Шпион без связи — не шпион. Об этом парашютист стал беспокоиться прежде всего. Он осмотрел аппаратуру, она не работала. В то время транзисторной аппаратуры еще было мало, разве что лампочки накаливания. Однако при посадке в лесу, если парашют рвался, зацепившись за сучья, и ломалась та или иная деталь в связи, это могло серьезно повлиять на работу диверсанта.

— Лампочка! — повертел «американец» перед носом Альфонса поврежденной небольшой лампочкой. — Купить, купить! — И шпион достал из кармана бумажные деньги, в кипе были и доллары, и рубли.

— Подумаем, обсудим, — пообещал Альфонс, жадно рассматривая деньги.

— Обсудим, — повторил «шпион», — плохо… Меньше надо… обсудим. … Громко меньше, громко!.. Нельзя много видеть меня, секрет… Мне работать придется…

— Я и то стараюсь поменьше подпускать к тебе своих людей, — сказал Врубель, — разве я не понимаю… Понимаю!.. А лампочку попробуем достать…. Все это сделаем секретно, тайно, но придется подождать…

— Долго ждать нельзя, мне… задание выполнять надо…

— Постараемся, — кивнул Альфонс.

Альфонс Копач стал было допытываться, как его звали, но «шпион» отрицательно покрутил головой: нельзя, дескать, это знать.

— Зовите меня Джоном, — уклончиво сказал Кривичский, — а большего знать ни ты, ни даже я сам… — улыбнулся он, — не должен, работа моя такая…

— Понимаю, Джон, — кивнул Врубель и больше с такими вопросами к «шпиону» не обращался, хотя о себе рассказывал много и охотно. МГБ арестовать его не удалось, в схронах прятался. И теперь действовал не торопясь, уничтожал «коммуняков» понемногу, на рожон не лез до поры до времени, берег силы для окончательного сражения за «кресы всходние». Все-таки Копач был убежден, что вся Западная Белоруссия — это исконно польская земля и она со временем будет возвращена законной Речи Посполитой, которая возродится на древних землях поляков. Кривичский узнал, что «Обвод-9» создан был бывшим польским учителем из Волковыска Пекарским, действовавшим под кличкой Пик. но он погиб. За это время «Обвод-9» совершил двадцать пять боевых антисоветских акций, убив при этом пятьдесят двух советских правоохранителей и просто активных граждан, занимавшихся обычной трудовой деятельностью.

Несколько дней Кривичского держали в неведении Других людей по известной причине к нему близко не допускали. Приходил Копач, приходил Михаил Кисловский, беседовали на отвлеченные темы. Кисловский пытался даже учить его польскому языку.

— Я вижу, ты вроде того… русский, — сказал ему Кисловский

— Я этого и не скрываю, — чистосердечно ответил Кривичским. — много ли ты найдешь Джонов, безупречно говорящих по-русски? Да, я родился не в Соединенных Штатах, но я американец по своему духу, по убеждению… А эсэсэсэрию ненавижу, не люблю…

— Я тоже! — воскликнул Кисловский и запел:

И добавил:

И вдруг спросил:

— Да, кстати, а ты какой гимн знаешь? «Боже, царя храни»? Так Бог нс откликнулся… Бог за нас, и он наказал царя! — повернут Кисловский свое возбужденное раскрасневшееся лицо к Кривичскому

«Прощупывает!» — подумал Кривичский и сказал как ни в чем не бывало спокойно, уверенно:

— Зачем «Боже, царя храни»?… Это в прошлом… А вот послушай! — И «шпион» запел на ломаном английском языке:

О, скажи, видишь ты в первых солнца лучах.

Что среди битвы мы шли под вечерней зарницей…

— Постой, постой, — вдруг поднял руку Кисловский. — что ты поешь?… Ты поешь русскую песню «Хасбулат удалой»?!

— Ошибаешься, Михаил, я пою гимн Соединенных Штатов Америки! — возразил Кривичский.

— Да, но… — И Кисловский фальшиво запел: — Хасбулат удалой, бедна сакля тво-оя…

— Мелодия похожа?… Не знаю, кто у кого слямзил… Но меня учили так…

— Скорее, русские у американцев, — рассмеялся Врубель, — русские сами ничего не могут…

Пока Кривичский и Кисловский соревновались в исполнении гимнов. Геля по поручению Врубеля на попутной машине добралась до Гродно и пришла на Скидельский рынок. Она походила по рядам, якобы прицениваясь к тем или иным продуктам — чисто женское дело, но ничего не взяла — дорого, да и пока не нужно. Вокруг рынка было немало маленьких лавчонок и. мастерских. Девушка долго ходила между ними наконец остановилась около одной мастерской-магазина. Хозяин мастерской и ремонтировал радиоаппаратуру, и продавал кое-какие детали, в основном взятые из старой аппаратуры. Опытный глаз мастера точно определял, что годится продать, а что выбросить. Геля молча кивнула ему, он ответил ей тем же. Она подала маленькую записочку, он прочел и задумался. Да. такая лампочка накаливания — дефицит, но она где-то есть, где-то завалялась в хламе. Он долго искал в ящичках, а когда нашел, тогда только и взглянул на покупательницу. «Ничего себе, — подумал о незнакомке мастер. — все при ней, главное — молоденькая, глаза большие, серые, нос тонкий, из-за чего девушка немножко похожа на сову». По поводу лампочки столковались, она за ценой не стояла: сколько сказал, столько денег и достала откуда-то из потайного кармана.

Сопровождавший и «водивший» ее по Скидепьскому рынку человек из Мостов тоже пока не догадывался, зачем ей понадобилась лампочка. Хотя понятно было, что для радиоаппаратуры, стало быть, для связи, но зачем конкретно она покупала эту деталь, он не знал. Он кому следует доложил о факте покупки, и ему посоветовали сопровождать ее на обратном пути.

— Кривичский достиг своей цели, — сказал Стриж начальнику отдела ББ полковнику Пыко, — бандиты спрятали его в своем схроне, но выйти оттуда он нс может…

— Откуда у тебя такое умозаключение? — поинтересовался Пыко, хотя начинал и сам догадываться.

— Лампочка! — заметил Стриж. — Кривичский объяснил, что связь у него не работает, не хватает важной детали, и аковцы решили ему помочь… И вот когда привезут ему лампочку, тут и начнется самое сложное…

— То есть?…

— А с кем Кривичский станет связываться?… С Лондоном, с Миколайчиком?… Или с нами?… Опасно и то, и другое… Нам поспешить надо!.. А тут…

— Договаривай. — насторожился Пыко.

— Не все там чисто, Григорий Васильевич, — раздумывая, сказал Петр Андреевич, — нет, я не о милиции говорю, здесь мне подозревать некого, но крыса где-то завелась… Думаю, среда истребительного батальона, но где, в Мостах, в Песках?…

— Возможно, и в Зельве, — напомнил Григорий Васильевич. — И девушку брать пока нельзя…

— Ни в косм случае, товарищ полковник!.. Это было бы равносильно провалу всей операции… Еду в Мосты я сам, — решительно заявил Стриж.

— Правильно, привыкай, Петя, скоро вся эта обуза ляжет на твои плечи, — напомнил Пыко и, поглядывая на Петра Андреевича, добавил: — Я скоро покину Гродно…

— Как?!..

— Очень просто… Скорее, поездом! — усмехнулся Пыко. — В министерство зовут…

— Повышают?…

— Скорее, понижают… Старею, брат, старею… Ну, там им… виднее… Наше дело, как говорится, телячье: стой и сушись на солнышке… Да и вообще, что-то непонятное начинает твориться…

— А что?

— В партизанских отрядах не считали, кто относится к титульной нации, а кто нет, а теперь, когда беда миновала, вдруг вспомнили… Но ни тебе, ни мне ничто не угрожает: мы — белорусы… А вот полковник Горячев Петр Яковлевич, начальник управления, в подвешенном состоянии находится, его угораздило родиться под Новосибирском, он русский… Во время войны годился, а ныне ущербный — русский…

— Да кто же такое придумал, а, Григорий Васильевич? — возмутился Стриж.

— Только ты негромко, потише, — сказал полковник Пыко, — придумано это на самом верху… Лаврентий Павлович…

— Берия?…

— Лаврентий Павлович у нас в одном экземпляре… Правда, есть еще Лаврентий, но Фомич, и по фамилии Цанава, но это подголосок… Жены того и другого Лаврентия — сестры родные, поэтому им нетрудно в два голоса петь одну и ту же песню. Ну, ладно, что же все-таки с Кривичским?…

— С «Обводом-9», — уточнил Стриж. — Поеду в Мосты разбираться…

Наступил день, когда Альфонс Копач лично поднес Кривичскому необходимую лампочку накаливания.

— Вот! — торжественно произнес он.

«Шпион» выразил на своем лице радость:

— Лампочка есть, попробую аппаратуру, авось в Лондоне услышат…

— Нельзя, нельзя, — запротестовал Врубель, меня умный человек предупредил… Возникнет здесь сигнал, и нас могут обнаружить, нет, нет… Надо другое что-нибудь придумать…

— Что придумать, что? — «расстраивался» Кривичский. — Я ведь даже не надеялся заполучить эту проклятую лампочку, и теперь…

— И теперь… в схроне ты включать ничего не будешь…

— Батарейки сядут!..

— Пару дней еще продержатся?…

— Пару — да, но не больше…

— Есть у меня человек… Его освободили по амнистии, с ним вы отправитесь в Липичанскую пущу, вот оттуда и связывайтесь хоть с самим Миколайчиком!..

— Миколайчик нам ни к чему, — резко отмахнулся Кривичский, — для этого имеются специальные службы…

— Вот и добже, пан Джон…

«Освободили по амнистии, освободили по амнистии» — эта мысль постоянно была в голове Кривичского. По амнистии многие были отпущены. Не этот факт беспокоил Владимира Николаевича, а то, что среди амнистированных могли оказаться и хорошо знакомые работнику отдела по борьбе с бандитизмом люди. Встреча с таким знакомым не входила в планы Кривичского. Однако кто он, этот освобожденный незнакомец, Владимир Николаевич не спрашивал из предосторожности. Спроси — и могут возникнуть подозрения. Невольно помог все тот же любитель гимнов Михаил Кисловский. Он проговорился, что зовут незнакомца Вацлавом. Отца его звать пан Тадеуш, и он, недолго думая, подал документы на отъезд в Польшу — уже, говорят, собрал все свои манатки, готов к отчаливанию на свою историческую родину, ожидал только Вацлава из заключения. Однако сын плохо слушался отца и продолжал свою подпольную кровавую борьбу с советской властью.

— Мне, видимо, скоро предстоит выполнить свое основное задание, — намекнул как бы между прочим «шпион» главарю банды Альфонсу Копачу, и тот молча согласно кивнул головой. — А потому, — продолжал развивать свою мысль Кривичский, — мне следует быть крайне осторожным, меньше показываться на глаза другим и вообще нужно строго соблюдать правила подполья…

— Но от того человека, с которым я тебя познакомлю, скрываться нечего, он весьма верный нашему делу боец…

— Это хорошо, — согласился Кривичский, — но выходить из схрона нужно, когда стемнеет…

— Это само собой, — обнадежил его Врубель.

Схрон, как выяснил Кривичский, представлял собой очень сложное сооружение, имел три выхода: один прямо к болоту, лишь около моста через речку Зельвянку отодвинь в сторону шпалы — и вход открыт, второй — к лесу, третий — к шоссе. После того как группа или террорист-одиночка войдет в схрон, он вешает у входа гранату. Чужой обязательно наткнется на нее и погибнет. Кроме того, взрыв засыпет вход наглухо и знающие выберутся к лесу или к болоту.

Встреча с Вацлавом привела бы Кривичского к неминуемой гибели. Поэтому «шпион» будто бы нечаянно локтем задел восковую свечу, она упала к ногам и погасла. Чиркать спичкой Кривичский не разрешил, к месту и не к месту повторяя английские слова, искажая тем самым свой голос. Они вышли из бункера к лесу и в сумраке скрылись в кустах. С передающей станцией в руках Кривичский шел впереди, что изумляло Вацлава, поскольку, как ему казалось, он лучше знал тропинки Липичанской пущи и ему следовало бы идти впереди. А тут занял дорогу американец! Ну что, ему на пуп соли насыплешь, идет и идет — с гостем из-за океана спорить не будешь. Проводив его подальше в глубь леса, два охранника вернулись назад и были рады этому.

Глухой ночью парашютист провел якобы сеанс связи с заграницей, оставив Вацлава в сторонке для охраны. И сигнал был дан, но не в Лондон, как надеялся Вацлав, а Стрижу, который в те же минуты поднял отряд, состоявший из солдат внутренней службы и милиции. Истребительные батальоны он не стал беспокоить. Среди мостовских ястребков были партийные, советские и комсомольские работники, в них Петр Андреевич был уверен, однако Зсльвснский истребительный батальон вызывал в нем подозрения. От автомобилей и мотоциклов тоже пришлось отказаться — гул моторов мог бы сорвать операцию, поэтому выехали на повозках. И копи ступали неслышно, и телеги мягко катились по неровной, но мягкой лесной дороге к пункту назначения, определенному координатами.

Теплые солнечные лучи просеивались сквозь густую листву кустов орешника и сосновые иглы. Вацлав не спал ночь, слышал, как дышал и во сне всхрапывал американский гость. Но когда уже на рассвете стало светлеть и листва начала покрываться росой, глаза у Вацлава стали буквально слипаться. Настороженность таяла, как утром туман над лугом, и Вацлав со спокойной душой мог немножко вздремнуть: он свое дело сделал увел заокеанского разведчика в чащобу Липичанской пущи, откуда тот наладил связь со своим центром. Днем уйдет с ним на хутор к своему отцу, а там видно будет дальнейшей судьбой шпиона он не управляет.

Закрыл глаза и Кривичский. Сладкий сон одолевал и его, но Владимир Николаевич превозмог это страстное желание — для вида глаза закрывал, пряча давно не бритое лицо иод темным платком. Обоих разбудили шорох и неясные шаги по кустам. Первым спохватился Вацлав, выхватывая из кармана пистолет. Но «шпион» молча погрозил ему пальцем и выдернул из рук бандита оружие. Платок с лица Кривичского сполз, и Вацлав увидел лицо «шпиона». Заросшее и несколько похудевшее, оно вдруг напомнило Вацлаву кого-то очень даже знакомого. Несколько минут он смотрел в глаза «американцу», но в какой-то миг вдруг увидел перед собой не темные зрачки, окруженные круглым полем серого цвета, а холодный угрожающий взгляд пистолетного ствола — взгляд смерти.

— Вацлав, не дури! — услышал он тихий, но грозный голос Кривичского.

И бандит в бессилии опустился на землю. От незнакомого он еще попытался бы бежать, но, пораженный тем, что перед ним не кто иной, как Кривичский, Вацлав покорился судьбе. Не хотелось вновь возвращаться за колючую проволоку, но покидать жизнь показалось ему намного страшнее. Колючая проволока еще может дать, в конце концов, свободу, да и саму жизнь, а пуля лишит всего. Задвигались кусты, и вскоре рядом появился Стриж. Вацлава взяли на прицел, завернули руки за спину и щелкнули металлическим замком.

— Ну, Америка, привет! — обнял Петр Андреевич коллегу. — С приплытием, — смеялся он, говоря: — Долго плыл, через весь Атлантический океан… Чертяка!..

— А ты наблюдал!..

— А как же!.. Стоял на берегу Немана и в бинокль, в бинокль… Все видел!..

В тот же день у схрона произошла короткая схватка внутренних войск и боевиков «Обвода-9». Главарь банды Альфонс Копач, он же Врубель, был убит, бункер разрушен, несколько человек взяты в плен, в том числе и Голуб, то есть второй главарь Михаил Кисловский.

— Не слышу: еще Польска не сгинела? — с насмешкой обратился к нему Кривичский.

— Ах, — безнадежно мотнул тот головой, втянул в себя воздух и протянул: — Сги-не-ла!..