Вчера после работы Валера поехал к другу на другой конец города. Со смены даже домой не стал заходить. Сидеть молча одному целый вечер после того, как просидел молча день в котельной, не хотелось.

Матери было что поесть, а за свою кормежку он не переживал. У друга и выпил, и поел. Пил, правда, больше. С закуской — скромнее. Денег у него не было, до получки далеко, явился с пустыми руками, а закуска в наше время стоит дороже водки. И хоть друг — давний его приятель со школьных еще времен — не жадничал, Валера закусывал слабо. Только чтоб не приставали. Пил только старательно, да за тем и ехал.

Сидели, разговаривали долго, уже двенадцатый час шел, когда жена друга взбунтовалась, выскочив из спальни, и погнала кого куда.

Валера вышел на улицу, у остановки закурил. Автобуса не было, ждать можно долго. Но и пешком не пойдешь: далеко, час ходьбы, не меньше.

На душе было гадко. Пока сидел, пил, курил, слушал хвастовство друга — тот на крымской стройке хорошие деньги заработал, — было нормально. Устойчиво. Вспоминали знакомых: треть, если не больше, умерла. Говорили о Путине, Трампе, о Сталине, спорили в меру, чокались, пили, — хорошо. Но на улице, в темноте и одиночестве, подкатило дневное, в эту даль погнавшее. Вспомнилось одиночное, тупое сидение, нищета, из-за которой поперся к черту на рога, больная мать; тоска навалились жуткая.

Стоял, курил, вглядывался в темную даль, не идет ли автобус. Дома напротив были черны, скучны, свет горел редко, скупо мерцали телевизоры.

Валера посмотрел на мобильный — половина двенадцатого. Проверил заодно: может, хоть эсэмэску Римма прислала?

Нет, не прислала.

Понятно.

Не дождешься.

К остановке подошел приземистый, объемный в животе круглолицый парень. Остановился, посмотрел на Валеру упорно, словно чего-то хотел.

Валера с высоты своего роста взирал равнодушно. Компании не искал — хватило. Но был настроен дружелюбно: все-таки выпил хорошо.

— Давно ждешь? — спросил круглолицый.

Было ему за тридцать, не парень, молодой мужчина. Лицо тяжелое, небритое, нетрезвое. Злое.

— Давно, — ответил Валера.

— Ну и дурак, — сказал неожиданно парень.

Валера удивился. Такое начало разговора ему не понравилось. Подраться он всегда был не прочь, и хотя сейчас к драке не был расположен, все-таки как-то подобрался, повеселел. Бояться, впрочем, было некого, что ему этот пузырь? Кулаком прихлопнуть, и все.

— Вали отсюда, — сказал Валера насмешливо, но без угрозы.

— Слышь, длинный, — придвинулся к нему круглолицый, — а закурить у тебя не найдется?

— Найдется, — отозвался Валера и полез в карман.

И сейчас же в глазах полыхнули багровые круги, нос будто взорвало острой болью.

Валера пошатнулся, слепо выбросил перед собой руки — костяшками кулаков. Когда через пару секунду зрение вернулась, никого перед собой не увидел.

Он выглянул с остановки. Увидел резвой рысцой удаляющийся силуэт, кругляш словно катился по дороге.

— Стой! — рявкнул Валера, бросаясь за ним вдогонку.

Кругляш не оглянулся, но покатился быстрее.

Валера понял, что не догонит, и остановился.

В носу было жарко, во рту — соленая влага. Разбил, стервец, нос с губой. И убежал. Для того, видать, и подошел — развлечься. Или злость согнать — тоже способ.

Валера, отплевываясь и задирая голову, вернулся на остановку, сел на лавку, останавливая кровь. Лилось не много, да и опыт был, остановил быстро.

Затем снова выглянул. Может, идет назад? В асфальт вбил бы.

Нет, никого не было. «Какой-то идиот, — подумал Валера. — Пьяная сволочь. Разве так можно: сходу в нос? Самый подлый удар. И, главное, без предупреждения, ни за что! Видно, из шпаны — ее повадки. Валера, хоть сам был уличный, шпаны терпеть не мог, всегда бил. И вот нарвался».

Он тряс головой, щупал нос, губу, шептал матерные слова. Но что уж шептать? Получил так получил.

Подошел автобус, он залез, радуясь хотя бы этому, и поехал домой.

Утром нос был ничего, но верхняя губа распухла, одной стороной завернулась кверху — изуродовала лицо. Пить, есть было больно; кожа изнутри рассеклась, такое долго заживает. Валера ругался, вспоминая, до чего глупо все вышло, старался прятать лицо от матери. Увидит — начнет охать, пилить за пьянку, жалеть себя, несчастную.

Мать все-таки увидела, подняла шум, раскудахталась, Валера ушел к себе, засел за телевизор.

Смотрел по привычке все подряд, старался не думать ни о чем.

Но думалось.

Конечно, о Римме — в первую очередь. Он сто раз пожалел, что не пришел тогда на соль. Надо было пересилить себя, прийти, помочь. Не мог, да. Но надо было. Она ведь ждала, он знал. Еще как ждала. Надрывалась там. А он не пошел…

А чего она? Орет на него, приказывает. С Михалычем крутит у всех на виду, а на него орет. Как будто он мальчик ей. Привыкла, что всегда уступает, и вообще, считаться перестала. А ему плохо было по-настоящему. Могла бы понять, нормально поговорить. Нет, обязательно надо приказывать! Командирша.

И потом прибежала, рот раскрыла. Думала, вскочит и побежит. Уверена была! А он не побежал. Ему за себя обидно было. За брата. Да ей не объяснишь, она бы и слушать не стала. Сказала бы, дурость это все. А у него не дурость. Ему плохо. А она — орать.

Но надо было прийти. Надо.

Да что уж теперь? Поздно Закусила удила, и ее уже, скорее всего, не вернешь. Психанула, и, видно, всерьез. Наверное, бросить его решила. Он давно этого ждал. Ждал и боялся. Она, хоть и не девочка уже, но сладкая еще. До нее охотников — в ряд стоят. Один Михалыч чего стоит! Глаза проглядел, только что дырку в ней не высверлил. Как увидит — аж дрожит весь, руки свои поганые тянет. Оторвал бы ему эти руки.

Только что рвать-то? Поздно.

Валера вспоминал вчерашнее дежурство. До того долго, скучно оно тянулось, в обезьяннике на нарах время так не тянется. Поговорить было не с кем, Римма носа не показывала. И не покажет, ясно. Костик сидел, как всегда, в телефоне, да с ним о чем говорить? Павел что-то рассказывал, нудное, старое, сто раз слышанное; не слушал его, думал о своем.

Подлез, блестя глазами, Михалыч.

— Что-то Римма не идет, — сказал многозначительно.

Валера молчал, ничего не говорил. А что говорить? Что ни скажи, себе не в пользу.

— Наверное, скучает там, — не отставал Михалыч.

Глаз у него горел — вонзался в Валеру.

— Ты не знаешь, чего она не идет? — потеряв терпение, спросил уже напрямую Михалыч.

Валера отрицательно качнул головой.

— Сходил бы, проверил. Может, надо чего? — с намеком, с улыбочкой сказал Михалыч и поиграл пальцами.

— Закрой свой рот! — рявкнул на него Валера.

Михалыч вытаращил глаза, но промолчал.

На том разговор и закончился.

Но Римма так и не пришла.

Тоска. Как без нее работать, жить дальше, Валера не представлял. Это только мать думала, что ему другая нужна. А ему, кроме Риммы, никто не нужен. С ней весело. Интересно. С ней он жил.

А так, что за жизнь начнется? Думать страшно.

Закончился хлеб, и Валера пошел в магазин. Очень хотелось похмелиться, но денег нет. И мать не дала. Уперлась — нету. Знал, когда она так упиралась, просить бесполезно. Выделила только на хлеб крохи. Ничего из них не выдоишь. Купил хлеба и пошел обратно.

День был серенький, голый, скучный. На воздухе после вчерашнего заныла голова, в глазах зарябило. Валера трогал языком рассеченное место, втягивал губу, когда проходил мимо людей. Домой, к телевизору, не хотелось. Но и на улице не останешься. А вечером — на работу, на ночную эту одинокую смену. Опять…

Когда шел через дворы, вспомнил вдруг об Андрее. Всегда думал о нем, когда плохо становилось, когда жалеть себя начинал. Надо же, раньше не жалел, а тут, постарев, начал! Даже неловко было, стыдно — но жалел.

Подумал, что остался совсем один. Брата нет, Риммы нет, губу еще вот разбили. На черта такая жизнь? Впереди — только пьянство и скука. И долго он так протянет?

Андрей вот тянуть не стал. Взял и повесился. Дико, да. Но тоже выход. Если терпеть нет смысла, если дальше — хуже, то можно и так.

«Андрей смог, — подумал Валера, — значит, и я смогу».

Он проходил мимо старых кирпичных сараев, где у них с матерью был пенал полтора на два метра — кладовка для мелочи всякой. Но потолок там высокий, с толстой балкой, и если поискать среди хлама, то и кусок веревки найдется.

Валера остановился, нащупал в кармане связку ключей. Там и от сарая есть, плоский такой, желтый. Чего тянуть? Пойти и сделать. Закончить все разом. Говорят, даже не больно. И на смену вечером не надо.

Валера постоял, покачался на каблуках. Закурил. Задумался.

Страха не было. Ни капли.

Но мать… Как ее бросишь? Она же никому не нужна. Отправят в богадельню, лежачую, будет там под себя ходить, кому до нее дело? Исплачется вся, пока дойдет. Валера содрогнулся, представив.

Андрей ушел, потому что мать на него оставлял. А он уйдет, с кем она будет?

Нет, нельзя.

И нехорошо это. Вслед за Андреем, на пару… Люди смеяться станут, крутить у виска. Им же не объяснишь. Да и кому объяснишь? У всех свое, и каждый мучается по-своему.

И опять же мать. Как ей снова пережить такое?

Но все-таки заманчиво… Римме отомстить. Чтобы поняла, чтобы больно ей стало. Хоть раз в жизни.

Впрочем, будет ли больно?

Валера еще постоял, глядя на сарай, покурил.

Да, заманчиво. И ключ в кармане.

Но мать…

И какая-то далекая, неясная надежда, как робкая рука, трогающая за плечо: не надо. Пожалуйста, не надо, не сейчас, не надо…

Косясь на сарай, Валера двинулся дальше.

Может, в другой раз?

А пока надо терпеть.

Надо.

Римма шла по железнодорожному полотну. Считала шпалы: одна, две, три, четыре. Думать ни о чем не думала. Просто считала шпалы. Как палочки в школе. И перебирала имена: «Валера, Толик, Саша, Алеша… Валера, Толик, Саша, Алеша? А Даша!? — спохватывалась она. — И Даша. Валера, Толик, Саша, Даша… А Алеша? И Алеша, да, и Алеша…»

Что-то загудело вдали. Сильно задрожала земля, прямо вся закачалась.

Римма остановилась, посмотрела вперед.

Впереди, на соседних путях, увидела Валеру. Он стоял и улыбался. Махал ей рукой. Такая редкость была видеть его улыбающимся — совсем молодой. Римма заулыбалась в ответ. Но перейти к нему не могла, как стена между ними стояла.

Внезапно она поняла, откуда шум. Прямо на них шел поезд. Черная громадина выходила из тумана и перла всей тушей на Валеру. Римма видела: не на нее, на Валеру. Она замахала руками, закричала, рот будто ватой был забит, сама себя не слышала. Она закричала сильнее, рванулась, чтобы оттолкнуть Валеру, спасти, ударилась о невидимую стену, крикнула и проснулась.

Она лежала в своей постели, в темноте, лишь телевизор светил неясно и бормотал негромко чужими голосами.

Римма посмотрела на часы — шестой час.

Скоро на смену.

И тут же вспомнила сон: Валера!

Схватила телефон. В голове билось одно: с ним что-то случилось, что-то случилось, этот сон — это ужас, не мог просто так присниться, что-то с Валерой, что-то нехорошее, гадкое…

— Да? — послышался голос Валеры.

Спокойный, как всегда, немного настороженный.

— У тебя все нормально? — быстро спросила Римма.

— Да… — чуть помедлив, ответил Валера.

Но голос выдал его. Голос изменился, как будто он отвечал через силу, сквозь сдавленное горло. Но был трезвый, Римма определила.

— Я тут сон видела, — помолчал, сказала она.

— А-а… — протянул Валера.

— Про поезд…

— Про что?

— Так. Неважно.

Они помолчали. Римма вдруг почувствовала, что улыбается. Чему?

— Ты на смену идешь? — спросила она.

— Да.

— Встретимся, как обычно?

— Да.

— Хорошо.

Римма положила трубку, вытянулась в кровати.

В глазах возникло лицо бабы Оли.

«Немного доброты, — подумала Римма. — Только немного доброты…»

Тишка вылез из-под одеяла, с любопытством посмотрел на нее своими желтыми фарами, сканировал.

— Выспался? — засмеялась Римма, потрепав его по ушастой голове. — Эх ты, соня. Ну, иди сюда, хороший мой, иди…

Они встретились возле переходного моста, подойдя к нему одновременно с двух сторон.

— Что это? — задрав голову, со страхом спросила Римма.

Валера потрогал пальцами губу, втянул раздутый угол внутрь.

— Так… Вчера с одним.

— Понятно, — кивнула Римма.

Но ничего не сказала. Валера был трезв, серьезен, чуть вроде бы печален, или ей так показалось?

Они начали подниматься по лестнице, обмениваясь короткими фразами-разведчиками. И дальше, пока шли по мосту, по деревне, не очень много разговаривали. Но оба чувствовали: все возвращается. Все!

Ночью, когда Римма пришла к Валере, она долго ему рассказывала: про Толика, про Сашку, про день рожденья Алешки, про мать… Валера слушал молча, не перебивал. Но Римме и не нужно было, чтобы он говорил. Главное, чтобы слушал внимательно, спокойно, надежно, чтобы рядом был, чтобы не бросал ее никогда.

А Валера рассказал ей про больную спину. Как бы пытаясь оправдаться, что не пришел тогда на соль, прощения этим просил. Римма ахала: «А почему раньше не говорил! Разве бы она не поняла? Не зверь же она какой». Валера и про живот заодно уж рассказал, чтоб снять тему на будущее. Римма взбудоражилась, стала требовать, чтобы сходил к врачу обязательно. «Мужики эти как дети, — возмущалась она, — терпят, терпят, а потом язвы, рубцы, рак… Вон, в драку влез, лицо разбили. А если бы ножом?» — гудела, возмущалась, жалела его.

Валера улыбался, слушая ее. Наконец-то! А то он уже отвыкать начал. И от голоса ее, и от всего остального.

Чудная ночь была, такие раз в жизни бывают.

Утром Римма перехватила Любку.

— Люба, — сказала она, когда та уставилась на нее своими прозрачными глазищами, — ты прости, я немного на тебя того…

— Проехали, — перебила Любка, тряхнув головой.

— Ты денег просила, — продолжила быстро Римма, — не вопрос. Сколько надо и на любое время. Сюда принести? Или потом зайдешь?

Любка смотрела на нее во все глаза.

— Что? — стала оглядывать себя Римма.

— Помирились? — спросила Любка с хитрющей улыбкой — чистая лиса.

— А, — махнула рукой Римма, отворачиваясь с некоторым смущением. — Все нормально.

— Красивая ты сегодня! — сказала вдруг Любка. — Так бы и съела.

— Иди ты! — засмеялась Римма.

— Дай поцелую! — вдруг обхватила ее двумя руками Любка: и правда, полезла целоваться.

Римма хохотала, отбивалась от нее, ненормальной!

Хорошо расстались, душевно. Как всегда.

Вниз Римма сошла твердой поступью, вошла в дежурку.

— Идем?

Костик уже стоял одетый, в глаза не смотрел, но на ее голос вытянулся смирно — заглаживал вину.

Валера глянул искоса: опять пришла командирша?

— Пошли? — уже тише, советуясь, спросила Римма.

— Пошли, — натянув шапку, кивнул Валера.

В дверях они столкнулись с Михалычем. Поздоровавшись, он хотел что-то сказать Римме, но не сказал. Лишь покосился на Валеру и тут же отвернулся резко.

А что говорить? Сказано уже все.

По дороге к проходной встретили Филимонова. Остановились на минуту — начальник. Филимонов пожал руки Валере, Костику, оглядел быстро Римму, улыбнулся по-доброму. В глазах мелькнуло облегчение.

— Все в порядке… там? — задал обычный вопрос.

Но интонация выдала: интересуется не только работой. И смотрел внимательно.

— В полном, — отозвался полновесно Валера.

Римма кивнула, подтверждая.

— Ну и ладно, — сказал Филимонов. — И хорошо.

Шагая по деревне впереди своего маленького отряда: Валера — за ним, Костик — замыкающим, Римма уже не глядела в страхе по сторонам, не думала о темноте и собаках, а подвергала ревизии свою жизнь всесторонне.

И думала о разном.

Толика жалко. Сколько лет он мотается по рейсам, все здоровье на них положил. Нервов совсем не осталось. Она видела, как он иногда на нее смотрит — как больная собака. У нее сжималось сердце: заездили мужика.

Так-то Толик хороший. Он, и правда, все ей, детям. Порой заставляла уже его купить себе что-нибудь из одежды, не заставь — будет носить до дыр. И не жадный, нет, и никогда жадным не был. Чтоб спросить про расходы, отчета требовать — никогда. Целиком ей доверял. Вообще, любил ее. По молодости мог и кофе в постель принести, была у него такая блажь. А когда Римма заболела и лежала в больнице, он чуть не дежурил возле нее, выгоняла силой.

Да, было у них хорошее, было. Много его было.

Устал, конечно, можно понять. Столько лет… А у него вес откуда взялся? Наел от нервов, это очень даже просто при такой работе. Давление, сердце слабое — давно на лекарствах. А она как-то привыкла: Толик и Толик. Вечный, всегда под рукой, и думать о нем не думала. А надо было думать. Кому, как не ей?

Домой пришла, Толик на кухне сидел. Завтракал: пил чай без ничего.

Тишка выбежал навстречу из кухни, не из спальни. Значит, с Толиком уже помирился.

Римма разделась, прошла в кухню, сопровождаемая взволнованным Тишкой. Села на стул.

Толик глянул исподлобья. Выдвинул плечо машинально. Как боксер перед дракой.

— Толя, — сказала Римма, — я тут подумала… А правда, не проходи ты эту комиссию? Ну ее…

Думая, что это какой-то подвох, он глянул на нее настороженно, — не поверил.

— Сколько можно рваться? — спросила Римма. — Пойдешь куда поспокойней, в депо или еще куда. У нас все есть, ремонт сделали… Дети выросли, столько не надо, как раньше. А тебе будет легче, здоровье поправишь. Хоть отдохнешь от этих своих рейсов.

— Не, — зашевелился Толик, — рановато.

Римма посмотрела на него с недоумением.

— Что рановато?

— Уходить рановато, — пояснил Толик. — На меня надеются. Замены нет, молодежь не тянет. Начальство просило. Я обещал, что хотя бы год еще отработаю. А может, и больше… Да и куда уходить теперь? Сашке доучиться надо. Дашке рожать, самим двоих тянуть им будет тяжело. Одни эти памперсы… сколько стоят?

— А комиссия? — спросила Римма.

— Пройду я комиссию, — отмахнулся Толик. — Не в первый раз. Прорвемся!

Римма удивленно и благодарно смотрела на него.

— Ты все-таки подумай…

— Думал уже! — усмехнулся Толик. — Не переживай. Все будет хорошо.

«Дура я дура, — подумала Римма. — Какая же дура…»

— Сейчас я блинчиков напеку, — вскочила она. — По-быстрому. Подождешь?

— Подожду…

Зазвонил телефон — домашний. Римма вышла в прихожую, взяла трубку. На определителе — незнакомый номер. Кто бы это мог быть, с утра пораньше?

— Римма? — послышался в трубке голос Виктора.

У нее привычно оледенело внутри. Будет денег просить. Ну, я тебе покажу — денег.

— Что надо? — спросила железным голосом.

— Маму в больницу забрали… — сказал Виктор. — Сознание потеряла.

— Что? — обмерла Римма. — Когда?

— Утром сегодня. Встала и упала в коридоре. Я скорую вызывал.

— Что с ней? — боясь самого страшного, спросила Римма.

— Врачи говорят, приступ был. Давление. Сердце… Она сейчас в реанимации, в сознании уже.

— А ты где?

— Здесь же, в больнице. Дали позвонить…

— Сейчас буду.

Толик уже стоял в коридоре, кивал головой: все понял. Римма в двух словах объяснила ситуацию.

— Я поеду, — говорила, одеваясь поспешно. — Потом блинчиков напеку.

— Да какие блинчики? — возмутился Толик. — Поезжай? Может, и мне с тобой?

— Пока одна. Она в реанимации, могут вообще не пустить. Ты уж тут сам, ладно?

— Ладно. Возьми такси…

— Ага.

В больницу Римма летела, себя не помня.

«Это потому, что я не позвонила, — билось в голове. — Строила обиды, а мать переживала. Как всегда… Довела себя до припадка. Как я могла не позвонить? И телефон еще выключила. Если с ней что случится, не прощу себе. Как я могла?! Как могла…»

Набрала по дороге Дашу.

— Бабушка в больнице, — сообщила без обиняков. — Витька говорит, приступ был.

— Что-то серьезное? — заволновалась Дашка.

— Не знаю. Надеюсь, обойдется.

— Я приду…

— Не надо. У тебя же работа. Я позвоню.

— Хорошо.

Виктор поджидал возле больницы. Стоял крючком, смотрел подслеповато. Старик стариком.

Римме стало стыдно за него, как всегда. Хорошо, хоть людей нет, не видят ее вместе с этим чучелом. Не мог внутри подождать, выскочил.

— Римма! — кинулся он к ней.

Римма увидела: слезы по щекам текут. Подумала, спьяну. Но запаха не было, и выглядел трезвым.

— Пошли, — распорядилась на ходу. — Где палата?

— Там…

В палату не пускали, но Римма упросила на минутку.

Вошла с опаской. Но мать была в сознании, и сразу увидела ее, просияла глазами.

— Мама, — бросилась к ней Римма. — Как ты…

Сразу перешла на шепот — вокруг лежали тяжелые. Возле матери стояла стойка с капельницей, прозрачная трубка тянулась к руке. Римма присела на край кровати, склонилась над матерью, взяла обеими руками за руку, поцеловала плача.

— Хорошо, Риммочка, — прошептала мать, стараясь отнять руку — стыдилась. — Уже хорошо. Не волнуйся. Не надо так плакать…

— Мама, прости меня, — еще тише, одними губами, просила Римма. — Это все из-за меня… Прости.

— Ну что, доченька, — возражала мать. — Это просто мой возраст. Ничего, обойдется. Не плачь…

— Мама, ну как же так?

— Ничего, Риммочка, ничего. Не надо плакать.

Постепенно Римма успокоилась. Поверила, что мать оправиться. Очень хотела поверить.

Надо было уходить, сестра уже стояла в дверях.

— Все будет хорошо, мама, — поднялась Римма, не в силах отойти от кровати, оторвать взгляд от родного лица. — Ты только не волнуйся.

— Все и так хорошо, — улыбнулась слабой, такой знакомой улыбкой мать. — Ты пришла — и хорошо…

— Выздоравливай!

Римма вышла в коридор, увидела у окна согнутую фигуру. Подошла, оглядываясь.

— Как она? — спросил Виктор почему-то шепотом.

— Кажется, ничего, — ответила Римма.

— Римма, — как-то странно глянул на нее Виктор, — если с мамой что-нибудь случится… Если она…

Он не договорил и заплакал, вытирая слезы ладонями, прячась в них, как маленький. Плечи его сжимались, он качал головой и шмыгал носом протяжно, словно задыхаясь.

— Что ты, Витя, — не зная, как это остановить, тронула его за плечо Римма. — Не надо. Люди…

Плечо было худое, подростковое: взрослый мальчик в поношенном пальтеце. И мальчик этот плакал так горько и откровенно, что Римма внезапно поняла: это ее брат, тот самый Витя, с которым они росли вместе и когда-то дружили. Ее брат, хочет она того или нет. И быть им вместе всю жизнь, и никуда от этого ей не деться.

— Я все для мамы… — говорил отрывисто Виктор, глядя по привычке в пол. — Я пить брошу! Уже бросил. Только чтобы она жива была.

— Тише, Витя, тише, — уговаривала его Римма. — Все будет хорошо, Успокойся. Пойдем, здесь долго нельзя…

— Я побуду, — ответил Виктор. — Посижу внизу. Может, что-нибудь понадобится.

— Ну, посиди, — согласилась Римма.

Она достала кошелек.

— Возьми, — протянула Виктору несколько купюр. — На всякий случай. Потом я все привезу.

— Римма, ты не думай, — горячо заговорил Виктор, принимая осторожно деньги, — я пить не буду. Клянусь тебе! Это если только для мамы… Только для нее!

Римма встретилась с ним взглядом: он смотрел ясно, как в детстве, веря сам себе и надеясь на эту веру.

«Верь и ты мне», — просил его взгляд. Молил.

«Верю», — взглядом ответила Римма.

Виктор понял, улыбнулся нежно и ласково. Как будто вернулся на минуту из детства, как будто не было этой страшной, пропитой рожи и этого беззубого провала вместо рта.

А может, и правда, вернулся? Поверить в это невозможно после всего, что было. Но ведь вот же осталось в нем это чистое, детское, сохранилось чудом. И может, есть еще надежда? Какая-то последняя есть?

Римма вышла из больницы и испугалась. Прямо на нее летела Дашка: глаза распахнуты, щеки красные. Как с пожара или на пожар.

Надо так волноваться в ее положении?

Дашка подлетела вплотную, остановилась, с трудом переводя дыхание.

— Что с бабушкой?

— Нормально все, — ответила осудительным тоном Римма. — Лежит под капельницей, сестра сказала, давление стабилизировалось…

— Слава Богу, — выдохнула Дашка.

— Ну зачем ты бежала, Даша? — упрекнула Римма. — Я бы тебе позвонила.

— Тут же рядом, — возразила Дашка. — Два шага.

— А работа?

— Я отпросилась на полчаса. Не могла ждать…

Римма покачала головой: горячка.

— Потом вместе сходим, — сказала она. — Когда из реанимации переведут. Сестра сказала, что, скорее всего, уже сегодня. Так что вечером можно.

— Ладно, — кивнула Дашка. — Хорошо…

Они стояли напротив друг друга и смотрели друг другу в глаза, одинаковые, как в зеркале.

Смотрели и не могли насмотреться.

«А ведь она ко мне бежала, — поняла вдруг Римма. — Ко мне…»

— Как ты? — спросила изменившимся голосом.

— Хорошо, — кивнула Дашка. — Все в порядке.

Они отошли в сторонку, заговорили спокойнее.

— На работе нормально все? — спросила Римма.

— Нормально, — ответила Дашка. — Как обычно. То пусто, то густо. Справляемся…

Она вдруг замялась, искоса глянула на Римму.

— Ну что? — спросила та.

— Родители Дениса так переживали, что ты ушла расстроенная! — сообщила Дашка. — Татьяна Николаевна прямо извелась вся.

— Да ладно, — нахмурилась Римма. — Что уж теперь?

— Нет, правда! Сергей Борисович сказал, что это он виноват. Выпил лишнего и вел себя «неподобающим образом», — передразнила Дашка манеру свекра говорить.

Римма засмеялась: похоже получилось.

— Мелочь это все, — сказала она.

— Конечно, мелочь, — легко согласилась Дашка. — Ты же завтра выходная?

— Да.

— С Лешкой посидишь? А то он снова покашливает, не хочется его в сад вести.

— Конечно, посижу!

— А Денис говорит, ему тоже стыдно. Расслабился, говорит, сильно, не защитил тещу.

— Ой, ладно, Дашка, хватит!

— Нет, мама, правда…

— Врешь ты все!

— Да честное слово!

Они еще долго говорили, стоя у больничных ворот. И разошлись лишь тогда, когда Дашке позвонили с работы — аврал.

Но поговорили обо всем.

Римма вернулась домой, разделась, прошла на кухню сделать себе чашку кофе.

Тишка заглядывал ей в глаза, мяукал, о чем-то силился сообщить.

Римма поняла: что-то случилось.

Не сразу догадалась, потом увидела: орхидея. Солнце заглядывало в кухню, и в солнечных его лучах горели, сияли розовато-сиреневые цветы — всю кухню как волшебным фонарем освещали.

Римма стала разглядывать, глазам поверить не могла. Вот чудо так чудо!

Белесый налет еще местами держался, но было уже понятно: выстоит орхидея.

Выстоит.