Три дня до Алешкиного дня рожденья Римма прожила отстраненно.

Дома общалась только с Тишкой. Тот, чувствуя ее настроение, был предупредителен и ласков. Никаких капризов, ни малейших. Съедал все, что она ему ни положит в миску без остатка. И миску вылизывал. Знал, чем поддержать, чистая душа.

Толик ушел в рейс. Сам собрался и ушел. На сколько, не сообщил. Но, судя по количеству взятого, надолго. Римма только рада была. До такой степени обессилила ее последняя схватка, что очередной она бы не выдержала. Больше всего испугала ее собственная решимость. Вот это неистовое желание рассказать про Валеру. Раньше и близко подобные мысли ее не посещали. А тут едва не вырвалось. И с каким напором рвалось! Еле сдержала. Все силы положила на то, чтобы сдержать. И от этого страшного усилия словно надорвалась. Сама не думала, что так себя доведет. Ругала, отчитывала… Как могла? Зачем ей это надо было? Даже думать про это? Но вот вздумалось же. Дурной какой-то силой. Нечистой, должно быть. Хорошо, удержалась. А если бы нет? Толик, он уличный, он и нож в руки может взять, и топор. И к Валере побежать. Да. Что хочешь может сделать. Такого, что потом никогда не исправишь.

У Риммы от этих мыслей холодело внутри, путались мысли. Рада была, что все обошлось. Нет, не обошлось, конечно. И грызня их, и угроза Толика бросить работу, и упреки — все осталось. Повисло на тоненькой ниточке. Но хоть на ниточке. Висело, и ладно. Держалось пока. И большего сейчас Римма не просила.

Она что-то делала по дому, привычное, женское. Стирала, убирала. Кормила Сашку, хотя видела его мало и почти с ним не разговаривала. С Сашкой тоже остался вопрос сложный. И надо было его решать. Но сейчас не могла. Надо было как-то себя собрать, укрепить, надо было снова ощутить себя легкой, сильной и тогда действовать.

А пока ждать.

Цветами своими занималась, как никогда старательно. Вся, можно сказать, ушла в цветы. Поливала, полола, мыла листья, стебли, рыхлила землю, удобряла — возни было нескончаемо. Но Римма возилась с удовольствием. Отвлекалась. Лучшее для души занятие. С ними и бодрее себя чувствовать начинала. Цветов было множество, и пока все переберешь — обо всем забудешь. То и нужно было — забыть. Затянуть цветочным соком полученные раны, надышаться запахами, тонкими, нездешними, и беды свои в этих запахах растворить начисто.

Огорчала только орхидея. На лакированных ее листьях, и даже на цветках появлялось все больше белесого налета. Никли нежные цветки, на подоконник упали два розовых лепестка.

Римма прошерстила Интернет, установила: какая-то мучнистая роса, что-то недосмотрела с режимом. Может, из мужиков кто полил, а поливать лишний раз не следовало. Может, морозы сказались. Поди, узнай. Но болела орхидея. И надо было спасать. Римма поливала налет химикалиями, кое-что и обрезала, на всякий случай. Но орхидея слабела заметно.

Жаль. Римма к ней привыкла, сердцем прикипела. Ей Тишка и эта орхидея — два самых близких в доме существа. И потерять одно из них — части души лишиться.

Но Римма надеялась: выдержит нежный ее дружок. Выдержит и ее вытянет. Почему, сама не знала. Но верила: вытянет.

На работе держалась от всех в стороне. В дежурку не заглядывала даже краем глаза. Неинтересно стало. Пусть там сидят, приборы свои смотрят, котлы, что хотят пусть делают. Ее не касается. Она свою работу делала и другого знать не хотела.

Видела несколько раз Костика. Тот выскакивал в зал, обегал котел, проверял приборы, добавлял или убавлял газ, пар и убегал обратно. Римму старался не встречать на пути, издали меняя маршрут. Наверное, боялся, что начнет спрашивать про Валеру. Но Римма только смеялась с него, дурачка, и смотрела равнодушно. Надо мне?

Валера в зал не выходил. Ни разу. Римма даже начала сомневаться, есть ли он на работе. Но раз как-то увидела широченные плечи, взлохмаченную голову: шел в туалет. Спряталась за фильтры. Ушла потом наверх, к себе.

Павел косил глазом, желая, видимо, приступить с расспросами. Но понимал: Римма срежет мгновенно. Лучше не лезть. И потому лишь таращился нагло. Чуял, шакал, добычу.

Михалыч, тот решил, что его час настал. Вертелся возле Риммы неотступно, развлекал разговорами, смешил. Соль помогал засыпать, хотя и не просила. Пытался приобнять — это уже по привычке.

Римма в объятия не шла, держалась строго. Но мелькнуло пару раз: а может, Михалыч? Если с Валерой уже кончено, то почему не Михалыч? Он давно рвется. К тому же умелец, каких поискать. То-то будет стараться. Ему шестьдесят, но он жилистый, сильный, в нем пыла еще молодого — вагон. Жена у него больная, рыхлая, старуха. Ему бы такую, как Римма…

Но потом понимала — глупость. Во-первых, разговоры пойдут. Все загомонят разом. На каждом углу будут кричать, в трубы трубить. Во-вторых, не гулящая она какая, от одного мужика тут же прыгать к другому. Этой грязи она не любила: не так воспитана. В-третьих… Как представила себя раз с Михалычем во всех подробностях, анатомических и прочих, вдруг так и затошнило, чуть не вырвало. Нет. От этого — избавьте.

Общалась больше с Петей. Заходила к нему в каморку, болтала о разном: о работе и начальстве, курила, пила кофе, конфетами угощала, с ним ей было безопасно и хорошо. Тот, сгибая слабую спину, паял свои платы, что-то разбирал, собирал, чинил, о лишнем не спрашивал, хотя понятно было: все знал и как-то ее тем ободрял, поддерживал.

Зоя прибегала из компрессорной, лезла с разговорами — Римма разворачивалась и уходила от ее писка прочь. Зоя только рот открывала растерянно.

С Любкой не разговаривала. Столкнулась с ней как-то, сдавая смену, коротко сообщила о фильтрах и ушла. Любка порывалась что-то сказать, но Римма и смотреть не стала. Нет уж. Не трогайте. Плохая я вам, злая, других ищите. Добрых. Может, и найдете.

Только где?

Филимонов смотрел озабоченно. Конечно, уже знал, шепнули подчиненные. Римма даже знала, кто шепнул, Светка, змея, кто же? Она к нему каждые пять минут бегает. Донесла, постаралась. На то он и начальник, чтобы все знать. Но все-таки, взгляд его был Римме неприятен. Точно она больная или заразная. Прикидывает, должно быть, как далеко может зайти ее болезнь?

Римма чувствовала, не в порядке она. Раздроблена, разбита на фрагменты, будто не цельная, прямая, как стела, как всю жизнь привыкла, а вся изломана, разобрана на ступеньки. Это было мучительное состояние. Она вдруг стала теряться в простых вещах. Задумываться там, где не привыкла: а правильно ли она делает? То есть, знала, что правильно, и делала, но все-таки задумывалась. Боялась ошибиться. Раньше ничего такого не было. Просто делали и все. И уверена была: только так и надо. И сейчас поступала так же.

К людям испытывала странное чувство. Недоверие. Постоянное. Как будто обманули ее все. И всем она теперь не доверяла. Ни в чем. То есть, и раньше на шею не бросалась, никогда не была восторженной дурочкой. Всегда опаску имела. Особенно к мужчинам, понятное дело. Ну, и к женщинам. К некоторым даже хуже, чем к мужчинам. Но все-таки как-то с людьми ладила. Почти со всеми. Со многими даже очень хорошо.

А теперь чувствовала: опасается людей. Как-то нехорошо на них смотрит, с прищуром. Как будто видит в первый раз в глухом лесу. И страх от этого в душе возникал, даже ненависть. С чего бы? Римма не знала. Не разбиралась, боялась разбираться. Но жить с этим было тяжело. Непривычно. Неуютно.

Она надеялась, пройдет. Это что-то стороннее, временное, какая-то растерянность из-за бед, свалившихся на нее. Валера, конечно, виноват. Из-за него все началось. Вернее, из-за соли… Если бы он пришел, ничего этого, никаких мучений и мыслей, не было в помине. И с Толиком мягче обошлась бы, и Сашку обработала, куда бы они делись. А тут как все понеслось — и не удержала.

Римма маялась: поделиться было не с кем. Вдруг как-то ясно обозначилось: одна она, вот ведь что. С Любкой разругалась, кажется, навечно. Мириться, во всяком случае, не хотелось. Еще чего! Та ее злой обзывает, хамит, уходит, не прощаясь, какое мириться? Нет уж, такого унижения Римма допустить не могла. Так что Любку из числа доверителей она исключала начисто.

К матери теперь не скоро пойдешь, там Витька царствует. Сынок-пропойца ей дороже дочери, пусть с ним и сидит. Да с матерью и не поговорить по душам. Что ей, о Валере, что ли рассказывать?

Дочка своим занята. У нее семья, беременность, она вся в Денисе — не подступись. Хотя она неплохая, добрая, и Римма могла бы ей поплакаться… Но не сейчас, нет.

Были еще знакомые, подруги давние, соседки, но толку от них. Послушать послушают, но уверенности в том, что не разнесут, никакой. И даже наоборот: обязательно разнесут! И злорадствовать будут, этого не отнять. Как же, столько лет нос задирала, все у нее было в ажуре, в шоколаде, а тут жаловаться пришла? Кто, Римма? Жаловаться? Вот потеха. Вот радость!

Нет, не могла Римма ни к кому пойти.

Раньше бы Валере все выложила: и даже был порыв такой, побежать и выложить. По привычке многолетней. Выложить, скинуть на его терпеливые плечи и тут же все забыть и жить дальше. Как жила.

Сама же с себя и посмеялась. Побежать и выложить все Валере… про Валеру. Пожаловаться ему на него же. Как на чужого, на человека, по глупости и жестокости сломавшего привычную, хорошую жизнь.

Их жизнь!

Валера точно подумает: с ума сошла.

Нет, с ним сейчас говорить не о чем. Это Римма железно для себя установила. Не идти, не говорить первой. Все. Это не обсуждалась.

Оставался только Тишка, верный и благодарный. Но Тишка мог только слушать. Бесконечно, правда, но лишь слушать. А хотелось поговорить, услышать слово. Глупое, возможно, пустяшное, но живое.

А от кого услышишь?

Не от кого.

И потому надеялась только на время. Не может так долго длиться это состояние. Что-то обязательно изменится к лучшему. Бывали и раньше сложные дни. Не такие, конечно, но бывали. И все как-то уходило, рассеивалось вдали, исчезало неизменно.

Рассеется и это. Надо только сжать зубы и не падать духом. Не отчаиваться. И не делать ошибок.

Вот это, «не делать ошибок», угнетало больше всего. Не хотела Римма себе признаваться, но в глубине души чувствовала: где-то она ошиблась. Возможно, очень сильно.

Но думать так — значит, считать себя виноватой.

А виноватой Римма себя не чувствовала! Ни в чем, ни в самой малости. Напротив! Она все делала правильно! Максимально правильно. И если люди вокруг не оценили ее стараний, значит, они виноваты, и только они. На этом она стояла всегда, на этом же собиралась стоять и впредь.

И все же чувствовала: ошибки возможны. Где? Вот сложный вопрос. Никто не идеален, с этим она не спорила. Не идеальна и она. Следовательно, способна на ошибку. Как и все. Но если ошибалась — значит, в чем-то виновата, а значит…

Тут Римма себе пресекала решительно.

Никакой вины за собой она не видела и видеть не желала! А если что случилось, то точно не по ее вине. Это они не правы. Все.

И обстоятельства так сошлись, да.

А еще, возможно, и даже очень вероятно, сглазили ее. Надо бы с бабке сходить, пусть скажет. Но хорошая бабка, к которой когда-то ходила Римма, умерла, а другие — не очень. Наврут, да еще и денег возьмут. К хорошей можно было бы сходить, но где ее взять, хорошую? Надо бы узнать, где, может, подскажут? На всякий случай. И сходить, если затянется. А что?

Эх, Наталью бы сюда, сибирячку. Вот бы кто помог! Всех бы на чистую воду вывела. Она ведьма опытная, людей насквозь видит. Все бы доложила, про всех.

Но что Наталья? Она звезда, она далеко, у нее другие заботы. Так что надо самой.

И Римма, отгоняя мрачное и веря, что все скоро кончится, жила дальше.

На день рождения к внуку шла с улыбкой и душевной теплотой. Едва дождалась этого дня. Представляла, как обрадуется подарку Алешка — от одного этого теплело на душе. Встречи с ним ждала, соскучилась. Мать там будет, опять же, родной человек. Дочка. Все свои, самые близкие. В этом кругу можно и беды забыть, и боль свою отбросить.

Правда, родители Дениса будут, учительская пара, и это несколько снижало Риммину радость. Она еще ничего, хорошая женщина, воспитанная, а муж ее — зануда из зануд. Вот уж учитель так учитель. Всех, кого видит, жизни принимается учить — и попробуй с ним поспорь.

Но Римма о них не думала. Шла к своим и думала о своих. Толик, слава Богу, в рейсе, и это всем на руку. Он мог бы и не пойти из-за Риммы, и всем надо было бы объяснять его отсутствие, придумывать что-то, врать, а так — в рейсе и в рейсе. Хоть тут повезло. Сашка свинтил к друзьям куда-то на дачу, на шашлыки поехали. Пусть едут, дело молодое. «А мы посидим своей бабской компаний, — думала Римма, — все обсудим, обо всех поговорим, вот и замечательно, вот и славно».

С матерью еще хотела поговорить, помириться — это в первую очередь. Летела тогда как оглашенная, не попрощалась даже. И мать сама хороша: достала бутылку, принялась поить. Кого? Алкаша этого, который столько проблем, столько мучений…

Тут Римма себя останавливала. Не с тем шла, не с тем. Плохого не вспоминать, говорила она себе, только о хорошем. В конце концов, у Алеши день рождения, праздник, вот пусть и будет праздник.

И шла бодро по улице, по мягкой снежной корке; мороз все уменьшался, и скоро будет ноль, так обещали. На улице было уже темно, и фонари лили сиреневый свет на черную дорогу и разноцветные автомобили, и широко плыли по небу низкие, плоские облака с юга.

Римма поднялась в лифте на пятый этаж, позвонила в дверь. Представила, как выскочит сейчас навстречу Алешка, улыбнулась.

Открылась дверь блока, выглянула озабоченная Дашка.

— Проходи, — сказала вместо приветствия.

В коридоре шепнула.

— Дениса родители уже здесь.

Тут же испортилось настроение. Римма специально шла пораньше, думала, побыть с Дашкой, помочь накрыть стол, еще и с Алешкой повозиться. А эти уже здесь! Дома им не сидится.

Но в квартиру вошла с улыбкой:

— Здра-авствуйте!

Сергей Борисович, отец Дениса, сидел на диване, обнимая одной рукой Алешку, а другой листая большую иллюстрированную книжку.

— Бабушка! — вскочил Алеша.

Он бросился к Римме, она подхватила его, обняла, прижала к себе, но тут же отпустила: с холода.

— Ну, привет, именинник! — расцеловала в обе щеки.

Алешка не обращал внимания на поцелуи, вертелся, разглядывал сумки в руках Риммы. Она по привычке притащила полные, еле доволокла. Сама не знала, где что.

Но подарок — огромная коробка, занимавшая целиком большой черный пакет, был заметен сразу.

— Это мне? — загорелся Алешка, вцепившись в пакет.

— Тебе, тебе! — засмеялась Римма его нетерпению.

Алешка уже доставал из пакета коробку, а достав, издал такой радостный вопль, Римма была вознаграждена за все страдания сразу.

— Робот! — кричал Алешка. — Папа, дедушка, смотрите, робот! Как я хотел. Сам ходит и разговаривает…

Денис, который выскочил из кухни и наскоро поздоровался с тещей, на подарок глянул уважительно: он знал цену таким вещам.

— Что бабушке надо сказать? — спросил строго Алешу.

— Спасибо, — застенчиво потупился тот.

— На здоровье, — шутливым тоном отозвалась Римма.

— Смотри аккуратно, — наказывал сыну Денис. — Не сломай.

Алешка кивал, прижимая коробку к себе и не решаясь сразу, как ему хотелось, достать игрушку. Он разглядывал робота сквозь прозрачную упаковку и сиял молча.

Римма вручила Денису остальные пакеты.

— Неси на кухню.

Денис покачала головой, покосился на отца, но пакеты забрал.

— Я там кое-что приготовила к столу, — сказала Римма. — Ну, и так, разного прикупила.

— Ну зачем вы… — пробормотал Денис, унося пакеты на кухню.

— Пойдем, Алеша, продолжим наши занятия, — сказал подошедший к внуку Сергей Борисович.

Он снисходительно глянул на робота.

— Лучший подарок для ребенка — это книга, — изрек он тоном директора школы.

— А игрушки ему не нужны? — не выдержала Римма.

Она помнила о своем договоре с собой: держаться спокойно, не портить себе праздник. Но так ее злил этот педагог — не могла смолчать.

Сергей Борисович был свежий еще мужчина пятидесяти пяти лет, среднего роста, худощавый, стройный. Одет был скромно, но сидело все хорошо — привычка носить костюмы. Очки на остром хрящеватом носу, тонкие губы, кожа с бледно-розовыми пятнами на подбородке — какая-то нервная экзема. И цепкий, ироничный взгляд, как будто все рассматривает в лупу, изучает.

Римма терпеть не могла этого его взгляда, как и всего остального, впрочем.

— Игрушки, безусловно, нужны, — согласился Сергей Борисович. — Но если вы хотите, чтобы ребенок развивался интеллектуально, в первую очередь лучше приучать его к книгам.

Римма снова хотела возразить: так злил ее этот поучатель, но тут вышла из кухни Татьяна Николаевна, мать Дениса, двинулась навстречу.

— Извините, Римма Игоревна, мы там завозились с мясом по-французски, — заговорила она виновато, потирая кончики пальцев о ладошки. — Здравствуйте!

— Здравствуйте, — обрадовалась ей Римма.

Татьяна Николаева, худенькая, гнутая, болела: страдала внутренностями — целый букет болезней. Но вида не подавала, что вызывало жалость у Риммы и одновременно восхищало ее. Татьяна Николаевна своей вежливостью и болезненным видом мирила ее с Сергеем Борисовичем, иначе Римма давно бы жила в состоянии войны со сватами. А так все было как будто хорошо, в рамках приличия, культурненько.

Татьяна Николаевна восхитилась подарком, Римма благодарно на нее взглянула, спросила про Толика, Сашку, про здоровье — воспитанная женщина. Не зря учительница литературы. Муж-то ее математик, оно и видно — сухарь. Дай ему ребенка — самого в робота превратит. А тут все-таки литература. Оттого и женщина такая деликатная, умная — по-настоящему, по-женски.

Вместе они ушли на кухню, помогать Дашке.

По пути Римма оглядела гостиную. Ничего комнатка, потянет. Мебельный гарнитур отличный, она деньги давала. Порядок кругом — Дашка не подкачала. Впрочем, Денис тоже не был неряхой, скорее, наоборот, уж слишком придирчив. В папашу, видимо.

Сергей Борисович снова властно завладел Алешей и твердой рукой листал с ним книгу. Робот стоял рядом, в упаковке, прислоненный к спинке дивана. Алеша лишь косился на него мечтательно.

«Фашист, — подумала про Сергея Борисовича Римма, — даже не дал подарок ребенку рассмотреть».

Тут же себя одернула: не психовать. Потом рассмотрит, время будет. Но все-таки было обидно. Хотела поиграть с внуком, так ждала этой встречи, стремилась, а тут этот…

Потом, сказала она себе! Еще наиграемся. Пусть посидит с дедом. Тот плохому не научит, все-таки учитель. С наградами, с почетными грамотами, даже с медалью — в городе он был знаменитостью.

На кухне кипела обычная женская работа. Дашка в темпе раскладывала по тарелкам закуску, салаты, нарезку, Денис таскал все это в гостиную, бегая взад-вперед.

Римма деятельно принялась помогать, извлекая из пакетов то, что принесла с собой и сгружая все это на стол.

— Мама, — упрекнула Дашка, — куда столько? Я и так целый день готовила, это бы съесть!

— Пригодится, — возражала Римма. — Мужчины поедят. И тебе надо поправляться, вон худая стала.

— Нормальная, — огрызнулась Дашка.

Она не была худой, Римма так сказала, на всякий случай. В легких широких брюках, в майке и светлой накидке Даша была кругленькой и очень симпатичной. Ростом чуть выше Риммы, она очень похожа на нее, как младшая сестра. Не красавица, но броская, с формами; а что еще мужикам надо? Сейчас, правда, вид портил выпирающий животик да несколько распухшие губы и нос, как зареванные все равно. Но и в этом своем виде Дашка привлекательности не потеряла, что заметно было по Денису, который незаметно старался лишний раз дотронуться до нее рукой.

«Девчонка еще совсем, а вторым уже беременна, — вздохнула про себя Римма. — А что делать? Я такая же была. Надо рожать, пока молодая. Потом не до того будет. И самой пожить захочется, и возраст пойдет…»

— Как ты себя чувствуешь? — спросила заботливо.

— Нормально, — отрывисто бросила Даша, занятая столом.

— Спишь хорошо?

— Хорошо.

— Ребенок не беспокоит?

— Нет, — отозвалась Даша, глядя на тарелки и что-то соображая, хмуря чистый лобик. — Не очень…

— У нас все в порядке, Римма Игоревна! — ввернул Денис, обнимая жену и сзади прижимаясь к ней.

— Ой, я Дашенькой не налюбуюсь, — подхватила Татьяна Николаевна. — Такая красавица, не насмотреться просто!

Римма покосилась на нее неодобрительно. Строгаешь себе салат и строгай. Разве так можно в глаза хвалить? Умная, а не понимает. Ребенок в животе, всего можно ожидать, а она болтает. Хуже нет хвалить вот так, в открытую. Любая колдунья скажет: тут-то сглаз и есть!

— Сейчас ей не до красоты, — сказала ворчливо. — Вон как разнесло. На место бы вернулось.

— Мама, ну что ты! — прошипела Дашка. — Вечно ты все портишь.

Римма обиделась: хотела защитить, а еще и виновата.

Но Татьяна Николаевна, незлобивая, как все давно и серьезно болеющие люди, стала что-то рассказывать: про себя, про свою беременность, про Дениса в детстве, отвлекла. И Римму отпустило. Тем более разве на Татьяну Михайловну можно сердиться? Тощая, седая, в сереньком брючном костюмчике, наверное, лет десять на уроки носит, с кое-как причесанной головой. Горе, не человек. Сама-то Римма нарядилась. Платье надела новое, аметистовое, в талию под пояс, бусы янтарные (сейчас снова в моде), к парикмахеру сходила — все как положено. Знала, что выглядит хорошо: Сергей Борисович глазком блеснул, она заметила. Жаль, нельзя было на каблуках ходить — под это платье нужны каблуки. Но ничего, и так сойдет, за столом каблуки роли не играют. Главное то, что наверху.

Пришла мать Риммы, прабабушка Алешкина. Римма вышла, встретила вместе со всеми. Мать смотрела растерянно: не хотела приходить, отнекивалась, говорила, чего ей, старой, молодым праздник портить? Дашка уговорила. Она бабушку любила, тянулась к ней. Ждала.

Пришла бабушка.

Римма лишь опасалась, чтобы мать Витьку не привела. Не должна была, а вдруг? Скажет, начал исправляться, пусть с людьми посидит, с семьей, ему на пользу пойдет…

Вот ужас был бы!

Нет, мать пришла одна. Принесла какую-то игрушку дешевенькую, книжечку-раскраску, фломастеры Алеше.

Римма запоздало подумала: надо было ей и матери что-нибудь купить, пусть бы вручила Алешке побогаче подарок. Вертолет какой-нибудь летающий, танк… Там в магазине было. Но поздно уже. С другой стороны, что со старушки взять? Что принесла, то и хорошо. Учитель, вон, смотрел уважительно, значит, угодила.

Пока усаживались за стол, Римма побыла все-таки с Алешкой, вырвала его на минутку у Сергей Борисовича. Распаковала, наконец, робота: Алеша принял в трепещущие руки, смотрел — оторваться не мог. Сергей Борисович взирал язвительно, но не вмешивался. Педагог.

Зато Денис вернул робота на диван, погнал всех за стол, не дал с внуком побыть. Римма только и подержала в руках легонькое тельце, даже на колени не посадила, не приласкала, и тут же забрали у нее радость, отняли силой.

Скрепя сердце, Римма уселась на отведенное ей место — в торце распахнутой на оба крыла стола-книги. Почетно.

Напротив нее поместился Сергей Борисович. Римма вызывающе распрямилась, хоть и неприятно было видеть все время его надменную, пятнистую физиономию, но пусть уж смотрит, раз сел. Тем более прекрасно известно, куда он смотрит: туда же, куда и все. Ну, а в этом смысле Римма ничего не боялась, да еще в таком-то платье!

Сергей Борисович сказал долгий и нудный тост про ученье и прилежанье, про скорое начало школьное жизни, про свои надежды видеть внука «состоявшейся и многогранной личностью», еще что-то в этом роде; Римма заскучала, слушая речь.

Но потом все пошло, как обычно: наливали, чокались, выпивали, закусывали, тут учить не надо было.

Римма все хотела поговорить с матерью, но та сидела за Денисом, и говорить с ней было трудно.

— Как ты? — лишь спросила Римма.

— Хорошо, Риммочка, — отозвалась с улыбкой мать.

В улыбке много чего было: и извинение, и прощение, и виноватость, и упрек — всего не выскажешь.

— Как здоровье? — спросила Римма.

— Хорошо, — кивала мать. — Кушай…

Римма улыбалась, кушала. Решила поговорить с матерью потом, когда застолье кончится. Родители Дениса уйдут, она и с матерью побудет, и с Алешей — все успеет обсудить и сделать. И потому улыбалась всем сразу и благодарно принимала помощь Дениса: тот ухаживал за тещей и подкладывал ей изо всех блюд одновременно.

Выпив вина, Римма ела с аппетитом. Попробовала готовку Дашки: мясной салат, заливное — ничего. Курицу, правда, пересушила, но для мужчин сойдет. Римма видела, что ее салат с грибами разбирают со всех сторон, к жареной горбуше тянут вилки; а Дашка говорит, зачем принесла? Как будто она людей не знает. Ею купленное и сготовленное в первую очередь поедят, так вот!

Римма, гордая своей победой, тоже сказала тост. Пожелала внуку здоровья, пожелала родителям меньше нагружать его учебой, а больше следить за тем, чтобы он хорошо ел и бывал на свежем воздухе.

— Главное — здоровье, — закончила она, — тогда и многогранной личностью вырастет.

Села, мстительно глянула на Сергея Борисовича: получил?

Ревность ее терзала. Подозревала, что отнять хотят Алешку у нее сваты, переманить к себе. Вот и Дашка перестала с прежней охотой отпускать Алешу к ней. Какие-то отговорки дурацкие придумывает, на работу ссылается, на смены ночные. При чем тут работа? Как будто Римма до такой степени устает, что ребенка не досмотрит? Свояки интригуют, вот что. Учитель этот пегий. Хочет, чтобы Алеша меньше с ней общался, тянет его к себе насильно. А что ребенок? Он голоса не имеет, куда ведут, туда и идет. Денис, понятно, сторону родителей держит, ну, и Дашка туда же, ей Денис весь свет заслонил, ничего не соображает. А разве мальчику с этим сухарем и больной бабкой лучше будет? Разве они так ему приготовят, купят такие игрушки, разве позволят ему играть, телевизор смотреть, дурачиться, — быть ребенком? Засушат своей учебой — вот это скорее всего. И что хорошего?

Алешка сидел далеко, в углу стола, между Сергеем Борисовичем и Дашкой. Ковырял вилком в тарелке равнодушно, косился на робота за спиной.

Римму жгло желание как-то помочь ему, освободить из-под опеки Сергея Борисовича, забрать себе. Но как заберешь? Не силой же.

Терпела.

Алеша попросил попить. Дашка принесла сок в маленькой упаковке, воткнула соломинку.

— Пей.

— Надо было в стакан налить, — назидательно сказал Сергей Борисович.

— Он так привык, — ответила Даша, оправдываясь.

Денис через стол укоризненно посмотрел на нее. Даша покраснела.

— Плохо, — бросил Сергей Борисович.

— Как ребенку вкусно, пусть так и пьет, — заметила Римма, обиженная за дочку.

— Культуру надо прививать с детства, — ответил, остро глянув на нее, Сергей Борисович.

— Ну да, — кивнула Римма, — всех сидеть и учить, это, конечно, культурно!

Она выпила фужер вина, раскраснелась и, хоть пьяна не была, пришла в боевое возбуждение.

Учитель так на нее действовал, кто же!

— Во-первых, не всех, — с привычным превосходством парировал Сергей Борисович. — Во-вторых, я знаю, о чем говорю. Имею опыт.

— А я, по-вашему, не имею? — снова выпрямилась Римма — воинственно.

— Я так не говорил, — уклончиво ответил Сергей Борисович. — И вообще, речь не о вас.

— Мама, ну что ты! — зашипела Дашка. — Перестань!

— А что я… — возмутилась Римма.

— Риммочка, правда, — вмешалась мать. — Зачем это?

Денис сбоку глянул на Римму, но промолчал: хватило ума. Дашка сидела насупленная, стыдилась ее.

Римма чувствовала себя так, как будто ее отчитали и поставили в угол. Ничего себе ощущение! Надо было идти сюда за этим?

— А давайте выпьем за то, — подала слабый голос Татьяна Николаевна, — чтобы почаще видеться! Чтобы больше было радостных встреч и меньше грустных прощаний! И вообще, давайте говорить друг другу комплименты! Ведь это все любви счастливые моменты!

Все поддержали ее лирический подвиг, выпили кто сколько. Римма уже вина не трогала, не хотела пьянеть. Скажут потом, напилась, буянила. Учителя они такие, им только повод дай.

Татьяна Николаевна пила лишь минералку, мать — вообще ничего. Даша, понятно, — сок. Но мужчины, отец и сын, пили водочку и закусывали споро.

Все как будто успокоилось. Римма видела, что застолье быстро себя исчерпывает. Не та компания. Часа полтора посидели, а Дашка уже заговорила про чай, про торт. Скоро сваты уйдут: Татьяне Николаевне пора отдыхать, наступит их долгожданное время.

— Надо было кафе заказать на день рожденья, детей пригласить, аниматора, — сказала Римма. — Сейчас все так делают. И Алешке было бы веселей. А то сидит скучный. Да, Леша?

Она улыбнулась внуку.

Тот ответил слабой улыбкой, но сказать ничего не мог.

Еще бы возле деда такого-то!

— К чему эта нескромность? — поморщился Сергей Борисович. — Зачем внушать ребенку мысль, что он некий особенный, исключительный? Пусть доказывает свою исключительность учебой, успехами, примерным поведением. Мы в детстве никаких кафе не знали. И ничего, выросли нормальными людьми, полноценными. Вы со мной не согласны?

Он в упор посмотрел на Римму.

Ей так хотелось спорить, сил не было. Но понимала, что не выдержит этого корректного тона, собьется, нагрубит и опять будет неправа, виновата, побеждена.

Поэтому сочла за лучшее в спор не вступать. Однако и промолчать не могла, не на ту напали.

— Когда оно было, наше детство? — стараясь говорить спокойно, ответила она. — Тогда вообще все другое было. Ничего нельзя было ни купить, ни достать. Нищета. Сейчас мы по-другому живем. Так почему ребенок должен мучиться?

— С чего вы взяли, что он мучается? — усмехнулся Сергей Борисович.

Снисходительность его была невыносима. Если бы не Дашкин умоляющий взгляд, не мать, Римма всыпала бы ему по первое число. А так приходилось сдерживаться из последних сил.

— Ни с чего, — буркнула она нелюбезно.

Алеша, допив сок, начал вытягивать трубочкой остатки из углов и забулькал, захрипел на всю комнату.

— Алеша, перестань! — строго сказал ему Сергей Борисович. — Как тебе не стыдно так себя вести?

Алеша испуганно замер, побагровел, боясь высунуть трубочку и отнять ото рта, вздохнуть боясь.

Римма как глянула на него, обо всем забыла.

— Что вы кричите на ребенка! — спросила она.

— Я не кричу, — сведя губы в белую точку, отчеканил Сергей Борисович. — Я просто делаю замечание о недопустимом поведении за столом!

— Да столько можно делать замечания? — не испугалась Римма. — Пусть ребенок пьет, как хочет. Вы же его заикой сделаете.

— Сделайте милость, не учите меня обращаться с детьми! — сжал рот еще сильнее Сергей Борисович.

— Да перестаньте! — махнула рукой Римма. — Вас учить и учить. Не знаю, как вас вообще к детям подпускают.

Она поняла, что сорвалась, что все покатилось, не остановить, да и не останавливала уже. Будут все ей указывать! Как будто она сама не знает, что делать! Знает, и других научит. А то все ходят на цыпочках перед этим… Гитлером, словно на него управы нет. Есть!

— Это не вам судить, — проскрежетал Сергей Борисович.

Пятна на его подбородке из розовых стали красными, рот совсем побелел и как бы втянулся внутрь.

— Почему же не мне? — насмешливо спросила Римма. — Воспитание не то?

— Мама! — крикнула Дашка.

— Римма, — подняла перепуганные глаза мать.

— В самом деле, Римма Игоревна… — не выдержал и Денис.

— Нет, скажите! — не обращала на них внимания Римма. — Плохо я воспитана, по-вашему? Скажите! А, молчите? Так я вам скажу: это вы плохо воспитаны. Потому что сидеть и всех учить, на ребенка кричать — это надо вообще воспитания никакого не иметь.

Сергей Борисович поиграл желваками, но пересилил себя, отвел взгляд, даже изобразил что-то вроде улыбки. Сказывалась практика.

Его молчание ясно давало понять: этот спор он считает пустым и отвечать на Риммины обвинения не намерен — не тот уровень.

Римма его улыбку поняла и вся взбеленилась.

— Ну, конечно, смейтесь! Только и умеете, что над людьми смеяться. А это, по-вашему, культурно?

— Мама, хватит! — приказала Дашка.

— А ты что? — обратилась к нее Римма. — На твоего ребенка орут, а ты сидишь и молчишь…

— Ну чего ты такая злая! — с досадой оборвала ее Дашка.

Римма уставилась на нее, чуть не онемела.

— Я — злая?

Дашка кивнула.

— Да еще какая!

— Злая, злая, — дурашливой скороговоркой пробормотал Денис.

Римма, не обращая на него внимания, он опрокидывал рюмки исправно, даром что тихоня, посмотрела на мать. Увидела укоризненный взгляд. Осуждающий даже.

Внутри что-то оборвалось.

Глянула на Татьяну Николаевну: та прятала глаза, но когда подняла — в них стояло неодобрение и страх.

Перед кем страх? Перед ней?

Сергей Борисович смотрел торжествующе. Он словно провел удачный эксперимент и теперь наслаждался результатом.

Римма почувствовала, что начинает задыхаться.

— Я — злая? — снова спросила она ни у кого и у всех сразу.

Ища хоть какую-нибудь поддержку, она посмотрела на Алешу. Но тот, сидя возле Сергея Борисовича, вжал головенку в плечи, и в его глазах стояло такое замешательство, Римма как приговор себе в них прочла.

И снова мелькнуло торжествующее лицо Сергея Борисовича, как в дурном сне.

Римма повела взглядом.

Сбоку она увидела неуступчивые глаза дочери. С другой стороны — мать, осуждающая ее. Явно разочарованная Татьяна Николаевна… Римме показалось, что со всех сторон к ней потянулись сверкающие острия копий и пронзают ее насквозь, и помощи не будет ни от кого и никогда.

Вдруг ей все опротивело. Стол этот, люди, еда, разговоры ненужные… Все показалось фальшивым и враждебным. Обида взяла такая — слов бы не хватило выразить.

Больше ни на кого, не глянув, ничего не сказав, Римма вышла из-за стола, направилась в прихожую.

Дашка, сообразив, бросилась за ней.

— Мама!

Побежал следом и пьяненький Денис.

— Римма Игоревна, ну что вы…

Римма отмахнулась от него, глянула на дочь.

— Злая я тебе?

Дашка замерла, открыла рот в изумлении.

Римма оделась, открыла дверь, вышла из квартиры. Побежала вниз по ступенькам, не вызывая лифт, не могла ждать.

— Мама! — крикнула вслед Дашка.

Но Римма была уже далеко.

Как добиралась до дома, не помнила. Ехала слепо на маршрутке, шла пешком: ничего не видела, не слышала. В голове прокручивалось нескончаемое: «Злая, злая, злая», сказанное то голосом дочки, то Любки, то брата, то Валеры. Маячило лицо Сергея Борисовича, жег укором материнский взгляд, давило накопленное; ничего не видела вокруг, удивительно, что вообще домой попала, а не, скажем, в другой район или за город, на ТЭЦ или на кладбище.

Но попала.

Дома никого было.

Только Тишка, цветы и тишина.

Римма сразу разделась и легла в постель. Не могла ходить, стоять, что-то делать, ослабела до обморока. Всегда была такой сильной, двужильной, трехжильной даже, никогда бы не подумала, что до такой степени может устать.

Но вот может.

В тишине дома, собственной спальни мысли начали понемногу успокаиваться, отступать. То, что билось разом в виски, в затылок, что теснило сердце — распадалось постепенно на отдельные части, на куски, которые имели свои начало и конец, и можно было различить, что — главное, первостепенное, а что — может подождать.

Но обида не отступала. Какое там! Чем дальше, тем сильнее наваливалась. На Дашку. На мать. На Валеру. На Толика. На Сашку. На всех сразу, кого она так любила, за кого готова была жизнь отдать, не задумываясь, и кто вот так теперь с ней поступил.

Слезы хлынули разом и без предупреждения.

Римма собрала в комок простыню, сдерживая слезы, но они просачивались сквозь тонкую ткань, мочили руки, подбородок, — нескончаемый потоп.

Тишка лежал рядом и время от времени осторожными движениями прикасался лапами к ее лицу. Словно слезы помогал утирать. Или успокаивал: не горюй, мол, все пройдет. Все еще будет хорошо.

«Только Тишка меня не предал, — думала она, когда от его прикосновений становилось чуть легче. — Только он. Глупое существо, а какое верное. Остальные все — предатели. Никого больше у меня нет. Никого…»

С тем и уснула: с обидой и болью на всех.

С тем и начала следующий день.