утром, когда вспомнила, слезы сами навернулись. От недосыпа, да, но и от обиды.

И что там Толик ей характер показывал — она сейчас к этому показу глуха была. Толик ей почти как брат, она к нему, как к мужчине, и не относилась даже.

У нее был Валера — и все.

Но Валера…

Нет, ну, как он мог так поступить?

Как?

Позвонили в дверь. Денис, зять, привез Алешу.

Римма пошла в прихожую. Толик уплелся к себе — переваривать завтрак. Даже внука не пошел встречать. Не хотел с ней стоять рядом. Кто его знает, может, он и смутился ее молчанием. Ее нежеланием сдавать позиции — признавать вину. Даже перед рейсом.

Римма не хотела про Толика думать. Никуда он не денется. Сам еще подлизываться будет. Ему пожрать — главное в жизни. А кто его кормит? То-то же. А стоять у плиты — он понятия не имел. И пусть себе побесится. Не испугает.

— Бабушка! — раздалось из раскрытой двери.

Когда Дашка только родила, пять лет назад, и Римму вдруг со всех сторон стали называть бабушкой, она хотела от этой «бабушки» бежать на край света. Она была молода, желанна, сильна — девушка практически!

И вдруг как дубиной по хребту: бабушка!

В панике стала приказывать, чтобы ее бабушкой не называли. Что она не готова! Что рано ей в бабушки!

Все смеялись, считая это шуткой, и «бабушка» осталась. Естественно. А коли правда — бабушка? Беги от этого не беги, называй не называй, а сути не изменишь. И, с год помучившись, Римма сдалась — бабушка.

Но в душе сопротивлялась отчаянно: не бабушка я, не бабушка, не бабушка-а-а!

И лишь когда вот то крошечное, что было красным, беззубым комочком, выросло в гриб-белоголовик, с этим пряным, солоноватым запахом от макушки, с нежными цепкими пальчиками и глазами в пол-лица, и стало называть ее сначала «баська», потом «бабаська», а потом — то самое, запретное — «бабушка», да так чисто, доверчиво, что она сама поверила наконец: да, бабушка.

Пусть!

Ради вот этого белоголовика, пусть. Потому что жизни уже без него не представляла. И слышала уже «бабушка» будто другим ухом — ожидающим, ликующим. Истинным.

Алеша, запакованный в толстенный комбинезон, как в подушку, кинулся ей на руки.

— Привет!

— Привет, привет, — присев к нему на корточки, обняла шуршащую болонью Римма. — Не замерз?

— Мы же только из машины, — сказал Денис, входя следом. — Когда ему было замерзать? Здравствуйте.

— Здравствуй, — улыбнулась зятю Римма.

Зять был хороший. В том смысле, что во всем подчинялся дочери, не пил и хорошо зарабатывал. Собой он был не слишком заметен, не мачо далеко. Невысок, белобрыс, курнос, хотя в плечах крепок, и характер имел довольно независимый. Римма пробовала руководить — сопротивлялся. Поначалу притирались трудно, но Римма видела: дочь в их семье главная, и не стала давить. Хотя порой очень хотелось.

Потом все выровнялось, приняло нужные формы, всех устраивающие, и затвердело: вот так и будет теперь. И ничего уже не изменится, и хорошо. Но все же Римма знала: нельзя давить. Уколет. А что помнил зять — об этом она могла только догадываться. Но подозревала, и у него есть свои зарубки.

— А где Тишка? — спрашивал Алеша, пока Римма его раздевала. — Убежал? А Саша?

— Надо говорить — дядя Саша, — вмешался Денис.

— А где дядя Саша? — поправился Алеша, виновато взглянув на отца.

Римма тоже взглянула, но с досадой: лезешь ты, зануда! Без тебя разберемся. Поезжай уже в свой банк. И хотя зять был прав, Римме его правота не нравилась. Вечно он с этой своей правильностью! Бухгалтер.

— Дома дядя Саша, — ответила Римма ласково.

— И дед? — спросил Алеша, держась за ее плечо, пока она его разувала.

— И дед. Все дома.

— А Тишка? — снова спросил Алеша, вертя головой. — Убежал?

— Здесь Тишка, — ответила Римма. — Сидит где-то.

— От тебя прячется, — засмеялся зять.

Это была правда: Тишка, как только позвонили в дверь, умчался из кухни в спальню. И там спрятался под кровать — единственное убежище, где его не мог достать Алеша. Но ставить об этом в известность ребенка не следовало, он же будет переживать! Все-таки Денис туповат, это Римма всегда подозревала.

— А почему прячется? — спросил Алеша.

— Поиграть с тобой в прятки хочет, — опередила зятя Римма. — Ну, пойдем чай пить?

— Он уже пил, — сказал Денис. — И завтракал.

Он поставил на пол сумку.

— Здесь одежда, Даша положила, переодеться если что. И еще там сок, фрукты…

— Что я сока ребенку не куплю? — обиделась Римма.

— Это специальный, экологически чистый.

— Нашла бы и специальный.

— Римма Игоревна, вы же понимаете, что питание — это очень серьезно. Дети болеют часто оттого, что их кормят непонятно чем.

— А ты много детей вырастил? — не удержалась Римма.

— Нет, — отчеканил Денис. — Но я знаю, о чем говорю. Алеша в садике съел какую-то дрянь, вот и заболел. Там половина детей переболела…

Из своей комнаты высунулся Сашка, лохматый, вялый, повис плечом на косяке, почесывая одной ногой другую.

— Привет, — улыбнулся он Денису.

Они обменялись рукопожатиями.

— Спишь еще? — насмешливо спросил Денис.

— Спал… — отозвался Сашка. — Пока ты не приехал.

— Опять полночи в танки играл?

— Пошел ты, — беззлобно отозвался Сашка.

Он потрепал Алешу по голове.

— Здорово, племянник.

Тот радостно заулыбался.

— Привет! А где дед? Тоже от меня прячется?

Сашка засмеялся, посмотрел на мать. Та по его взгляду поняла — думает о том же, о чем вчера.

Ладно, после разберемся.

— Да, — спросил Денис, — а где Анатолий Иванович? В рейс ушел?

— Собирается, — буркнула Римма.

Денис глянул на нее, на закрытую дверь в зал — что-то понял. Не стал дальше спрашивать — не его дело. Начал пояснять Римме, что из еды и питья лучше Алеше не давать, и какое лекарство пить — там, в сумке, лежит, и во сколько его следует положить спать…

— Да помню я все! — едва сдерживаясь, перебила его Римма. — Не волнуйся, досмотрим как-нибудь.

Такой заботливый папаша! Сил нет.

— Только на улицу его не водите, — наказывал, пятясь в дверях, Денис. — Там мороз, а он недавно температурил…

— Поняла, все поняла, — чуть не выталкивала его уже Римма. — Давай, иди, на работу опоздаешь.

— В шесть я его заберу, — крикнул в щель Денис.

— Хоть в семь, — отрезала Римма, закрывая дверь.

Она повернулась — Сашка с понимающей улыбкой смотрел на нее. Римма закатила глаза и покачала головой — ну, достал!

— Зато хороший муж, — сказал Сашка.

— Посмотрим, каким ты будешь, — ответила строго Римма. — Завтракать иди!

— Потом.

Сашка скрылся в дверях — пошел досыпать.

Совсем распустился. Может, и прав отец?

Толик, похоже, объявил бойкот всем. Даже не вышел с зятем поздороваться. Не слишком он, правда, зятя и привечал — чужой был ему человек. Но поздороваться мог бы. Не вышел. И внука не вышел встретить. Хотя тот был для него едва ли не лучший друг. Не вышел. Обиделся и хотел, чтобы Римма хорошенько это поняла.

Она поняла: не в его пользу. Нашел когда характер показывать. Беги еще на улицу, расскажи всем, как тут тебя обижают! На жену пожалуйся, на детей. На Тишку.

Совсем одурел под старость!

Что дальше? Замок на дверь приколотит?

Приказав себе не думать про дурака, Римма занялась внуком.

Тот, поискав кота и не найдя, увидел пульт и включил телевизор. И всем существом в мультики. В какую-то космическую галиматью, которую Римма трех минут выдержать не могла. Упросила переключить на другой канал — там хоть что-то похожее на мультфильмы из ее детства. На что-то человеческое, то есть. Оставила его пока перед телевизором и пошла на кухню готовить.

Никто ее главных обязанностей не отменял.

А потому и замариновала цыпленка, и сделала салат с кальмаром, и подготовила фарш, дважды перекрутив мясо, хотя свинина была и так нежнейшая, из шейной части, и суп поставила грибной на говяжьих косточках — работала.

Тишка, удравший из спальни незаметно от Алеши, сидел у стены, на своем месте, ловил запахи, жмурился. Общался с хозяйкой.

— Что, бросил ребенка? — спрашивала его Римма.

Укоряла: мог и развлечь внука. Ибо по возрасту они были практически ровесники.

Тишка переступал с лапки на лапку, извинялся.

Римма ходила смотреть Алешу. Тот замер перед телевизором и сидел завороженный. Римма относила ему сок, кусок торта — пил, ел не замечая.

Бедный ребенок.

Закончив на кухне, Римма загрузила бельем стиральную машину — накопилось стирки. И взялась за поливание цветов.

Цветов было множество. Во всех комнатах, начиная с кухни. В кухне царствовала традесканция. Гнездясь в большом горшке на настенном шкафчике, она растягивала свои развесистые бело-зеленые цепи по все стороны, как обнимала и осеняла своей заботой все пространство.

Именно так, к слову сказать, порой ощущала себя и Римма. Обнимала и осеняла свое и для себя.

Традесканция.

Внизу, на подоконнике, на стенах, росло все остальное в изобилии.

Растения были в прихожей, во всех комнатах: даже что-то в туалете Римма умудрилась поселить. Они висели в изумительных по красоте и стоимости кашпо на стенах, стояли в углах на специальных подставках-пирамидах — две из них сделал по заказу Михалыч, и хорошо сделал! — заполонили все подоконники. Видов их было множество. От обязательной герани с огненно-красными цветками до не менее прекрасной толстянки — денежного дерева.

Толстянка возвышалась во всех комнатах, еще бы. Римма оделила всех равной возможность разбогатеть для очевидной пользы всей семьи. Росли они давно, и стволы достигли такой толщины, что из них можно было строить дом. Баобабы.

Были пальмы — высоченные, раскидистые, в громадных деревянных кадках. Одна — в комнате мужа, другая тосковала у сына. Ни тот, ни другой к своим зеленым квартирантам большой любви не испытывали. Но Римма была тверда: чем больше цветов, тем лучше. И насаждала их в доме неутомимо. И разнообразно.

Были и хиппи-драцены, и сансевьерии по прозванию «тещин язык», и непостижимые фиалки, и цикламены, пылающие страстью, и кактусы всевозможных размеров и видов колючести, и лопушистые фикусы, само собой, как без них, и еще много-много чего. Римма и сама порой забывала названия растений, призванных радовать, освежать и украшать.

Все это разномастное, капризное и болезненное хозяйство отнимало уйму времени. Пока все обползаешь, опрыскаешь, протрешь и польешь — пары часов как не бывало. А надо же помнить, кого и как поливать! Кому света больше, кому меньше. Кого вовремя от холодного окна отнести, кого, наоборот, поставить. И удобрения не забыть, и подкормку, и пересадить в больший горшок, и жучков-вредителей потравить, и землю поменять, и прочее, прочее, прочее…

Добровольная каторга, как выразился однажды сын.

Но Римма этой каторги не избегала, нет. Напротив, она от нее только бодростью заряжалась. Точно цветы, чуя заботу, дарили ей свою силу щедро. А Римма и не сомневалась, что дарили. Хилые эти создания, что тянули к ней свои слабенькие лапки за спасением, прохладными, тугими прикосновениями словно вливали в нее нечто, не имеющее названии, но отчего Римма прыжками акробата перелетала от горшка к горшку, напевала что-то из юности и чувствовала себя прекрасно.

Неизменно прекрасно. А они говорят: каторга.

Дети.

Порой Римму до смерти одолевало желание приобрести какую-нибудь экзотическую новинку. Высмотрит в цветочном магазине — и зависть берет. Какая красота! И не у нее. Пережить нельзя. В таких случаях, не привыкнув себе долго отказывать, Римма покупала новый чудо-цветок, а из дому, чтобы освободить место, забирала что-нибудь на работу. Что-то, что еще к сердцу не приросло, бывает. А поскольку так делала не только она, то вскоре в дежурке, в лаборантской, в зале возле котлов, в кабинете начальника образовался ботанический сад.

Но там хоть всем миром за ним следили.

А тут Римма справлялась одна.

Сегодня, поливая цветы, она расстроилась. Все из-за орхидеи. Та росла у нее лет семь — ровесница Тишке. Сначала это была захудалая веточка, прутик, которую Римма даже поливала с неохотой. И думала: в котельную отнести или выбросить, чтоб не позориться? Потом веточка разом окрепла, вытянулась, немного изогнувшись, как балерина, и на ней высыпали такие цветы, такого умопомрачительного, розовато-сиреневого цвета — с ума сойти! И густо так росли: один возле другого, гирляндой, и круглый год не сходили, и так они Римме нравились — насмотреться не могла. Жаль только, поставила сразу в кухне, в углу подоконника — и уже нельзя было переносить. Чувствительный оказался цветок. Только поменяй место, даже вроде бы лучшее, чахнуть начинал, ронял лепестки, умирал. Оставила в кухне. А потом привыкла. Каждое утро, когда выходила на кухню, улыбалась: привет, подруга. И иного места для своей драгоценности не представляла: всей кухне украшение. Когда ее слишком жарило солнце, ставила щиток из бумаги. И разговаривала с ней, и круглый год любовалась — чистое волшебство этот прутик, усеянный цветами.

А сегодня обнаружила на листьях какой-то беловатый налет вроде парши.

Что за напасть?

Раньше такого не было. Налет был пока небольшой, белыми безобидными пятнышками. Но что-то в нем не понравилось Римме. И цветы будто не такими яркими выглядели, как обычно.

Или ей так показалось сегодня?

Поскребя налет пальцем, Римма решила, что это от морозов растение хандрит. И хоть в кухне было тепло, и стекла — европакет непрошибаемый, все-таки нежная тропическая поросль морозы в тридцать градусов и через европакеты чувствует. И замерзает.

Решив, что обойдется, что скоро морозы уйдут и орхидея оправится, Римма занялась другими цветами. Хотя чувствовала — засела в голове забота. Неприятная.

Чтобы отогнать ее, двинулась в комнату мужа с лейкой наперевес. Тот сам никогда цветы не поливал. Не мужское дело. Сама завела — сама и заботься.

Хотя Валера на работе по ее просьбе поливал. Редко, но поливал. Снисходил. А этот…

Карась.

Толик при виде Риммы поднялся с дивана, направился мимо нее в кухню.

— Тебе когда в рейс? — спросила его Римма в спину.

Все-таки долг ее трубил трубой — в ушах отдавалось. Ничего не поделать, привычка. И не могла она этот зов проигнорировать, слишком громок был.

Опять же, надо было оценить состояние мужа. Может, поостыл за ночь, одумался?

— Отстань, — пророкотал, не оборачиваясь, Толик.

Римма едва не двинула ему лейкой по спине.

— Хоть бы с внуком поздоровался! Дед называется.

Толик не ответил, ушел в кухню. Вскоре там зазвенел голосок Алеши — увидев из спальни деда, он побежал к нему играть.

Ну, пусть поиграют. Может, хоть внук его размягчит.

Ишь, набычился. Слова ему не скажи. А разве она не права была? Чего он на сына накинулся? Разорили его. Объели. Как бы не похудел, бедненький.

Римма представляла, как он сидит сейчас на кухне, жрет, шевеля щеками, хлюпает и чавкает, и снова ненависть заполняла ее непереносимая.

Ну и ладно! Сам — значит, сам.

А тут еще орхидея эта…

И Валера не звонит.

Римма не ждала звонка — знала, что Валера звонить не будет. У них вообще не были приняты частые звонки. Если только исключительно по работе, когда график менялся, или еще что. И то — звонила ему Римма. Потому что или начальник, или сменщицы первой вводили в курс дела ее, а потом уже она Валеру.

Если он и мог позвонить, то денег занять. Это могло быть. Он попил хорошо, до зарплаты неделя. И хоть в его распоряжении была еще и пенсия матери, частенько не хватало: выпивал он с размахом, угощая заодно всех подхалимов. Римма пыталась его воспитывать. Трезвый — слушал. Потом опять за свое.

И чтобы занять денег, он мог позвонить.

Вообще, к ней он обращался редко. Гордость, да. И нежелание слушать ее нотации — это больше всего. Но мог. Как подопрет похмелье, а ни у кого нет — вспомнит про нее. Вчера, Римма была уверена, продолжал. Значит, сегодня плохо. С утра особенно. И если с деньгами туго, мог, мог ей позвонить! Заодно и помириться — обиняком. Как бы позвонил из денежной надобности, а тут и повинился заодно. Все нормально. Два в одном. Валера был прост, но на такую хитрость, особенно с похмелья, его вполне бы хватило.

И Римма, поворчав для острастки, денег бы дала и простила за соль. Зла была, но знала, что простила бы. Готова была простить. Пусть бы, дурак, позвонил.

Не звонил.

И не позвонит. Римма чувствовала.

Она плохое всегда чувствовала. Такой крест.

Пошла с лейкой в комнату сына на разведку. Как бы цветы полить, раз сам ленился. И проверить заодно: чем занимается? Сашка эти вторжения не любил, но терпел. Хотя, умом в мать, он ее стратегию давно раскусил, но лишь посмеивался.

Сегодня глянул хмуро: не рад был.

— Чего ты завтракать не идешь? — спросила Римма, начиная обход по горшкам и вазам.

— Не хочется пока, — проворчал Сашка.

Римма издали заглянула через его плечо в экран компьютера. Думала, в игры играет. Нет, что-то на экране было серьезное. Тексты какие-то — непонятно.

— Остынет же все, — сказала Римма.

— Так поем, — ответил неуступчиво Сашка.

Он, понимая, что мать заглядывает в компьютер, невольно старался прикрыть экран плечом. И косился: когда уйдет уже?

— По учебе? — спросила Римма.

— Нет, — буркнул Сашка.

Разведка так разведка! И Римма отважно склонилась над самым Сашкиным плечом, впиваясь взглядом в экран.

Это были объявления о работе.

— Мама! — рявкнул Сашка, сделав такое движение, точно хотел ударить ее плечом в подбородок.

Римма отдернула голову. Какие мы!

— Ты бы лучше к экзамену готовился, — сказала она.

— Сам разберусь, — отрезал Сашка.

— Да, разобрался уже! — повысила голос Римма.

— Что ты от меня хочешь? — спросил Сашка.

Грубо спросил. В таком тоне он с ней никогда не разговаривал. Сейчас грубил намеренно. Хотел, чтобы ушла, чтобы не лезла с вопросами.

Еще один!

— Хочу, чтобы ты ерундой не занимался! — вскипела Римма. — Если отец тебе наговорил лишнего, это не значит, что надо все бросить и сдаться.

— Я не сдаюсь! — выкрикнул Сашка.

Хорошо, Римма закрыла за собой дверь. Догадывалась, как может повернуться разговор, и не хотела, чтобы Толик слышал эти грубости со стороны сына в ее адрес. Кто знает, как он их воспримет, может, и правильно. Но пока лучше обходиться без него — безопаснее. Для всех.

— Тогда зачем ты работу ищешь? — спросила Римма.

Он, вообще-то, учась на заочном, и должен был искать. Худого здесь ничего нет, напротив, все он делал как бы правильно. Но в свете сказанного вчера эти поиски — с утра, толком не проснувшись, не позавтракав! — могли означать лишь одно: он намерен осуществить свою угрозу. И уже приступил к ее выполнению.

Как бы Римма хотела ошибиться!

Но по насупленному лицу сына, по его тону поняла: не ошибается.

А раз так — это катастрофа.

И худшее, что она могла сейчас делать, — это стыдить сына, ругаться с ним и грозить.

Но что она должна была сделать еще? Если ее все предают, и она остается одна, и ничего никому не нужно?

— Саша, — проговорила она как можно спокойнее, — я тебя прошу…

Ее голос дрогнул, и Сашка недовольно сморщился.

— Мама, — сказал он плаксивым голосом, не поворачиваясь и не отрывая взгляд от монитора, — ну, хватит уже…

«Он такой же, как его отец, — подумала Римма, глядя ему в округлую спину. — Такая же неблагодарная свинья. Пусть делает, что хочет…»

Чувствуя, как набегают слезы, и, сдерживая их — ну нет, не сейчас, только не сейчас, — она полила все оставшиеся цветы и, ничего не сказав, направилась к выходу.

Сашка, притихнув и струсив от ее молчания, угрюмо смотрел ей вслед.

— Если ты бросишь учебу, — сказала вдруг Римма, на миг застыв у двери, — я умру.

И вышла, не обернувшись и не увидев лицо сына.

Только Тишка, не отстававший от нее ни на шаг, посмотрел с ужасом: ты что!