Новая служба — отдел статистики, хотя и в министерстве внутренних дел республики, не устраивала Григория Васильевича. Но полковник Пыко считал это временным явлением — придет время, и опыт его понадобится в другом деле. Пусть пламя политического бандитизма в западных областях затухает, а в некоторых районах о нем напоминают лишь кладбища с похороненными на них «восточниками», то есть работниками милиции, призванными сюда в трудное время из других областей страны, вплоть до Камчатки, однако совершалось еще немало уголовных преступлений, много было правонарушений и в экономической сфере жизни. Таких преступлений и правонарушений прибавила амнистия, подписанная Председателем Президиума Верховного Совета СССР Климентом Ефремовичем Ворошиловым, но в народе неизменно именовавшаяся «бериевской».

Лаврентий Павлович, обуреваемый жаждой власти, затевал лишь ему понятную, с прицелом на вожделенную свою мечту, реформу правоохранительных органов. Напрасно говорили, что, мол, сила есть — ума не надо. Нет, здесь и сила нужна была, и без ума было не обойтись, но как обхитрить этого мужичка Никитку Хрущова? И вспомнилось Лаврентию Павловичу ленинское «О главном звене».

«А главное звено, — сказал он сам себе, — это госбезопасность в соединении с органами внутренних дел… Здесь же не только милиция, но и целые дивизии хорошо экипированных внутренних войск… Возьмусь за это звено и выдерну всю цепь. И этой цепью…» — Он стукнул кулаком по столешнице и скрипнул зубами.

Машина мягко прошуршала по мелким льдинкам, появившимся под утро на дороге, и остановилась у особняка под номером 28 на Малой Никитской. Лаврентий Павлович приехал из ближней дачи в Сокольниках, которые после войны долгое время представляли собой пригород столицы. Никакой особой роскоши — три комнаты, бильярдная. Притом все это было государственной собственностью. Если бы не Леля Дроздова, по существу гражданская жена Берии, то ничего бы примечательного на этой даче и не было бы. Леля была совсем молоденькой, взял он ее к себе школьницей. Что поделаешь, любовь, седина в бороду, а бес в ребро. Девочка эта родила от него дочку, которую назвали Мартой. И так он жил на две семьи: кровь кавказская. Официально Лаврентий Павлович был женат на Нино Гегечкори, родившей ему в 1924 году сына Серго. Несмотря на любвеобильность мужа, Нино Теймуразовна всегда и во всем поддерживала супруга в его непростой деятельности и была ему самым преданным другом.

Вспомнил Лаврентий Павлович свой приезд в Москву на новую службу. Семья его тогда ютилась в доме политкаторжанина на улице Чаплыгина — место вроде престижное. Но домочадцев у Лаврентия Павловича было столько, что даже Сталин, посетивший давнего соратника, говорил, улыбаясь в усы:

— Это же муравейник!.. Перебирайтесь в Кремль…

— Зачем, товарищ Сталин, нам и здесь уютно — все вместе, — ответил за всех Серго.

— Ладно, — махнул рукой Иосиф Виссарионович, — как хотите… Я сам распоряжусь, пусть какой-нибудь особняк подберут.

И Берия с домочадцами перебрался в окрестности села Ильинское, что по Рублевскому шоссе. Сталин снова приехал их проведать. Глянул на небольшой домик из трех комнатушек и, недовольный, покачал головой:

— Я в ссылке лучше жил…

Вот тогда-то они и переехали на дачу рядом с Кагановичем и Орджоникидзе, а позже и в особняк на Малой Никитской, где помимо Лаврентия Павловича и его жены Нино Теймуразовны жил сын Серго с женой Марфой Пешковой, внучкой Максима Горького, а также трое их детей — Нина, Надежда и Сергей. А еще и прислуга, охрана, операторы секретного пункта связи, курьеры, на правах члена семьи жила также немка-учительница, которую даже знакомили со Сталиным, и почти постоянно гостили многочисленные родственники с Кавказа. Собственно лично самому Лаврентию Павловичу Берии с женой оставались две комнаты. Была возможность зажить и ему по-княжески. В Москве поднималась выше всех высотка на Котельнической набережной. Она, по задумке, строилась для сотрудников НКВД. Вот бы где Берии развернуться! Корпус «А» был возведен еще при его всесильной власти. Однако он почему-то передал его творческой интеллигенции. В нем жили хорошо известные в стране личности: Фаина Раневская, Никита Богословский, Клара Лучко, Лидия Смирнова, Нонна Мордюкова, Александр Твардовский, Галина Уланова, Ирина Бугримова.

Зарплата Лаврентия Павловича со всеми надбавками составляла двадцать восемь тысяч рублей до денежной хрущевской реформы. Это, разумеется, совсем немного для человека, который вносил огромный вклад в восстановление после войны промышленности и создание ядерного щита Родины.

Но что шикарная квартира и дача, что деньги, по сравнению с властью! А после смерти Сталина он чувствовал ее запах, она была рядом с ним, оставалось только руку протянуть, посильнее ударить ею по рукам мужика Никиты Хрущева, интеллигента Георгия Максимилиановича Маленкова и хитрющего дипломата Вячеслава Михайловича Молотова. А для этого надо было сжать руку в мощный кулак. И кулак этот может получиться особенно увесистым, если объединить два силовых ведомства — МВД и МТБ — в единое министерство.

Март радовал Лаврентия Павловича.

— Мешик, какие ты знаешь самые лучшие русские поговорки о весне? — блеснул стеклами очков на своего помощника Павла Яковлевича Мешика министр. — Ну-ка, покажи свои знания! А?

— Адам — первый счастливчик, что не имел тещи, — не задумываясь, ответил Мешик.

— Ну и дурак ты, да! — рассмеялся Берия и тут же сердито нахмурился. — Это еврейская поговорка, не к месту и с бородой!.. А даже борода не делает козла раввином, да?… Надо знать русские поговорки, понял?… Хотя ты сам почти русский, из Конотопа… Хорошо служил под руководством Богдана Кобулова, да и меня понимаешь с полуслова, с намека, только глазом поведу, ты уже все схватил, да? Молодец!.. Я немало тебе дал: участвовал в испытании первой атомной бомбы, лауреат премии товарища Сталина… Кстати, помнишь, что говорил товарищ Сталин о русском народе, какой тост за него произнес?…

— Так то же война была, Лаврентий Павлович!..

— А я про весну спрашиваю… Весна красна цветами, Мешик, а осень…пирогами…, Кто весной потрудится, тот осенью повеселится…

Да?… С меня бери пример… Русские пословицы знать надо, не забывай, в какой с гране живешь, То-то же!.. Думаешь, для чего у тебя фуражка на голове? Для того, чтобы ты всегда помнил, что у тебя есть голова, Мешик!.. Для чего мы объединяем два министерства в одно?…

Так это… Чтобы легче управлять…

— Хочешь сказать, что головы на плечах-то и нет?… Да? Врешь, Мешик! — снова еще громче рассмеялся Лаврентий Павлович. — Ладно, потом больше поймешь… — И безнадежно махнул рукой.

Март 1953 года выпал для него удачным: было создано объединенное министерство МВД СССР. Союзное министерство он возглавил сам, теперь подбирал министров для республик.

За окнами быстро темнело, На улицах и площадях Минска загорались огни. Проспект Ленина, расположенный за драматическим театром имени Янки Куналы, еще шумел запоздавшими автомобилями, но люди по тротуарам шли и шли. Николай Семенович Патоличев уже отпустил домой секретаршу из своей приемной, а сам все еще корпел над бумагами — днем не хватило времени, пришлось сидеть допоздна в здании ЦК. Еле слышно скрипнула дверь, и в кабинет Первого секретаря ЦК КПБ вошел министр госбезопасности БССР Баскаков. Николай Семенович молча кивнул ему по привычке и вновь погрузился в чтение бумаг. Баскаков тихо присел у края стола, на лице его лежала печать тревоги.

— Что случилось, Михаил Иванович? — не вытерпел Патоличев, отложив сторону прочитанный лист бумаги. — Ты, я вижу, чем-то очень взволнован…

— Звонил мне министр госбезопасности Литвы Петр Павлович Кондаков, — пожал плечами Баскаков.

— И что?… Обменяться мнением? Разве это плохо?…

Да нет, Николай Семенович… Просто… Петр Павлович сообщил мне, что Берия план разработал… Да, план по разгрому руководящих кадров в республиках… Он только что из кабинета Лаврентия Павловича, все видел и слышал своими глазами и ушами… Кондаков полагает, что все это Берия затевает без ведома Центрального Комитета… Еще Кондаков предупредил меня, — почти шепотом с невольной оглядкой на плотно захлопнутую дверь кабинета сказал Баскаков, — что по указанию Берии в обстановке строжайшей секретности подбираются на лиц, подлежащих по рекомендации самого же Берии, снятию с работы, материалы, чтобы можно было предъявить обвинение в нарушении ленинской национальной политики партии на местах и в плохом руководстве сельским хозяйством. По этому, так сказать, плану — продолжил Михаил Иванович, — сначала будет снят Первый секретарь ЦК Компартии Украины Леонид Георгиевич Мельников, а вторым — вы, Николай Семенович…

— Свежо предание, но верится с трудом… — вздохнул Патоличев, вспомнив строку из комедии Грибоедова «Горе от ума», встал из-за стола, прошелся по кабинету. — Да ладно с должностью — имелась бы шея, а хомут найдется… А чего в этих стенах добьешься?… Ехать надо!..

— В Москву?…

— А других пунктов назначения нет, Михаил Иванович!..

— Понимаю, Николай Семенович…

— Понимаешь, а почему лицо такое мрачное?… Загрустил, дружище!.. Но я же тебя вместо такого партизанского руководителя, генерала Сергея Саввича Бельченко, министром рекомендовал… А он ведь десять лет на этом посту пахал, всю войну прошел!..

— Бельченко мне товарищ…

— Тем более!..

— Боюсь, Берия заставит меня писать.

— Что именно?

— Писать на тебя… Ты знаешь его приемы.

— Знаю, и заставить может… Если Берия укажет на кого пальцем: «виновен», не отвертеться… Тут, кстати, и Андрей Януарьевич Вышинский, этот наш современный Цицерон, подскажет, что в данный момент ожесточения классовой борьбы, дескать, презумпцию невиновности на время следует отложить в сторону… Тот еще крючкотвор! — Патоличев крепко задумался, одно лишь его согревало хорошее отношение к нему вождя, но если станет выбор между ним и Берией, то не махнет ли рукой на это товарищ Сталин? Все-таки Берия ему ближе будет… Опять же земляки, грузины…

…Зазвонил телефон, заставивший вздрогнуть Патоличева: связь-то не простая, а с центром. Прежде чем взять в дрожащие руки красную трубку нужно постоять, подумать: а что скажут на том конце провода? Может, это последний звонок. Но Николай Семенович сразу поднял трубку, поднес ее к правому уху. Телефонистка по ВЧ-связи сообщила, что Москва разыскивает министра внутренних дел республики.

— Кто спрашивает? — спросил Первый секретарь ЦК.

— Берия, — с оттенком упрека прозвучал женский голос — как, мол, ты не догадываешься, чей это голос, — Сталина нет, теперь все страшатся голоса министра госбезопасности СССР. Ныне это голос бога, не небесного, а земного, но такого же судьбоносного, как и библейского. И захлопали дверями, застучали сапогами, туфлями, заполнили коридоры шепотом: «Баскаков… Баскаков… Баскаков…»

Нашли Баскакова.

— Берия тебя разыскивает, — почему-то негромко, а тоже поддавшись всеобщему настроению, прошептал Патоличев, подавая трубку министру то ли как дар, то ли как меч с высот заоблачных.

— Слушаю, Лаврентий Павлович! — вытянулся Михаил Иванович.

— Ты где? — строго спросили из Москвы.

— В ЦК… У Первого секретаря…

— Иди к себе и оттуда перезвони мне, — потребовал Берия.

— Слушаюсь, Лаврентий Павлович…

Бессонную ночь Михаил Иванович провел не в купейном вагоне поезда «Минск — Москва». Сначала просидел в аэропорту, потом трясся в воздухе — летчики говорили, что в эти дни почему-то много было «воздушных ям». Встретил во Внуково его хорошо знакомый генерал Богдан Захарьевич Кобулов.

— Некогда, некогда, Михаил Иванович, лясы точить, — поторопил Кобулов министра, — через полчаса готовый документ должен быть на столе Лаврентия Павловича… Он не любит, когда опаздывают, пенделя любому даст…

Так Михаил Иванович попал прямо с небес в кабинет сподвижника Берии, заваленный очень и не очень нужными, а то и вовсе никчемными бумагами. Здесь же находился и Петр Павлович Кондаков, что для Баскакова сначала было полной загадкой. Лишь после, в ходе беседы и работы над документом, стало ясно, почему именно Кондаков. По национальности он был беларус. А именно этот вопрос как раз и находился в центре внимания собравшихся.

6 июня 1953 года генерал Баскаков прилетел в Москву. Первый заместитель союзного министра Богдан Кобулов поручил своему помощнику вместе с Кондаковым составить на имя Берии записку. Работали весьма активно. В течение получаса записка была продиктована стенографистке, причем в нее включались только те данные, которые показывали силовые структуры БССР, где мало работало белорусов, но имелось больше русских.

— Малость надо подчистить, — злорадно улыбаясь краем рта, заметил Кобулов.

Кондаков пожимал плечами, но молчал. По его лицу было видно, что все это ему не нравилось, но плетью обуха не перешибешь, поэтому составлял записку со всей тщательностью, зная, что Берии понравится, а что нет.

— И ты, Михаил Иванович, подпиши, таково решение Лаврентия Павловича, — сказал Кобулов, подсовывая записку под руку Баскакову, и тому пришлось оставить свой след на злополучной бумаге. Тем более что через час Баскакова вызвали в приемную Берии, где и объявили, что он освобожден от должности министра внутренних дел Белорусской ССР. Позже Михаил Иванович узнал, что Берия предлагал генералу Бельченко Сергею Саввичу вернуться на свой прежний пост, но тот отказался.

— Почему? — нахмурился Берия и поправил очки на носу.

— Я не знаю белорусского языка, товарищ министр, как же я могу в такой обстановке руководить министерством?…

— Ну, тогда… — судорожно принялся листать папку с подшитыми свежими и пожелтевшими листками Берия, время от времени заглядывая в них сквозь свои очки. — Тогда… на пост министра республики буду рекомендовать своего помощника полковника Михаила Федоровича Дечко, он и белорус, и родным языком досконально владеет, не то, что некоторые, — с сарказмом сказал он и сердито посмотрел на Бельченко поверх очков. А Дечко в назидание категорически посоветовал: — Прими все меры к укомплектованию МВД Белоруссии проверенными местными кадрами…

Полковник Дечко приехал в Минск, приступил к обязанностям министра, однако в МВД не было покоя. Оказалось, что Лаврентий Павлович предложил сменить и Первого секретаря республики — русского Николая Семеновича Патоличева.

— Патоличев тоже из Нижегородской области, откуда ему знать жизнь в Белоруссии, ее проблемы? — доказывал он Никите Сергеевичу Хрущеву и Георгию Максимилиановичу Маленкову, заменим его на белоруса Михаила Васильевича Зимянина…

Зимянина хорошо знали в Белоруссии. Бывший партизан, успешный партийный работник, он сделал после войны успешную карьеру, став вторым секретарем ЦК Компартии Белоруссии. Весной 1950 года Сталин прислал в Минск лично ему известного Н. С. Патоличева, однако отношения первого секретаря со вторым не сложились. И в конце концов их развели: в 1953 году Михаила Васильевича отозвали в Москву, назначили членом коллегии Министерства иностранных дел с приделом на посольскую должность. Лаврентий Павлович как раз искал видного белоруса, члена ЦК КПСС, В начале июня 1953 года Зимянину в МИД позвонили из секретариата Берии и попросили набрать по вертушке Лаврентия Павловича.

Toт недовольно поинтересовался:

— Как вы поналив МИД?

Зимянин пояснил, что таково было решение президиума ЦК.

— Белорусский язык знаете?

— Знаю.

— Я вас вызову — пообещал Берия и повесил трубку.

Зимянин пошел к Молотову:

— Я хотел бы остаться в МИД.

Вячеслав Михайлович дал понять, что речь идет о предложении, против которого «трудно возражать». 12 июня Президиум ЦК КПСС принял постановление о Белоруссии, и Зимянину опять велели позвонить Берии, Тот сказал, что ждет его в понедельник 15 июня. Берия принял Михаила Васильевича вечером. Говорил по обыкновению коротко:

— Решение о вашем назначении в МИД ошибочное, неправильное.

— Мое дело солдатское, — в своем стиле ответил Зимянин. — ЦК решает вопрос о моей работе. Я не могу рассуждать, правильно это или неправильно, а обязан его выполнять, как и всякое другое.

— Ваше дело нс совсем солдатское, — резонно возразил Берия. — И даже вовсе не солдатское. Белорусы — удивительно спокойный народ. На руководящую работу их не выдвигают — они молчат. Хлеба дают мало — они молчат Узбеки или казахи па их месте заорали бы на весь мир. Что за народ белорусы!.. Я написал записку в ЦК, в которой указываю на неудовлетворительное положение дел в республике. — Он посмотрел на Зимянина долгим взглядом: — Надо поправлять, и вам предстоит это сделать. — Михаил Васильевич собрался вставать, но Берия придержал его рукой за плечо, вынул из ящика стола пожелтевший листок и стал читать: — «Характеристика на секретаря подпольного ЦК ЛКСМ Белоруссии Зимянина Михаила Васильевича, рожд. 1914 г., белорус, член ВКП(б) с 1939 г., в партизанах с января 1943 года по май 1943 года. Товарищ Зимянин, являясь секретарем ЦК ЛКСМБ, с начала Отечественной войны самоотверженно работает по развертыванию партизанского движения, отбору и подготовке партизанских молодежных кадров, снабжению их вооружением, обмундированием и другим имуществом, переброске в тыл противника партизанских отрядов и диверсионных групп, налаживанию с ними связи. Товарищ Зимянин будучи секретарем подпольного ЦК ЛКСМБ, провел большую работу по организации и укреплению партизанских отрядов и созданию подпольных партийных и комсомольских организаций в Минской, Барановичской, Полесской и Витебской областях. Пользуется заслуженным авторитетом среди партизан и местного населения. Дисциплинирован, требователен к себе и подчиненным. Предан делу парши Ленина — Сталина. Начальник Белорусского штаба партизанского движения Петр Захарович Калинин». Вот ты какой, Михаил Васильевич! — закончил Берия и вдруг врезкой форме сказал: — Не ищите себе шефов, как это делали ваши предшественники. — И предупредил, что уже назначил нового министра внутренних дел республики. — Дечко Михаила Федоровича, и новых начальников областных управлений: — Кстати, все — белорусы… Вам надо с ними познакомиться… Следует поддерживать чекистов, у них острая работа, а долг чекистов поддерживать вас.

Затем после небольшой паузы Берия спросил, читал ли Зимянин его записку в ЦК о ситуации в республике, Михаил Васильевич о ней ничего не знал. Берия велел сотруднику секретариата принести экземпляр я расписал его Зимянину, Тот вышел в комнату секретариата и там внимательно ее прочитал.

Гродно полнилось слухами из Минска. Особенно это ощущалось в правоохранительных органах. За 1954–1956 годы в БССР вернулось по амнистии семнадцать тысяч человек, осужденных за антисоветскую деятельность. Но все ли они вернулись к созидательному труду? Многие продолжали совершать тяжкие уголовные преступления. Немало примяла таких амнистированных Гродненщина. Не напрасно же в Центральном Комитете Компартии Белоруссии и Министерстве внутренних дел зрела мысль просить Москву, чтобы компетентные органы приостановили досрочное освобождение. Кроме милиции, было над чем работать местным комсомольским и партийным организациям. Не хватало кадров, даже хозяйственных. В Вороновском районе председателями колхозов были люди мало того что беспартийные, но еще и глубоко верующие. Других не было, а колхозы должны были работать, растить хлеб, производить мясо, молоко, поэтому власти мирились с тем, что у иного председателя в доме был настоящий иконостас. И это в то время, когда в стране торжествовал атеизм.

Берия продолжал свои реформы по «коренизации кадров». С 25 по 27 июня 1953 года в Минске работал пленум ЦК КП Белоруссии. Местные коммунисты мужественно отстаивали свои интересы.

— Вы что, там день и ночь заседаете?! — удивилась Татьяна, когда ее муж третий день не появлялся дома. И на работе, куда она звонила, его тоже не было. — А может, ты заседаешь в другом месте, а? — накинулась она на своего полковника.

— Да, есть там и женщины, а как же, — согласился Кривичский, — все мы там, как бойцы в Брестской крепости, ни на шаг не отступаем!..

— И с оружием?…

— И с оружием… Артиллерия у нас мощная — Программа партии и Устав КПСС!..

— ВКП(б)?…

— Нет, Танюша, с октября прошлого года — КПСС, заруби себе это на носике! — Он пытался поцеловать ее в нос, но Татьяна увернулась.

— Посмотрела бы я на эту КПСС… День и ночь сидишь у нее!.

— Защищаем ее!..

— От кого?…

— От Берии!..

— Бабник?…

— О, Декамерон!.. Читала такую книжку?

— Кобели!.. И книжки такие читаете…

Три дня не умолкает пленум, речи потоком льются, словно в дни славного Октября. А у всех на душе тоска и страх. Если верх возьмет Берия, не будет у членов пленума дороги домой: кого в тюрьму, а кого, по словам самого же Лаврентия, — в лагерную пыль.

Сладкое слово — «власть»! Все будет или почти все — в твоих руках, если в них уже находится власть. В этом слове и слава до небес, и кровь рекой. Человек, имеющий в своих руках власть, находится в плену самомнения, которое мешает ему оглянуться назад, вспомнить подчас тернистый путь к этой власти. Однако наступает день, и огромнейшая пирамида, которая возвышала человека над другими, рушится. Таким днем для Лаврентия Павловича Берии стал 2 июля 1953 года. В этот черный для него день состоялся Пленум ЦК КПСС. Вот они, вчерашние друзья, соратники, знакомые лица, всегда улыбчивые, веселые, взгляды преданные, голоса мягкие, добрые, сюсюкающие, а сегодня они — мрак, явная угроза. Друзья, а как выступают, что говорят!

— Берия, понимаешь, пытался поставить органы МВД над партией! — Никите Сергеевичу Хрущеву жарко, пот с него градом, он уже рукавом рубашки вытирает его со щек, ищет в уме наиболее острый эпитет и наконец, находит, как ему кажется, самый подходящий: — Перерожденец!..

Зато из речи Лазаря Моисеевича Кагановича эпитеты сыплются, как желтые листья с осеннего клена.

— Буржуазный перерожденец! — важно дополняет Моисеевич Хрущева и обляпывает Берию еще гуще: — Мразь… авантюрист… подлец… негодяй… фашистский заговорщик!

Этот словопад обличительных эпитетов елеем льется на душу Хрущева, других членов политбюро, довольных, что лихо миновало их, но добавить свою ложку дегтя в бочку, из которой еще вчера хлебал мед, ох как хочется!

— Пигмей! — тычет пальцем в лицо Берии Маленков, но этого мало: — Клоп! — добавляет Георгий Максимилианович еще крепче.

Последнее слово за Генеральным прокурором Руденко.

— Берию под стражу! — объявляет прокурор.

«А за что? — чуть было не закричал Берия. — Еще и до проведения тщательного следствия! За антисоветский заговор с целью захвата власти, за планирование ликвидации советского строя и реставрации капитализма. Какая чушь! А вот что хотел захватить власть — верно! А кто из присутствующих на пленуме не мечтает захватить власть? Укажите такого — днем с. огнем не найдете. Просто сегодня под руку попался Берия, а мог бы кто и другой, для любого нашлись бы подходящие эпитеты. Но все пока белые и пушистые, кроме моих бывших сподручных: министра Госконтроля СССР Всеволода Николаевича Меркулова, занимавшегося и литературой, о нем Сталин сказал: «Министр государственной безопасности должен заниматься своим делом — ловить шпионов, а не писать пьесы», первого моего заместителя в МДВ Богдана Захаровича Кобулова, начальника военной контрразведки Сергея (Серго) Георгиевича Гоглидзе, министра внутренних дел Грузии Владимира Георгиевича Деканозова, министра внутренних дел Украины Павла Яковлевича Мешика, начальника следственной части по особо важным делам Льва Емельяновича Влодзимирского. Вот они, голубчики! Всех к ногтю!»

7 июля 1953 года члены ЦК КПБ, словно новую амнистию, читали Указ Президиума Верховного Совета СССР «О преступных антипартийных и антигосударственных действиях Берии» за подписями Ворошилова и секретаря Пегова. Берия был лишен полномочий депутата Верховного Совета СССР, снят с постов заместителя Председателя Совета Министров СССР и министра внутренних дел СССР, а также лишен всех званий и наград. Последним пунктом Указа постановлялось сразу передать дело Берии и его правоверных сподвижников на рассмотрение Верховного Суда СССР.

Специальное судебное присутствие Верховного Суца СССР под председательством Маршала Советского Союза Ивана Степановича Конева рассмотрело дело Берии.

— Я уже показывал суду, в чем признаю себя виновным, — сказал в своем последнем слове Берия. — Я долго скрывал свою службу в мусаватистской контрреволюционной разведке. Однако заявляю, что, даже находясь на службе там, не совершил ничего вредного. Полностью признаю свое морально-бытовое разложение. Многочисленные связи с женщинами, о которых здесь говорилось, позорят меня как гражданина и бывшего члена партии. — Он глубоко вздохнул, на память пришли Валтасаровы пиры, но потом продолжал: — Признавая, что я ответственен за перегибы и извращения социалистической законности в 1937–1938 годах, прошу суд учесть, что корыстных и вражеских целей у меня при этом не было. Причина моих преступлений — обстановка того времени… Прошу вас при вынесении приговора тщательно проанализировать мои действия, не рассматривать меня как контрреволюционера, а применить ко мне только те статьи Уголовного кодекса, которые я действительно заслужил…

«И праведники, — с горечью подумал Владимир Николаевич Кривичский, ознакомившись с судебными документами, — на сегодняшний день, конечно… — он вспомнил имена руководителей партии и правительства, — подписали постановление «О преступных антипартийных и антигосударственных действиях Берии»… И требуют портреты этой «продажной шкуры» со стен убрать, имя и самодовольные портреты из Большой Советской Энциклопедии удалить, страницы 22 и 23 с биографией этого отщепенца во втором томе священной книги, написанные, как мне известно, тем же Влодзимирским, вырвать! Чтоб другим неповадно было! — Кривичский рассмеялся про себя. — Ага, подписал этот документ Георгий Максимилианович Маленков, а у самого, наверно, уже и руки дрожали, и в ноздре чесалось… Плохой признак, Георгий Максимилианович!» — Владимир Николаевич боязливо оглянулся по сторонам — привычка!

Раньше обычного пришел домой в тот день Владимир Николаевич, радостный, какой-то просветленный.

— Только нимба не хватает у тебя вокруг головы, — всплеснула руками Татьяна. — Что такого могло случиться?!..

— Случилось, Татьяна моя Евгения Онегина…

— Твоя или Евгения Онегина?…

— Моя! — широко развел руки Кривичский. — Дулю с маком ему, этому Онегину!.. Надо вовремя любить, а не потом, когда замуж выскочила за этого… за этого… Забыл, как его!..

— В поэме не сказано, как его фамилия…

— Тем более! — Он схватил жену в охапку, закружился с ней по комнате. А теперь за Сашкой поедем!.. Теперь меня отпустят…

— А Люду и Аленку? кивнула Татьяна на маленьких дочек, которые играли на полу.

— Возьмем и их… Надо же наследниками похвастаться в Нагорном!.. Не каждым сразу такое дастся — две дочки!..