Лето 1953 года выдалось прохладным. Это было время последнего активного проявления остатков Армии Краевой на территории Западной Белоруссии. Прогремели последние орудийные выстрелы на границах Мостовского, Слонимского и Волковысского районов. Отпущенные по амнистии антисоветские элементы выкатили пушки из тайных схронов и в последний раз зарядили их. Пришло время подвести итоги. После изгнания фашистов правоохранительными органами было проведено более пяти тысяч вооруженных операций против националистического подполья, уничтожено почти четыре тысячи боевиков-одиночек и арестовано более четырнадцати тысяч бандитов и их пособников. Естественно, далось это немалой кровью — тысячи мирных жителей республики, да и всей страны, сложили головы уже после минувшей войны с гитлеровской Германией. Почти в каждом районе Западной Белоруссии имелись большие кладбища с похороненными так называемыми восточниками, то есть работниками милиции изо всех уголков огромной советской страны, включая Дальним Восток, присланными наводить порядок здесь. Пули нс выбирали жертв, они лишали жизни, невзирая на то, местная была эта жизнь или направлена в Белоруссию из самой Камчатки. Кусок хлеба был на всех один, и пуля из бандитского обреза тоже на всех была одна.
Как всегда, шумно у железнодорожного вокзала. Люди с чемоданами, с сумками снуют туда-сюда. Жизнь возрождалась. Гродно стряхивал со своих руин следы войны, поднимался вверх и расширялся в пространстве. Семью полковника Пыко усаживали в купейный вагон. Его всс-таки отзывали на работу в Министерство внутренних дел республики. Министр генерал-майор Михаил Иванович Баскаков укреплял опытными, закаленными в горниле партизанской борьбы, оперативными кадрами свое учреждение.
— Григорий Васильевич! Григорий Васильевич! — суетился полковник Стриж, а у самого были покрасневшие глаза, хотя ему радоваться бы — ведь он занимал теперь в городском управлении место начальника отдела по борьбе с бандитизмом. Радость-то была со слезами на глазах.
Встретил здесь Петр Андреевич и Кривичского, который удачно и. главное, благополучно выполнил свое задание по разгрому подпольного националистического «Обвода-9» и теперь возвратился в Гродно.
— Ну что. рад возвращению? — толкнул его кулаком в бок Петр Андреевич.
— Домой возвращаться всегда приятно, — улыбнулся Владимир Николаевич.
— А куда домой?… Не забыл ли улицу?…
— Как же, как же, улица Лесная, за Неманом…
— А вот и нет, — подмигнул Стриж полковнику Пыко, а тот загадочно кивнул головой. — Дом твой не на Лесной, что рядом с улицей Лелевеля. а возле Скидельского базара…
— Как?! — удивился Кривичский. — И кому я должен сказать спасибо?
— Пану Лотскому, — рассмеялся полковник Стриж. — Тот решил в Польшу уехать, а квартиру с собой не увезешь, тебе он ее и оставил, так что скажи ему: дзенькую, пан Лотский!
— A ещe большее ему спасибо за то, что уехал, — заметил Григорий Васильевич. — Меньше националистического духа в Гродно останется… Мне по ночам до сих пор покоя нс дают все ни Рагнеры, Врубели, Олехи, Мувлики и прочая саранча…
— Между прочим, Григорий Васильевич, — сказал полковник Стриж, я с радостью поставлю сто граммов любому попавшемуся обыкновенному вору вместо лесного бандюги-националиста… Ох и надоели мне эти мечтатели о восточных кресах!..
— Пусть мечтают, это у них в крови…
— Видит око, да зуб неймет!..
Через улицу — Скидельский базар. От него мост через железную дорогу. улица в центр, на Советскую площадь, другая улица — в железнодорожному вокзалу, третья по диагонали в центр города, до улицы Ожешко. Дом старый, двухэтажный, квартира в две комнаты с кухней, но все удобства на улице. И все равно Татьяна радовалась, как дитя.
— Я теперь — хозяйка в доме, — с радостью говорила она Владимиру Николаевичу, — куда что захочу, туда и поставлю без оглядки на других. Правда. Галина Юзефовна загустила, когда узнала, что мы съезжаем, даже глаза ее заблестели, особенно когда узнала…
— Что узнала? — насторожился Кривичский. — Договаривай, мне эти тайны да секреты вот где, — он сделал характерный жест ребром ладони у горла.
— Да это я так… — покрутила головой Татьяна.
— Как так?!.. Нет, ты давай, выкладывай…
— Куда же я стану выкладывать, — провела ладонью по своему животу Татьяна, — оттуда не выложишь без срока…
— Что?!.. Что ты сказала?! — Кривичский схватил жену, поднял ее на руки и стал кружиться в комнате.
— Ой, голова! — звонко рассмеялась жена.
Так стало известно о ее беременности.
— Родишь, заберем Сашку, будем жить дружной семьей, — сказал Владимир Николаевич. — Пора к одному берегу прибиваться…
— Пора, — согласилась Татьяна, вспомнив с болью в сердце о сыне, оставшемся в далеком Нагорном. — «Через три годика он зам закончит семилетку, а в десятый устроим его здесь», — подумала она и краем фартука вытерла влажную щеку.
В доме из красного кирпича было несколько квартир. Ниже пажом проживала семья военного дирижера капитана Молчанова. Худощавый, подтянутый капитан вызывал у Татьяны симпатию, особенно когда рассказывал о музыке. А недавно сагитировал ее и мужа посмотреть новый кинофильм «Девушка из Неаполя». Владимир Николаевич долго отнекивался, ссылаясь на занятость, но, в конце концов, усилиями Татьяны и жены дирижера Анны Степановны удалось усадить Кричевского рядом с Молчановым в полутемном зале кинотеатра. Фильм рассказывал о жизни и творчестве знаменитого итальянского композитора Винченцо Беллини, о его неудачной любви к девушке Маддалене Фумароли, отец которой не выдал ее замуж за композитора, считая его заурядным пианистом. Татьяна, до того слышавшая только гармонь, вдруг узнала новые слова: «опера», «бельканто», «сопрано», «каватина». Мелодия каватины — нечеловеческой красоты музыка. А сколько новых имен узнала она в этот вечер — Джоаккино Россини, Фредерик Шопен, Жорж Бизе, Михаил Глинка, Петр Чайковский! «Нет, — решительно думала она, возвращаясь из кинотеатра, — мой Саша должен если нс владеть, то в любом случае знать об этом культурном богатстве людей». И долго не могла уснуть: ей было нестерпимо жаль молодого композитора, прожившего всего лишь тридцать четыре года. И еще долго она жила под впечатлением этого прекрасного фильма, точнее, завороженная великой музыкой. И даже стала по-другому воспринимать профессию капитана Василия Кириевича Молчанова — военного дирижера.
Иные заботы обуревали Владимира Николаевича. Шла активная перестройка аппарата органов внутренних дел. Все начиналось с верхов.
Нс напрасно говорят: паны дерутся — у холопов чубы трещат. Правда, в советское время чиновников высокого ранга панами не называли, не из уважения, а из-за боязни. Попробуй назови Лаврентия Берию паном, он сразу бы тебе ответил: хочешь превратиться в лагерную пыль? И не только Берию-Лаврентия Фомича Цанаву тоже старались обходить стороной, лишний раз не попадаться на глаза: найдет причину, за что может отругать или наказать покрепче. Судьба обделила Цанаву росточком: толстенький карапуз, на праздничной трибуне его фотографию поднимали повыше — не дай бог, чтобы он был ниже других партийных и советских работников. Судьба подфартила Лаврентию Фомичу: во-первых, определив ему стезю племянника всемогущего Берии и, во-вторых, наделив его властью почти бога в республике. Про Первого секретаря ЦК Компартии Белоруссии Гусарова он презрительно, через губу говаривал: «Гусарчик без сабли!» И добился-таки своего — отстранили Гусарова от высокой партийной должности за то, что не прислушивался к мнению других, за то, что медленно проводил коллективизацию среди крестьян Западной Белорусии, и, наконец, за спешку и перегибы в деле коллективизации. Поди разберись, за что! Но все равно виноват.
На всю стену кабинета министра госбезопасности республики висела карта Белоруссии. Она всегда была перед глазами министра, видимо, примелькалась и даже как-то приелась уже. Не понравилась ему почему-то и фамилия исполнителя на побегушках майора Теткина — почему, Лаврентий Фомич и сам не знал, не понравилась и все, тоже примелькалась.
— А ну-ка, майор, — поковырял в зубах спичкой Цанава, — отыщи-ка мне на карте самый дальний, самый небольшой, самый захудалый районишко… Посмотрю, как ты знаешь свою республику…
Майор старается нс ударить в грязь лицом, ищет самый, самый… Чтобы и свои знания в географии показать, и угодить сварливому начальству. Даже присел перед картой. Она большая и, чтобы внизу прочесть городки и поселки, нужно нагнуться и даже на колено опереться. Долго, нервно искал Теткин тот злополучный район, и наконец, глаз его уперся в слово «Комарин». Да, есть такой, забытый Богом и начальством, район в Гомельской области. Майора от напряжения и радости аж потом прошибло.
— Вог, — торжественно объявил он, — самый далекий от столицы район… Дальше лес, а за лесом — Украина!..
— Вот туда и поедешь работать уполномоченным, — не снижая торжественности в голосе, так же уверенно говорит министр, и Теткин вытягивается в струнку: начальству нужно неукоснительно подчиняться, особенно такому, как Цанава, большому другу и товарищу и даже, говорят, родственнику самого Лаврентия Павловича Берии. Может, мужики они хорошие… Да, наверняка хорошие, ведь начальства плохого не бывает, с небольшими недостатками — да, а чтобы вообще плохого — нет. Так майор Теткин и получил новое назначение.
Отправляя его подальше от Минска, министр забыл спросить о национальном происхождении майора, правда, в бумагах это есть, но бумаги ведь еще и читать надо, а где время взять, теперь столько забот, столько забот!.. В середине лета солнце вообще печет неимоверно, а тут еще 8 июня Лаврентий Павлович направил в Президиум Центрального Комитета даже еще более горячее, чем солнечные лучи, письмо, в котором упрекает недальновидное республиканское начальство в недостатках национального кадрового состава аппарата МВД Белоруссии. Он прямо, невзирая на лица, категорически ударил в набат, что в аппарате министерства и местных органах на всех руководящих постах почти совсем нет белорусов. «Примерно такое же положение, — доказывал Лаврентий Павлович, — с использованием белорусских кадров имеет место в республиканских, областных и районных партийных и советских организациях, а в западных областях на руководящих должностях почти совсем нет местных уроженцев». Катастрофа! «В институтах преподавание ведется исключительно на русском языке, бил союзный министр тревогу, — хотя в тридцатых годах учили и на белорусском». Попутно он отметил бедственное положение крестьян: в западных областях в колхозах люди совсем мало получают на трудодни…
А то, что была война и что в ней на территории Белоруссии участвовали советские люди без отметки о национальности — главное, чтобы хотел и умел бить врага и гнать его вон за пределы родной земли, это как-то стало терять, актуальность. Вспомнилась национальность в мирное время!
— Тогда что же, Петя, моя хорошо знакомая русская девушка Прасковья Савощенкова напрасно погибла, спасая белорусских детишек в белорусском лесу? — не то спросил, не то констатировал Кривичский в беседе с уже новым начальником отдела по борьбе с бандитизмом полковником Петром Андреевичем Стрижом.
— Да ты что, ты в своем уме, полковник? — оглянувшись на дверь и приложив палец к губам, предупредил Стриж. — Думаю, что это ошибка и она будет очень скоро исправлена…
— Будем надеяться, — взялся за спинку стула Кривичский и, чуть приподняв его, стукнул ножками о пол. — У нас ведь министр внутренних дел генерал-майор Михаил Иванович Баскаков — русский…
— Понятно, но смотри, стул не поломай — вещь-то казенная!..
— Нет, но ты же знаешь его биографию! Родился в Подмосковье, сирота, воспитывала чужая женщина, получала за это до революции шесть рублей в месяц, он окончил четыре класса, работал слесарем и кочегаром на лесопилке… В ОГПУ с 1933 года… Советский человек, но коль русский, то вон из Белоруссии?…
— Ты вот договоришься! — сердито глянул на коллегу полковник Стриж, а потом перевел взгляд снова на дверь. — Не посмотрят, что партизаном был, не таких ломали…
— Да я просто, — развел руками Кривичский. — Вот начальник управления по борьбе с бандитизмом МВД БССР Алексей Константинович Гранский как у Бога за пазухой, он — белорус…
— А ты?…
— Я тоже…
— Так и помалкивай… Разберутся без тебя!.. В Лидском районе зашевелились бандюги… Зачем, зачем выпускать по амнистии кого попало, не понимаю!..
В кабинете Первого секретаря ЦК КПБ Патоличева шла беседа о «новом курсе» Берии.
— В чем суть этого курса? — Николай Семенович отодвинул в сторону на письменном столе бумаги, широким жестом ладони вытер влажный пот со лба.
— Не совсем нравимся мы ему на своих постах, — также усталым голосом ответил генерал Баскаков, только что доложивший Первому секретарю ЦК КПБ о правоохранительной практике в республике.
— Именно, в чем наш недостаток?… Мы ведь не красные девушки, чтобы ему нравиться…
— Ну да, никто из нас не миловидная актриса Окуневская, — заметил Михаил Иванович.
Первый секретарь ЦК сурово взглянул на Баскакова: хоть ты и министр внутренних дел, хоть генерал, а об этом в кабинете Первого секретаря ЦК не следует говорить, и Николай Семенович решил перевести этот неловкий (да что скрывать, и весьма опасный) разговор в шутку.
— А как товарищ Сталин ответил по поводу женских увлечений маршала Рокоссовского? — сказал Патоличев и сам же ответил с кавказским акцентом: — Завыдовать будэм. — И засмеялся, хотя смех генерал не поддержал, и Николай Семенович тут же надел на лицо серьезную, даже суровую маску. Ходили слухи, что Берия часто насиловал женщин. Но никто его за руку не поймал, поэтому лучше молчать в тряпочку, если собственная жизнь дорога. — Ты, Михаил Николаевич, про окуневских и прочих лучше не вспоминай…
— Да я что, мне все равно, — равнодушно пожал плечами министр, а сам все же опасливо оглянулся на дверь кабинета, вызвав тихий, «в кулак», смех у Патоличева: тоже мне, генерал!..
Ни днем, ни ночью не забывал Николай Семенович последнюю встречу с Иосифом Виссарионовичем. Он сидел за столом (так рукой указал ему вождь), а сам, потягивая трубку и пуская колечками дым из-под седеющих усов, молча ходил по кабинету, мягко ступая хромовыми сапогами по ковру. Уже говорили об экономическом положении в стране в целом и в Белоруссии в частности, о работе Николая Ивановича Гусарова на посту Первого секретаря ЦК КП Белоруссии, но в обтекаемой форме, главное о его деятельности было сказано в соответствующем партийном постановлении. А теперь Сталин по своему обычаю молчал, но должны были прозвучать его последние, судьбоносные слова. «Вот он какой, светоч марксизма-ленинизма, — думал про себя Патоличев, — маленький, рыжий, рябой… А ведь генералиссимус!»
Сталин вдруг остановился напротив Патоличева, и тот буквально вскочил на ноги.
— Придется вам ехать в Белоруссию, — вынув трубку изо рта и внимательно глядя на Николая Семеновича, сказал Иосиф Виссарионович. — Больше некому. — Он вновь сунул трубку в рот, как малое дитя соску, и ушел.
Так Патоличев оказался на посту первого секретаря ЦК КПБ. Беларусь постепенно оправлялась от тяжелых последствий войны. К товарной железнодорожной станции подходили груженые поезда из Германии с целыми заводами на платформах. Так, были привезены станки автомобильного завода и выгружены на перроне. Бывший партизан Иван Михайлович Демин был оставлен охранять имущество, хотя очень просился в действующую армию, чтобы идти на фронт. Шло время, станки продолжали оставаться у железнодорожного полотна и из Москвы уже слали бумаги с требованием любыми способами укрывать станки, подключать к электросети и пускать их в работу. Так зарождался Минский автомобильный завод, а из охранника Демина начал складываться будущий известный директор этого завода.
Самым актуальным и популярным в то время было русское слово «Надо!». Это и просьба, и приказ. В Белоруссии вошло в строй сто пятьдесят крупных промышленных предприятий и более двухсот средних и мелких. В их числе были минские подшипниковый и часовой заводы, радиозавод, завод отопительного оборудования, камвольный комбинат, завод швейных машин в Орше, сахарный завод в Скиделе, Витебская шелкоткацкая фабрика. Была восстановлена сеть учреждений здравоохранения, которые обеспечивались необходимым медицинским оборудованием. За короткий срок было создано двести пятьдесят два детских дома, в них воспитывались около двадцати семи тысяч детей. Им предоставлялось горячее питание, бесплатно выдавались одежда и обувь. Более тридцати тысяч сирот разместили в семьях.
Война и оккупация пагубно отразились на состоянии науки и культуры в БССР. Необходимо было в первую очередь восстановить систему народного образования. Темпы были стремительные: к 1951 году в республике насчитывалось свыше двенадцати тысяч школ, в том числе двести тридцать школ рабочей и семьсот четырнадцать — сельской молодежи. Посильную помощь оказывали БССР братские советские республики: направляли в республику рабочие кадры, выделяли оборудование для школ, учебную литературу. Еще раньше была отменена карточная система распределения продуктов, снизилась цена на ряд промышленных и продовольственных товаров. В 1949 году завершилось переселение людей из землянок в благоустроенные дома, хотя жилищная проблема оставалась достаточно острой. Улучшилось и положение сельского хозяйства: с середины 1950-х годов оно впервые за послевоенные годы стало рентабельным.
Но это была только вершина айсберга. Еще столько предстояло сделать! А тут появляется идея о «новом курсе коренизации», предложенная министром госбезопасности СССР Лаврентием Павловичем Берией и поддержанная на первых порах секретарем партии Никитой Сергеевичем Хрущевым.
В апреле, мае и июне 1953 года прогремели первые грозы. К чему не дотянулись кровавые руки Адольфа Гитлера и его приспешников, пытались дотянуться жаждущие власти руки Лаврентия Берии, подсовывая советским людям, уничтожившим фашизм на земле, конфетки в красочной обертке «нового курса». «Коренизация» — старое слово, но оно стало входить в обиход с новой начинкой. Прошел по стране целый ряд пленумов, на которых до хрипоты обсуждали якобы актуальные национальные вопросы. На первый план выходило создание национальных силовых ведомств в республиках с запретом работы в них представителей нетитульной национальности, а это прежде всего русские люди. В мае вышло прямое указание Берии о немедленном обновлении всего руководящего состава республиканских МВД в Литве, Латвии, Белоруссии и Украине. Первой ласточкой явилось решение о создании школы милиции в Латвийской ССР только из этнических латышей (дурной пример заразителен). Подобные идеи проросли и в других республиках. «Записки Берии», тщательно переписанные референтами Никиты Хрущева и преобразованные в партийные решения под грифом «совершенно секретно», рекомендовали проведение ускоренной коренизации органов МВД. Национально настроенная элита в республиках торжествовала. Зловещие тени «нового курса» с силовых ведомств ложились на социальные сферы, на образование, науку, культуру.
Близким по духу Меркулову Владимиру Николевичу, Кобулову Богдану Захаровичу, Гоглидзе Сергею Арсентьевичу, Мешику Павлу Яковлевичу, Влодзимирскому Льву Емельяновичу, далеко не русским людям, Лаврентий Павлович Берия доказывал:
— Время, пришло время, друзья мои, когда все союзные республики могут отделиться, освободиться от экономической зависимости от центра, выйти из СССР, а при желании создать даже новую федерацию… Пожалуйста!.. Зачем же поддерживать несправедливость… Астрахань чей город? Не русский, а татарский — вернуть его татарам… И вообще, Татарстану надо присвоить статус союзной республики и обеспечить ей доступ к Каспийскому морю… Это было бы справедливо!..
И пошли разговоры во всех республиках: «Мы кормим весь Советский Союз!» Даже Эстония, имевшая в 1990 году ВВП 0,7 процента в тысячах долларов против 60,33 процентов в РСФСР и получавшая дотаций из государственной казны на душу населения двадцать тысяч долларов, с пеной у рта доказывала: «Мы… мы… мы!..» Даже, казалось бы, богатая Украина с ее плодородными полями датировалась в размере девятисот долларов на душу населения! А русские «лодыри» и «пьяницы», по утверждениям местной национальной элиты, добавляли в государственный кошелек от «каждой своей души» более пяти тысячи долларов. Но молчал терпеливый русский человек — коль надо, стало быть, надо.