Через пути Римма ходила обычно по низу, напрямую. Но сегодня дорогу загородил товарный состав, вставший без движения на первом пути, и она пошла через переходной мост.

На мосту людей сбивало к перилам, как рыбу в сети. Римма придерживала рукой шапку — сорвет, поминай как звали. Через шубу, через два свитера, через теплое белье так прохватывало — отнимались внутренности. Ветер гулял по путям, как по реке, ничто его не сдерживало. Да еще мороз за тридцать — когда эти морозы кончатся? И где та оттепель, о которой говорил Павел? Хорошо, дом рядом. Почти дошла.

Внизу было чуть тише. На остановке безлюдно — всех кого куда загнало. Обросший ледяной шкурой, стоял автобус боком к ветру, как бык. Вокруг него сгрудились маршрутки, пускали густо дым — грелись.

Римма зашла в магазин. Перевести дух от ветра, и купить Тишке вкусненького. Прошлый раз купила ветчины — не стал, паразит, есть. Понюхал, мордой покрутил — и не стал. А ветчина хорошая была, дорогая. Разбаловался страх. Она уже и не знала, чем ему угодить.

Выбрала паштет с гусиной печенкой. Он гусиную печенку любил, может, понравится. Но может и заартачиться, забраковать. На него находит. Ест что-то, ест — потом как отрезало. Что только он не перепробовал! Какие только деликатесы ему Римма не переносила! Измучилась вся. Что когда-то, как все нормальные коты, консервы всякие ел, корма, про то давно забыла. Он себя и котом-то не чувствовал, чтобы есть котиное. Ну да! Он был не меньше человека, а Римма подозревала, что и больше. Муж над ней издевался, а она знала — мужу до кота далеко. О, как далеко…

Вышла из магазина и совсем уже неторопливо, не боясь ни ветра, ни мороза, ни чего-либо еще, пошла домой. Благо дом — вот он, отсюда виден.

Дом был четырехэтажный рослый красавец. Римма любила его — обожала. Что от путей недалеко, поезда грохочут, свистки воют, диспетчеры переговариваются — мелочь. Привыкла давно. Только спится крепче под этот шум. А дом хороший. Комнаты просторные, потолки — три с половиной метра. Хоромы. Ее личные трехкомнатные хоромы. С кладовкой, балконом, кухней в десять метров и подвалом внизу. Когда двадцать лет назад Толику дали эту квартиру, Римма долго не могла поверить, что бывает настоящее счастье на свете. Может быть, тогда с ней и случилось это — вера в странное. В необъяснимое. А как было не поверить? После тесноты и непроглядное может вдруг оказаться на чём-то вроде облака, квартира была на верхнем, четвертом этаже. И с этого облака глядеть вниз, и земли, тяжкой, душной, не чуять, и думать — не может быть! Потому что не может быть.

До сих пор это чувство ее не покидало.

Но сейчас она думала о другом.

Валера.

Римма поднялась наверх, почувствовав на последнем пролете, что слегка задохнулась. Все-таки вымотала ее эта соль. И через деревню неслась, как бешеная. Собаки еще… Надо себя беречь, а то так и до врача недалеко.

Она вошла в квартиру и мгновенно почувствовала: что-то случилось. И хотя Тишка, как обычно, вышел встречать ее, и терся о сапоги, обнюхивал сумку, вытягивая шею, — что-то случилось.

— Ну, что тут у вас? — спросила она у Тишки.

Тот посмотрел ей в глаза, хотел что-то сказать — и не сказал. Римма верила: когда-нибудь скажет.

Она разделась — одна. Не считая Тишка. Никто не вышел ей навстречу, ни муж, ни сын. Хотя оба были в своих комнатах. У Толика горел свет и работал телевизор. У Сашки дверь в комнату закрыта. Но дома. Римма определила по одежде. Да и так слышала — внутренним своим чутьем.

«Поругались, что ли? — подумала она. — Из-за чего? Или Толик спит? Нет, в это время вряд ли».

Настроение, и без того мрачное, помрачнело еще больше. Римма разулась, занесла пакет с едой в кухню. Тишка лез мордой в пакет, не мог дождаться угощения.

— Тебя что, целый день не кормили? — раздраженно спросила Римма, отпихивая его.

Но Тишка в ее отпихивания не верил, и лез дальше. Римма осмотрела его миску: почти все, что она положила утром, нетронуто.

— Совсем ты зажрался, — проворчала она, вычищая миску в мусорное ведро. — Вот посажу на одну ливерку — будешь знать.

Тишка и в ливерку не верил, прекрасно знал, о чем она говорит. И внимательно следил за тем, как она достает из пакета рулет, отрезает от него изрядный кусок и кладет в миску.

— Подожди, пусть согреется! — попыталась удержать его Римма.

Но Тишка уже ворчал над рулетом, и жадным движением челюстей давал понять — то!

— Как хочешь, — сказала Римма сердито. — Жри холодное. Тебе же хуже будет.

Но еще какое-то время полюбовалась, как Тишка уплетает рулет. Завораживающее зрелище. Настоящий зверюга, хищник. Слава Богу, угодила. Хоть это не придется Толику доедать. Толик-то доест и не заметит, но все-таки в первую очередь хотелось Тишке угодить.

Угодила.

Она пошла в ванную, вымыть руки. И едва зашла — гнев ударил в самое сердце.

Тишка, или, если брать полное его имя, Тихон, был кот взрослый, семи лет от роду. Это был очень пушистый, предки чистокровные персы, дымчато-серый, с беловатыми подпалинами на морде и животе, очень умный, самостоятельный и всеведущий член семьи. Все, что он делал, было безупречно, по его мнению. Но этого же мнения придерживалась и Римма и заставляла остальных членов семьи считать так же. А что? Он не шумел, спать никому не мешал, под ноги не лез, на стол кухонный чтоб забраться — ни-ни, на мусорное ведро и цветы внимания не обращал. Да, привередлив был в еде. Но могут же быть у него свои слабости? Тем более что главной радости жизни он был начисто лишен — пришлось лишить, его же спокойствия ради. Вот и ушло все в гастрономический изыски — закон компенсации, так сказать. Зато ходил он по большой нужде исключительно в ванную, и даже не в ванную, а в раковину, находящуюся в ванной. Очень элегантно. Он запрыгивал в раковину, делал в ней свои дела и уходил. Все. Сам додумался, никто не учил. Оставалось только забрать то, что он после себя оставил, кусочком туалетной бумаги, бросить в унитаз — и нет проблем. Ни лишних расходов на наполнители, ни запаха — ничего. Ангел, не кот.

Все знакомые завидовали, мечтали научить своих, но попробуй научи. Не всякий обладает таким интеллектом. А то, что Тишка был кошачий гений, Римма поняла давно.

Хотя Толик все время над ней посмеивался.

Посмеивался, но в раковине за ним убирал, когда ее дома не было!

А сейчас не убрал.

В белой чаше фаянса, как на ресторанном блюде, сохла незамысловатая Тишкина фекалия. Сохла давно, судя по запаху. И если бы не закрытая дверь, Римма учуяла бы ее сразу.

И сразу бы побежала ругаться столиком — совсем обнаглел!

А так убрала из раковины и побежала. Как же, простить. Еще чего!

Она остановилась на пороге зала — комнаты, которую занимал Толик. У них у всех было по комнате: зал — у мужа, бывшая детская — у сына, спальня — у нее. У всех по телевизору, у сына телевизором служил громадный монитор компьютера, — у всех по своей двери, у всех — свое законное личное пространство.

С одной только поправкой: все это пространство целиком принадлежало Римме.

И Тишке, само собой.

Толик лежал на диване, смотрел в телевизор. Смотрел, как всегда, хоккей — кошмарное занятие. Живот Толика лежал на диване, как его близкий друг. Смотрел вместе с ним хоккей. Не в одиночестве, то есть, муж время коротал.

— Ты что не мог вынести за котом? — закричала с порога Римма, с отвращением взирая на живот мужа.

Совсем поросенок. Карась, как зовут его друзья. Ну, чистый карась.

А щеки — когда он разъел такие щеки? Шире головы в два раза, как шары к лицу привязаны.

Толик слегка повернул голову и живот.

— Иди ты… со своим котом! — с финальным повышением интонации прокричал он в ответ.

И отвернулся.

Римма опешила.

Что они все, сговорились сегодня? Что за день такой?

Чтоб Толик ей так ответил? Ну, соврал бы, что не видел — она бы побурчала и успокоился.

Нет, заорал в ответ — и как заорал. Как врагу какому. Что она ему сделала?

Но Римма была на своей территории и в полных своих правах, и отступать от этих прав не собиралась. Особенно после того что случилось в котельной.

Но то в котельной. А то дома. Посмотрим, кто здесь кого!

И потом — неплохо было разрядиться. В самый раз. И повод подходящий. Ничего особенно, а орать можно сколько угодно. Потом же легче мириться.

— Валяешься на диване день! — еще громче закричала Римма. — Трудно задницу оторвать? Вся ванная провоняла, от обеда, наверное, лежит.

— Плевать мне, что там лежит! Тебе воняет — возьми и убери. Приходят тут и начинают строить…

— Я на работе была! — закричала Римма. — Когда мне было убирать? А ты день провалялся.

— У меня выходной! — рывком занимая сидячее положение, заорал в ответ Толик. — Хочу и валяюсь. Не твое дело. Имею право. Не то что некоторые!

— Кто это — некоторые? — возмутилась Римма. — Когда это я валялась?

Упрек в самом деле был незаслуженный: она была работница неутомимая, и Толик это знал.

Но в следующую минуту все прояснилось.

— А вон за стеной сынок твой. Он что там днями делает? Чего ты с него не спросишь?

— А что ты на него переводишь? — не растерялась Римма. — Он там занимается, у него сессия. Он, может, и не видел даже…

— Все он видел! — перебил, свирепея, Толик. — Но его ж не заставишь ничего делать! Сама разбаловала дармоеда, а ко мне ругаться бежишь.

— Почему это дармоеда? — опешила Римма. — Он учится!

— Учится? Знаю я, как он учится. В игры там свои днями играет. А на работу не устраивается!

— Ты же знаешь, он найти не может… — пробовала защитить сына Римма.

Но Толик разогнался — не остановить.

— Не может! — вскакивая с дивана, крикнул он. — Если бы искал, давно нашел. А он дома сидит и ничего не делает. А покупает самое дорогое — за мои деньги!

Толик швырнул Римме упаковку от кассетной бритвы.

— Вот, смотри! Сколько это стоит?

Римма знала, сколько это стоит. Это была очень дорогая бритва, последней модели. У Сашки была нежная кожа, и он выпросил денег на дорогую бритву. Ну да, баловала его Римма, а как она могла не баловать? Сын же.

— Ты где это нашел? — спросила она спокойно, пытаясь снизить накал разговора.

Сама уже была не рада, что начала. Но не начала бы она, Толик бы начал. Не зря эту упаковку держал под рукой и за Тишкой не убрал, готовился.

— В ведре, где! — выкрикнул Толик.

Римма поняла. Сашка сглупил. Выкинул упаковку и не содрал ценник. Поленился или не доглядел. А Толик увидел случайно, должно быть, и взвился. И как еще взвился — не унять.

— Я себе покупаю кассеты самые дешевые, — продолжал он. — А он — вон какие! В десять раз моих дороже. На какие шиши? На мои. И шмотки у него будь здоров, а он уже год нигде не работает!

— Но это он еще покупал, когда работал, — не замечая, что стала оправдываться, заметила Римма.

— Не надо! — крикнул Толик. — Ботинки зимние в начале зимы купили — работал он? Ага, работал. Дома сидел, ничего не делал. А за ботинки тоже, небось, отвалили, как за станок этот.

Дался ему этот станок. Хотя да, ботинки были кожаные, немецкие, не покупать же дешевку парню. Он с друзьями, девушками гуляет, что ему китайскую клеенку носить? Но Толику этого не объяснить, и потому у Риммы с Сашкой давно был уговор — держать стоимость вещей от отца в тайне. Для общего спокойствия.

Не удержали. Сашка, Сашка… Балбес.

Слушает их разговор? Или сидит в наушниках и ничего не слышит? Как бы не прибежал — не надо этого. Сами разберутся.

— На ботинки бабушка ему дала, — соврала Римма. — И я немного добавила. Старые у него совсем развалились.

— Ничего, походил бы в старых! — не поверил Толик ни первой лжи, ни второй. — Быстрее работу нашел бы.

От, заколодило. Он и раньше про работу эту бубнил, но как-то спокойнее. Советовал что-то сыну, вникал в его проблемы: да, попробуй, найти хорошую работу молодому человеку, без образования и связей!

А тут как с цепи сорвался. И видно — не уступит.

Дурацкий ценник.

Но чего он кричит на нее? Она там вкалывала, как проклятая, мерзла, через деревню одна тащилась, а он тут, належавшись на диване, из-за какой-то ерунды орет, как резаный. Карась!

— А чего ты про Сашку начал! — закричала Римма, снова ощутив приступ гнева, и оттолкнувшись от него, как от твердого, вовремя нащупанного дна, добавила: — Я тебе про кота говорила. И нечего тут виноватых искать!

— Иди-ка ты со своим котом! — заорал, багровея, Толик.

— Сам иди! — не осталась в долгу Римма. — Дурак!

Толик стоял перед ней, приземистый, круглый, шире прохода в дверь, с раздутыми, как жабры, щеками, и она ненавидела его так, что готова была вцепиться в эти щеки и таскать их из стороны в стороны, пока не оторвутся.

— Кто дурак? — вдохнул полную грудь воздуха Толик, становясь от этого еще больше.

В глазах его загорелось страшное, какая-то неведомая до того решимость, отчаянность последнего шага, и Римма вдруг ощутила словно удар раскаленного шила — от живота вверх, к сердцу и нижней челюсти. Горло онемело, и, показалось, отнялись руки.

Знает?!

Неужели знает и сейчас скажет?

— Сама ты дура! — зарычал Толик с подвизгом. — Нашли себе тут ишака и едут оба на нем.

«Не знает, — поняла Римма, мгновенно твердея. — Ничего не знает…»

Сколько лет уже терзал ее этот вопрос: знает муж про них с Валерой или нет? Да, ему доносили доброжелатели, еще давно, сразу, как только все началось. И был у нее с Толиком разговор. Но тогда Римма с легкостью развеяла его сомнения, еще и посмеялись вместе. Толик Валеру знал давно, тот, бывало, заходил в гости. На шашлыки ездили. Даже с ремонтом как-то помог. Толик присматривался к нему, ревновал втихую, но не верил.

На том Римма и стояла. Подозревает, но не верит. Ничего, то есть, не знает.

И привыкла к этой мысли, и страх разоблачения едва копошился в глубинах ее сознания, как нечто, серьезной опасности не несущее.

Но иногда прошибало: а вдруг?

Толик, даром что разъелся и обдиванился, был мужик как мужик. По молодости, когда еще выпивал с друзьями крепко, мог и подраться во дворе — до кровавой юшки. И силы в нем хватало — Римму вскидывал на руках, как перышко. И характер мог показать: на работе его уважали.

Со временем Римма-то его подмяла, целиком себе подчинила. И бояться перестала — разве Толик ее тронет? Кто, Толик? Да ну, какая глупость… Да никогда!

Но сейчас видела: мог.

И страх, ее пронзивший, ясно давал понять: опасность никуда не делась, она тут, прямо перед ней. Стоит и орет, раздувая щеки, и дай ей повод — пойдет напролом, не остановишь.

Но Римма была сильная женщина. И биться за себя умела. И потому, не показав виду, что она чего-то испугалась, выпалила в ответ:

— Да подавись ты своим деньгами! Жмот.

— Что? — вздрогнул всем телом Толик. — Я жмот?

— Ты, кто же еще! — не отступилась Римма.

Толик жмотом не был — иначе не отдал бы свою карточку в ее полное и единоличное владение. И никогда не сверял доходы с расходами — верил. И все же копошилось в нем это мужское, извечное, от брюха идущее: как бы не объехали его в дележке у котла, не обделили куском, не уморили.

И за авторитет свой главы семейства опасался: сели на шею и погоняют. А он знай, паши. Дураком делают за его спиной и еще претензии предъявляют. Как не закричать: караул?!

— Все, пошла вон отсюда, — вдруг спокойно, и оттого особенно нехорошо, сказал Толик.

Римма озадаченно посмотрела на него.

До того странно он себя вел — она не знала, что думать.

Неужели знает? Знает и не решается сказать.

Римма жадно, как видя впервые, всмотрелась в лицо мужа. Лицо было сглаженным, дутым, без малейших признаков костей под кожей. Тюлень, а не лицо. Только нос возвышался чужеродной горбинкой. Откуда у него эта горбинка? И сыну передалась. Подбородок упрямо выдвинулся вперед, надбровье как занесенный кулак. Взгляд был сосредоточен и жесток.

Неужели знает?

Нет, не похоже. Так раскочегарило его — все сказал бы сейчас, что хотел. А раз молчит, значит, не знает.

Толик надвинулся на нее животом, как тараном. Римма невольно отступила, и перед ней в одно мгновение выросла дверь. Чуть по лицу не ударила.

Римма хотела толкнуть дверь, крикнуть еще что-нибудь, оставить за собой последнее слово.

Как он мог вообще, выставлять ее, хлопать перед носом дверью? Совсем одурел?

Римма посмотрела на дверь, подняла уже гневную руку — и удержалась.

Устала что-то. Да.

Глянула на Тишку. Тот во время ссоры стоял у ее ног, маленький, верный защитник. Даже бросил рулет, прибежал на помощь. Сейчас смотрел ей в глаза, понимал, о чем она думает.

— Ну, вас всех, — тихо пробормотала Римма, имея в виду всех, кто ее обидел, но только не Тишку, разумеется. Он всегда с ней, он ее никогда, никогда… Единственный.

И ушла — оставила поле брани. Не в ее правилах, но сейчас чувствовала — проиграет. Надо поднакопить сил, прежде чем давать новое сражение.

Но давать надо. Иначе нельзя.

Иначе жизнь кончится. Та жизнь, которую она так тщательно, по кирпичику, строила и которую считала единственно верной, безукоризненной, кончится. А это недопустимо.

Отступить она не могла. Могла только взять передышку — заслужила. Всем своим сегодняшним днем заслужила, работой этой дурацкой, болью своей, унижением, блеском собачьих глаз в темноте, диким ветром на мосту — всем.

А потому занялась тем, чем должна была заняться с самого начала — собой. И пошла в спальню.

Тишка бежал впереди, распустив поднятый хвост, словно факелом освещая ей дорогу.

В спальне был рай — так свою главную комнату Римма для себя оборудовала. Первое: повсюду цветы, пышные, выхоленные, каждый — восторг и радость. Потом мебель: теплый, светло-ореховый, натурального дерева, гарнитур удивительно точно гармонировал с цветами, покрывалом и шторами — третьим дивом рая. Шторы были фисташково-кремовые, переливчатые, из натурального шелка — деньги за них Римма отдала баснословные. Толик убил бы, если бы узнал. Но они были так плотно-невесомы, так прекрасны своими волнистыми узорами, собраны такими благородными складками и так подходили по цвету ко всему остальному — сердце замирало от счастья, на них глядя.

Все вместе это создавало в спальне вечное лето. Какие бы снега не шли за окном, какие бы не стояли морозы и не шли дожди, здесь всегда было нежное, легкое лето. Рай по представлению многих.

Именно так свою спальню Римма и ощущала: рай.

И не было места лучше на земле.

Кроме того, были премилые коврики на полу, как крошечные лужайки из подстриженной травы. Была плазма на стене, прямо перед кроватью, светильники, пара картин (одна — с букетом сирени, другая — с парковым пейзажем). Были зеркало настенное и огромное зеркало, встроенное в шкаф. Само собой, было прекрасное постельное белье из каталога. И в шкафу было все самое лучшее, и вообще здесь было все.

Как можно было устроиться лучше, Римма не представляла. Нет, представляла, конечно. Но тут она дальше своих возможностей не шла — благоразумия у нее хватало. И разъедать себе душу по тому, что недоступно и не будет доступно никогда, она не собиралась.

Что ее — то ее. И достаточно. У других и этого нет — близко нет. Так что все хорошо.

Вдохнув запах родной комнаты, Римма чуть успокоилась и принялась последовательно: переодеваться, снимать макияж, умываться, расчесываться, выбирать нижнее белье, перекладывать вещи, рассматривать себя в зеркало — одним словом, приводить свой внешний и внутренний мир в порядок.

Приводила долго, но привела. То есть, достигла главного: того внутреннего спокойствия и уверенности в себе, которое женщине нужнее любых гарнитуров и штор. Хотя, конечно, и шторы с гарнитуром нужны, как и все остальное.

Есть не хотела — объелась конфетами. Но пошла на кухню. Был уже десятый час. Римма достала помидоры, зелень и принялась крошить себе салат. Время благодаря работе в котельной она чувствовала несколько иначе, чем все остальные. День и ночь мешались друг с другом, и редко она укладывала свой распорядок в установленные нормы. В основном, руководствовалась ощущениями.

Но за здоровьем следила — о, да!

За неимением другого собеседника, общалась с Тишкой — привычно.

— Ну, понравился рулет? — спросила она.

То, что она положила в миску, было почти съедено. Значит, понравился. И Тишка, подкрепляя ее предположение, подошел к миске, обмахнул себя хвостом, как веером, присел и отъел еще немного — вот, мол, как понравилось.

— А я боялась, забракуешь, — сказала Римма. — Там еще назавтра будет. Завтра будешь есть?

Тишка смотрел на нее честно своими желтыми фарами: буду, мол.

— Знаю я, — проворчала Римма, не очень-то доверяя этой честности. — Сегодня сожрешь, а завтра будешь нос воротить. А он свежий, я спрашивала! И завтра будет еще свежий, что ему в холодильнике сделается?

Она включила вытяжку и закурила с наслаждением. Дома курила меньше, чем на работе. Тут было больше дел, некогда. И тем дороже ценила каждую сигарету — ее три минуты медитации.

Думала про Сашку. Сидит у себя, заперся. Надо бы сходить к нему, но не хотела мешать. Вдруг занимается чем? Лучше не влезать. Поесть он поел, она оставляла полную кастрюлю отбивных — почти пустая. Тут ее мужики ее не огорчали: сметали все, что ни наготовит. Сашку уже разносить стало — в отца. Стал есть меньше: сказал, в джинсы, летом купленные, не влезает, живот растет — стыдно. А по Римме, пусть лучше полный, чем тощий. Мужчина должен быть в теле. Иначе какой с него работник? Смех один, вроде Костика. Правда, Толик уже слишком разъелся. Как говорят, поперек себя шире. И щеки стали — ох, щеки! Когда у него наросли такие щеки? Или они всегда были, а она до сегодняшнего дня не замечала? Должно быть, были. Не за один же день они появились. Привыкла, каждый день видя, вот и не замечала. А сегодня…

А что сегодня?

Появился Сашка, отвлек от мысли.

Встал на пороге. Округлый, ладный, красивый — Римма залюбовалась. Хотя и в домашних шортах был, в старой майке — красавец парень. Лицо, главное, какое! Лоб высокий, умный, глаза большие, как у девушки, темные ресницы и сочные губы — ее губы. Носик, правда, в отца, но мужчину такой нос не портит. Наоборот, твердости придает, лихости даже.

По виду Сашки нельзя было сказать, что он ощущает сейчас в себе особенную твердость или даже лихость. Наоборот, был вял и как-то словно далек.

«Из-за Толика», — поняла Римма.

— Привет, — ласково сказала она, гася сигарету.

Не любила курить при детях, пустое.

— Привет, — отозвался Сашка, садясь на табурет к столу.

Он поймал убегающего Тишку, положил себе на колени, принялся гладить. Тишка терпел, косился на Римму — оцени.

Римма взглядом ответила: ценю, терпи. Надо.

Тишка закрыл глаза: ладно уж.

— Есть хочешь? — спросила Римма.

— Не-а, — отозвался Сашка.

Опустив голову, он гладил Тишку — водил рукой взад-вперед, как утюгом, думал про другое. Тишка чувствовал это к себе равнодушие, но, поглядывая на Римму, терпел. Впрочем, к Сашке он относился неплохо.

— Отец ругался? — спросила Римма.

Сашка скривил рот набок: ругался.

— Орал?

— Так…

Римма помолчала. Сашка недавно приехал с сессии, учился в областном городе заочно. Привез два хвоста. Из четырех экзаменов не сдал два. Плохо. Говорит, очень тяжело, всех валили. С ним друг ездит, тот тоже не сдал. Теперь надо пересдавать. Деньги за пересдачу, на поездку, жилье… Понятно, отчего Толик злой. Так это хорошо, ему сказали, что только один экзамен не сдан! Сказали бы про два — туши свет. Он и один еле пережил, бурчал неделю.

А тут еще станок этот, как назло.

Все сразу.

И Валера…

Не стала Римма укорять Сашку ни за упаковку от бритвы в ведре, ни за неубранное в раковине. Хотя и чесался язык. Видела: худо ему и так. Весь какой-то опущенный, вялый. Глаза прячет. Коту сейчас спину протрет, как только Тишка терпит? Из-за экзаменов так переживает, что ли? Или из-за отца? Тот тоже хорош, не мог сдержаться. Нашел повод — чепуху смехотворную. Вот эти мужики! Вечно у них проблемы не там, где нужно.

— Поел бы, — снова сказала Римма. — Там тортик в холодильнике, попей с чаем. Вкусный…

— Я знаю, мама, — отозвался Сашка. — Не хочу.

— Завтра тогда поешь.

— Ага.

Он посмотрел на нее, как давеча Толик смотрел. Точно хотел что-то сказать убийственное — и вот-вот скажет.

Римма замерла.

У этого что?

Не хвосты — из-за них так не был бы расстроен. Он уже на третьем курсе, хвосты были и раньше, тут он закалку имеет. Тогда что? Из-за отца? Расстроился, конечно, кому приятно, когда на тебя орут? Но Римма видела — не Толик причиной. Что же тогда? Влюбился? Она не знала его жизни вне стен дома, лишь кое-что, коротко, когда был в настроении и сам рассказывал. Так, обычная молодежная жизнь. «Движуха», как они говорили. Собирались, «тусили», выпивали — Сашка этим делом не увлекался, не в отца, слава Богу. Все в меру, все как у всех и по возрасту. Ходил на свидания — Римма это видела по тому, как тщательно иногда собирался. Бывало, и дома не ночевал. Но так, чтобы серьезно с кем — вроде ни с кем. Но кто ее знает, эту любовь? Она момента не выбирает, тут не было, а тут — вот она, здрасьте.

Неужели влюбился?

А то, может, хуже: жениться собрался?

Римма хотела спросить — и заробела. А вдруг скажет: собрался. Как ни мужественна она была, а тут чувствовала: ничего такого она знать не хочет. Не сейчас!

У Сашки застыл взгляд, рука остановилась, и Тишка тихонько выскользнул на пол, убежал в спальню. Надоели ему эти разборки, и Римма его понимала.

Сашка сидел, молчал. Смотрел перед собой.

А может, в игры переиграл? День сидит за компьютером, вот и ходит еле живой, весь отрешенный?

Хорошо, если бы так.

— Завтра что тебе приготовить? — спросила Римма.

— Что хочешь, мама, — уронил Сашка.

— Я цыпленка запеку в майонезе, — предложила Римма. — С корочкой, как ты любишь.

— Ага, — без энтузиазма согласился Сашка.

— Или, может, мясо по-французски сделать?

— Как хочешь, — повторил Сашка. — Что тебе проще…

— Тогда цыпленка, — сказала Римма. — Давно не делала. И салат с кальмаром. Ладно?

— Ладно, — кивнул Сашка.

Он усмехнулся чему-то, посмотрел на мать.

Она поняла: сейчас скажет.

Внутренне приготовилась к удару.

Ну! Я готова, давай.

Но сын огорошил, едва не убил.

— Я буду бросать институт, мама, — сказал он.

Сказал негромко, как бы даже равнодушно. Но в голосе чувствовалась решимость.

— Как это — бросать? — опешила Римма, больше всего испуганная не смыслом сказанного, а именно этой решимостью.

Всякого ждала, мысленно уже ненавидела будущую невестку, подгузники на внука надевала, но такого?

— Не хочется мне учиться, — сказал Сашка. — Неинтересно, и вообще…

— Как это неинтересно? — перебила его Римма. — Ты же мечтал в этот институт поступить. Хотел быть программистом. Сколько про это говорил! А теперь — неинтересно?

Сашка пожал плечами.

— А кем я буду? Сидеть на заводе или на фирме, за идиотами компы ремонтировать и получать копейки?

— Ну почему копейки? — возразила Римма, понимая, что не так сейчас надо говорить.

А как, не могла сообразить. Слишком неожиданно это на нее свалилось. Плюс все остальное — дурдом.

— А сколько мне там будут платить? — невесело спросил Сашка. — Особенно, на первых порах.

— Но ты же… говорил… эти, программы всякие писать хотел, говорил, озолотиться можно! Про эту, Силиконовую долину все твердил, или Кремниевую…

— Программы! — усмехнулся невесело Сашка.

Римма вдруг увидела, благодаря этой усмешке: взрослый человек сидит перед ней. Незнакомый, взрослый мужчина, он словно внезапно очутился на месте ее сына, пухлого, избалованного, ласкового мальчика. И говорит с ней суровым насмешливым тоном, как чужой человек.

— Чтобы написать классную программу, такую, которую купят разработчики, надо другие мозги иметь, — продолжал угрюмо Сашка. — Я этого не потяну, мама.

— Но почему? — слабо возразила Римма. — У тебя же получалось…

Привычный образ сына снова вернулся к ней. Но тот, новый, чужой и незнакомый, уже зацепился за память и не исчез, увы. Топтался в сторонке, усмехался недобро.

Еще одна напасть.

— Да, — отмахнулся Сашка, — что там у меня получалось? Баловался, пока ничего не знал. А как узнал…

Он замолчал, снова опустив голову.

— А что — как узнал? — начала злиться на этот общий против нее заговор Римма.

— А ничего! — повысил голос сын.

Он с вызовом посмотрел ей в глаза.

— Не дается мне это, — сказал он. — Сложно. Очень сложно. Простое — еще туда-сюда. А крутые темы я не тяну. Совсем! И какой смысл надрываться?

— Ну чего ты так уж надрываешься? — стараясь не язвить, хотя очень хотелось, спросила Римма.

— А, тебе не понять! — выкрикнул Сашка.

Он снова глянул ей в глаза — с отчаянием.

— Я этот экзамен по программированию все равно не сдам. Я в нем ни в зуб ногой. И профессор упертый, ни за что не примет… А главное, смысла нет. Не хочу больше учиться. Надоело. Я продавцом больше зарабатывать буду. Или в автосервис пойду. Друзья зовут. Прав папа. Чего мне на его шее сидеть, если толку от этой учебы нет? Только время теряю. И деньги ваши расходую…

Римма все поняла.

Мальчик обиделся. Он, когда поступал на заочный, как раз работал. Сразу после школы не поступил, баллов не хватило. Устроился в магазин компьютерной техники — по будущему профилю учебы. Ну, и работал год. И хорошо зарабатывал — втрое больше Риммы. Поступал на заочный по двум причинам: чтобы сэкономить родителям деньги, и, опасаясь, что на дневное не поступит — помнил первую неудачу. Поступил, начал учиться, — и работал в магазине, продавал компьютеры. Все шло хорошо. А год назад магазин закрыли. Сашка остался без работы. Начал тыкаться, куда мог. Или места нет, или платят копейки. Ну, сидел пока дома. Хотел подыскать, что получше. И засиделся. Римму его сидение не тяготило, все-таки учится парень, при деле. А вот Толик начал беситься. Поступал-то Сашка с уверениями, что будет работать, сам себя кормить и еще за учебу платить — немалые деньги, кстати. Весело уверял, ни минуты в себе не сомневаясь. Молодость, да. Потом, когда магазин закрылся, тоже еще хорохорился: пустяки, мол, все будет окей. Затем стал задумываться, мрачнеть. Римма-то не вникала, о чем он думает? Ее дело — накормить, одеть, обстирать. А сын — живет и живет, чего тут думать?

А он думал.

И учиться тяжело, и перспективы не радуют. Работу найти не может, переживает.

А тут еще и отец попрекает куском хлеба.

Толик!

Римме стало все понятно.

— Это ты из-за отца так? — спросила она, впиваясь взглядом в лицо сына.

Хотела понять: действительно из-за учебы он так говорит или все-таки отец?

— Нет… — отвел глаза Сашка. — Я давно уже хотел тебе сказать.

— Из-за отца! — определила Римма.

— Мама!.. — воскликнул Сашка, пытаясь ее остановить.

Но Римма уже бежала в комнату мужа.

Ну, все, теперь я тебе все скажу!

Будет он дверью перед ней хлопать.

Она распахнула дверь настежь, подбежала к дивану.

— Ты до чего, гад такой, ребенка довел! — заорала она голосом, разогнавшим собак в темноте.

Толик ошеломленно смотрел на нее снизу, не ожидал такого напора.

— Он институт уже хочет бросать! — продолжала кричать Римма, не заботясь о том, что ее слышат соседи.

А пусть слышат! Выживут. Не до них вообще.

Не до кого.

— Все из-за тебя, скотина! Рожа бесстыжая! Что он тебе сделал, что ты накинулся на него? — не выбирая слов, кричала Римма. — Знаешь, что он ответить не может, значит, можно издеваться? Да? Можно? А если он учебу бросит? Что ты тогда ему будешь говорить?

— И пусть бросает! — заорал Толик, приходя в себя. — На фига ему такая учеба? Дурость одна.

— Тебя не спросили, какая учеба! Учится и учится. Чем он тебе помешал? Объел он его, видите ли! Так ты отец, чтоб его кормить!

— Да? — взвился Толик, вскакивая по-солдатски. — А сколько я буду его кормить? Дома сидит днями, ничего не делает. Если бы он на самом деле на учебу ходил… А то не учится, не работает. В армию не идет. Бог его знает, чем он занимается! А покупает самое дорогое! Я что, еды ему жалею? Я только хочу, чтоб он делом был занят…

— Знаю я, чего ты хочешь! — перебила его Римма. — Ты только жрать в свое пузо хочешь, больше тебе ничего не надо. Вон, разъелся, смотреть страшно. Как ты комиссию проходить будешь? А все жалко ему! Смотри ты, сын его объел! Попрекает он!

— Я не говорил, что объел! — сделался багровым Толик. — Я сказал только, чтобы на работу устраивался. Сколько можно дома сидеть? А если тебе мое пузо не нравится, можешь валить к своей мамаше! Я никого не держу.

— Тебе надо, ты и вали! — не осталась в долгу Римма. — Я, между прочим, здесь живу, и это мой дом. И нечего тут хвастать! Если бы не я, ты бы давно спился, валялся со своими дружками под забором!

— Когда это я валялся? Да я… Да я вообще спортсменом был! У меня разряд по боксу, между прочим. А твой сын только и знает, что днями по клавишам бить.

— Не трогай его! — снова закричала Римма. — И так довел парня, не узнать. Спортсмен! Ты бы в зеркало посмотрел на пузо свое, на щеки…

— На себя посмотри! — не выдержал Толик. — Курица очкастая!

— Что! — побелела от гнева Римма. — А ты… Карась!

Давно договорились: физические недостатки друг друга не трогать, если уж ругаться начали. Римма первая нарушила договор: что-то у нее сорвалось, не смогла сдержаться. Не права была, да. Сильно не права. Лишнее начала говорить, обидное. Ненужное. Но так ненавидела сейчас мужа — за себя, за Тишку, за Сашку, за Валеру заодно, — и тронула запретное.

Зря.

Да что уж…

Толик завелся, ну, и Римма не молчала. Кричали друг на друга так, как никогда еще в жизни не кричали. Поминали самое обидное, забытое, — откуда вылезло, спрашивается? Про какие-то обещания до свадьбы, обманы, про скупость и злобу, про то, что никогда детей не любил — это Римма. Про хитрость, жадность к деньгам и вещам, про глупую мамашу и дурака-братца, про то, что всегда легкую жизнь искала и сына приучила, — это Толик. Про Валеру, правда, ничего не сказал — не знал, значит. Ну, и другое влезало, вплеталось в общее, накопленное и разросшееся вдруг, как опухоль.

Дико было. Но Римма ругалась с наслаждением. Во-первых, поняла, что Толик про Валеру ничего не знает, иначе в такой-то ярости уж точно не сдержался бы. И кричала без опаски, в полное свое удовольствие. Во-вторых, хотела поругаться хоть с кем-нибудь. Ну, и нашла. В-третьих, надо было отчитать Толика, не давать ему воли на будущее. В-четвертых, защищала сына. Чтоб такого больше не повторялось: упрекать деньгами. Они все-таки семья, а не каждый за себя. В-пятых…

Было поводов — не сосчитать. За каждый можно было до утра собачиться. И Толик не уступал, как в огонь бензина плескал. И Римма лишь сильнее вспыхивала. Откуда силы брались после соли и прочего?

Казалось, ляг ты уже и лежи. Спи.

Но Римма вцепилась в Толика мертво. Он пошел на кухню — она побежала за ним. Он шел обратно, она рысила следом, подгоняя себя криком.

Кричали оба. Римма громче и больше, сказывался перевес в интеллекте. Толик мощно и раскатисто: эхо било в стены и сотрясало их явственно.

Коты, дети, домовые попрятались по углам и не дышали. Сашка было высунулся на минуту — хотел успокоить родителей. Но так глянули, рявкнули оба — он и пропал. И правильно сделал.

Тишка — тот и не пытался. Отсиживался в недрах спальни — в раю. Он был слишком мудр и слишком себя любил, чтобы тушить пожары своей мягкой шерсткой. К тому же можно было и нарваться: Толик в гневе способен на всякое. А нога у него — тумба. Оно Тишке надо? Хотя за хозяйку переживал.

Но это он ей после сказал.

А пока…

Пока кипел бой равных. Римма кричала — и удивлялась. Не думала, что у Толика столько накопилось. Вроде ничего такого за ним не замечала — такого количества обид и претензий. А вот же есть. И сколько! Чуть ли не больше, чем у нее.

Главное, что поняла из его крика: не жалеет она его. Не ценит ни капельки. За пустое место считает. Это больше всего жгло. За это и разорялся. И сыну рикошетом досталось, тоже должного уважения в нем не нашел. Бритва, «хвосты», безработица — повод. Причины были глубже и объемнее. И потому так орал, словно больное выкрикивал, жгущее нестерпимо.

Но Римма его не жалела. Не верила этой боли. Все это — придуманное. Никто его за пустое место не считал, чушь. Да, поступала она по-своему, но она всегда так поступала! И замуж сама пошла, не он же ее взял, как же, от них дождешься. И жизнь семейную сама строила, не его же слушать, с его дурацкими советами. По нему, так до сих с крашеными масляной краской полами и старыми полосатыми обоями жили бы. Да, она распоряжалась в доме всем. Так она хозяйка! И мать! На ней вся ответственность, как он этого не понимает? И потому дом — чудо, а не дом. Попробуй поспорь, не поспоришь. Потому что права. И не будет она каждую минуту спрашивать, что куда тратить. Делать нечего. Какая она тогда хозяйка? Посмешище одно, а не хозяйка. И любая женщина так скажет. Но при чем тут уважение? Ну конечно! Все мужики на этом уважении помешаны. Вечно им его мало, как продукта жизнедеятельности какого, который в магазине на развес продается. Сколько ни дай, все не налопаются. Вот стой перед ним на коленях, в глаза смотри, лови каждое слово и хвостиком виляй, вот тогда он будет счастлив, тогда сыт и доволен.

Ага, как же, дождешься.

Я тебе повиляю!

И неслось дальше, не остановить.

Но все-таки, рано или поздно, стихает любая буря. Даже семейная. Поэтому, прокричав часа два, прокатив все обиды по пять раз и одарив друг друга напоследок «бараном» и «овцой» — вся фауна была использована в полной мере и многократно, — они отцепились друг от друга и расползлись по убежищам.

До утра. Ибо не все было кончено. Римма и рада была бы на этом завершить. Но чувствовала: у Толика остался запас. А значит, будет новый бой.

Ладно. На сегодня хватит.

Навоевалась.

Тишка ждал ее на постели, как терпеливый кавалер. Фары горели тревожно — переживал.

— Все нормально, — сказала ему Римма, чтобы успокоить. — Лежи. Не бойся…

Сама легла рядом, включила телевизор. В голове крутилось: соль, Валера, не пришел, бросил, собаки, Толик, бритва, сын, институт, бросил, Валера, собаки, не пришел, соль, Валера, Толик, сын, институт, собаки, не пришел, Валера, не пришел, соль, собаки — мрак.

И остатки ругани, как осколки гранаты, засели в голове, вспыхивали болью, сотрясало дрожью.

Надо было срочно отвлечься. И Римма отвлеклась, знала чем.

Начала смотреть «битву экстрасенсов». Специально ставила на запись, чтобы посмотреть после работы. Не спеша, в постели, с Тишкой, внимательно. Очень любила эту программу. Уважала. Болела за участников.

Сейчас болела за белую ведьму Наталью, сибирячку. Наталья шла впереди всех. Такие угадывала вещи, дух захватывало. Римма до того ее подвигами увлекалась — ни о чем не думала, когда смотрела.

И сейчас не думала. Лежала, гладила Тишку, залезшего к ней под одеяло, и смотрела телевизор.

Тишка тоже смотрел — передачу эту он любил. Завел свой перламутровый горловой органчик и не отрывал взгляд от экрана.

Наталья сразу поразила. Сходу угадала, как был убит сын жившей в частном доме семьи. Не утонул в машине, как сказали в милиции, а забили до смерти бывшие дружки. А в милиции замяли, чтобы сынка мэра не привлекать к суду. Так вот.

Нашла еще Наталья заклад на безденежье — под старым ржавым корытом за сараем. Лежала денежка, а как туда попала, хозяева руками только разводили. Ясно, подложили добрые люди. Такие всегда найдутся. Наталья сказала, что снимет порчу. Вообще хорошая женщина, даром что ведьма. Всем помогала от души. Мать убитого сына вся исплакалась, слушая ее, и все благодарила. Сказала, что она и сама слышать начала сына, когда Наталья с ним разговаривала.

Римма тоже ловила «волну» в таких случаях. И иногда ей казалось, что и она что-то такое начинает слышать. Видения у нее случались регулярно. Чаще всего туман, редко что можно различить. А бывало — увидит что-нибудь и отчетливо. Разобрать только трудно, к чему это. Но все-таки Римма старалась. И очень следила за продвижением Натальи по «битве». Переживала за нее, как за родную. Наталья пока не подводила. Никто и близко с ней сровняться не мог.

И когда она набрала больше всего баллов и прошла без проблем дальше, Римма удовлетворенно перевела дух.

— Молодец, — сказала она Тишке. — Я не я буду, если она не выиграет!

Тишка посмотрел на Римму, мигнул согласно.

Он всегда с ней соглашался, умница.

Потом Римма поставила сериал — Сашка ей скинул на флешку сразу восемь серий. Время было позднее, но Римма на время не смотрела. Ночные смены смешали для нее день и ночь в одни сплошные черно-белые сутки. Когда спать захотел — тогда и ночь.

Пока спать не хотелось. Мельтешение в голове, на час улегшееся благодаря Наталье, снова ожило, погнало мысли: Валера, соль, сын, Толик, институт, Валера…

Не уснуть. И Римма стала истязать себя сериалом — прогонять меньшим злом большее.

Сериал был так себе. Сюжет ничем не удивил. Фантазии — ноль. Словно штампованная деталь: ни выступа, ни зазубрины лишней. Девица жила при богатом папе, бед не знала, замуж за красавца жениха собиралась, забеременела даже, планы радужные строила — грандиозные. Но папу убили, дом и машину за долги отобрали, красавец пропал, остались нищета, живот и бездомье. Горе горькое, так сказать. И девица, сперва чуть себя не порешив, начала пробиваться наверх. Было трудно, потом очень трудно, потом совсем труба, но новый красавец уже мчался на джипе, едва не сбил на переходе, и тут все закрутилось — и любовь, и достаток, и счастье. Римма таких сериалов пересмотрела километры, поначалу с интересом, потом — от нечего делать, потом посмеиваясь и ругаясь: одно и то же. Но смотрела, куда было деваться? Там были актеры молодые, красивые, чего не посмотреть. Одевались модно, машины дорогие, из салонов, как игрушки. Дома, квартиры, обстановку — это Римма всегда с неслабеющим интересом отсматривала. Бывало, если актеры известные, и ничего даже фильм, не жалко времени.

Сегодня — было жалко. Слабенькая муть, актриса — плакса, только и умела, что слезу пускать. Римма таких не уважала. Плакать — это дело серьезное, не пустяки какие. Есть повод — плачь. А так, чтобы каждую минуту, нет, это чепуха, так в жизни не бывает.

Но другого ничего не было, а щелкать пультом Римме не хотелось. Ничего путного не найдешь, только измучаешься туда-сюда прыгать. Пусть уже идет. Тем более дальше интереснее пошло. Негодяй, к которому нанялась домработницей героиня, такую жизнь ей устроил — хоть в петлю лезть. Римма и жалеть уже девку стала: дура, зачем ты к нему пошла? Точно до панели доведет…

Смотрела, пока не почувствовала — хватит.

Тишка уже давно спал, сериалов не признавая. Лежал на боку, головой на подушке, ровно дышал — человечек с милой плоской рожицей, с ушками и усами.

Инопланетянин. Римма его не трогала, гладить не лезла. Ему тоже досталось, напереживался, — пускай спит.

Не досмотрев серии, выключила телевизор.

Погасила свет. Легла на спину.

И заплакала.

Надо было поплакать, иначе не уснуть. Лучше всего горе выходило со слезами, любые беды вымывались. Римма лежала ровно, слезы, легкие, быстрые, стекали по щекам, как по стеклу, не задерживаясь. Римма их изредка вытирала, но так, чтобы не мешать. То, что ей руководило, само знало, когда начаться, а когда остановиться. Тут смотря какой повод.

Сейчас повод был — Валера. Девку из сериала жалко еще было. Кино, а бывает, бывает…

Все другое тоже было, но главное — Валера.

«Как он мог?» — думала Римма.

Предатель.

И в груди толчками, сладкими, конвульсивными, отзывалось: как он мог? Как он мог? Как он мог?…

«Как он мог?» — текло по щекам.

«Как он мог… — сжималось в сердце. — Как он мог… как он мог… как он мо… как он… мо… он…он… он…»

Когда глаза высохли и дыхание стало ровным, Римма легла на бок, лицом к Тишке, натянула одеяло на голову и заснула.