В Минске Кривичский пробыл всего лишь полдня. Смотреть-то было нечего: кругом одни развалины и вечно куда-то спешащие люди. Людей много и все были заняты разбором того, что осталось от прежних административных зданий и жилых домов. Прошелся по старой улице Немиге. Она тоже была разрушена, но кое-где еще оставались небольшие бывшие лавочки. До войны вся улица была застроена мастерскими, забегаловками и вдоль нее бежал ручеек — то, что еще оставалось от известной речки Немиги, которая была теперь слита в коллектор и спрятана под землю. Но не полуразрушенные хибарки бывшей какой-нибудь сапожной или ювелирной мастерской, не мутный ручеек привлекли внимание Кривичского, а именно еще не убранные развалины по обеим сторонам улицы. Он представил себе, как по Немиге в тарантасе ехал немецкий прихлебатель, бургомистр Минска Ивановский, как среди белого дня из развалин выбежал бывший участковый уполномоченный Ошмянского райотдела милиции Александр Иванович Каминский, на бегу прыгнул в карету, выстрелом в упор уничтожил предателя и вновь скрылся среди развалин. В каком это месте было? Здесь! А может, там? Да собственно, это и не важно… Главное то, что Минск, да вся Белоруссия, не покорились врагу, мужественно сражались с фашистами… Вот и храм святых Петра и Павла. В нем в годы оккупации немцы устроили театр, в котором играли артисты Кин-Каминский и Владомирский. И потом, улица Немига — это еще и еврейское гетто…

Вечером Кривичскому удалось купить билет, и он поехал в Гродно. В плацкартном вагоне было многолюдно и оттого душно. Он примостился у окна, втиснулся как-то в угол между перегородкой купе и стенкой вагона и под равномерный, ритмичный перестук колес даже уснул. Иногда просыпался, разбуженный на стыках громыханием и визжанием колес о рельсы, смотрел в темное окно, не видя там ни одного огонька, и его снова одолевал сон. Окончательно он освободился от дремоты лишь на последней остановке — на железнодорожной станции в Гродно. Вышел на перрон, огляделся вокруг… В поезде от соседей-попутчиков Кривичский узнал, что прямо от вокзала идет главная улица города — улица Ожешко. И еще слышал он, что Элиза Ожешко была писательницей. И уже в вагоне разгорелся спор между пассажирами: одни говорили, что она писательница польская, а другие настаивали, что белорусская… Но Кривичский не читал ни одного ее романа, повести или рассказа, поэтому в спор не включался, а только слушал.

Он не спеша пошел по улице Ожешко, надеясь как-то выйти на областное управлении милиции или госбезопасности. И это ему удалось. Язык до Киева доведет и мир не без добрых людей: именно добрые люди подсказали ему, как найти учреждение органов охраны общественного порядка. Там встретили его обычно, даже с явным равнодушием, видимо, привыкли: тогда в Западную Белоруссию посылались работники милиции из всех уголков страны, даже с Дальнего Востока. И вместе с другими приезжими по направлению НКВД СССР поместили Кривичского в старое, обшарпанное, неуютное помещение с запахом клопов и еще непонятно каких ароматов, пообещав:

— Ждите, позовут…

Комната небольшая — двенадцать шагов в длину и пять шагов в ширину, с одним окном, и тут же дверь в виде окна на балкон. На двери был приклеен листок, на котором большими печатными буквами написано: «Внимание! Выходить на балкон строго запрещено!» И бесстрашно разгуливали по балкону одни лишь голуби, нахально заглядывая через оконное стекло в комнату: не кинут ли чего вкусного? Если долго не давали, они, померив шажками перила, улетали куда-нибудь в другое место — авось там люди не столь жадные…

Кривичский долго стоял у окна, смотрел на пустой балкон, на бегавших по нему голубей, даже махал на них руками: думал, испугаются и улетят, но где там — птицы жадно смотрели на его руки и вертели головами, выпрашивая крошки. Ждал аудиенции Владимир Николаевич целый день, слоняясь по двору, далеко отходить не хотел: а вдруг понадобится, вдруг позовут… Сразу не найдут, подумают: недисциплинированный, а еще партизан! Не вспомнили о нем и вечером. Уже стемнело, и он готов был плюхнуться на твердую железную кровать, как вдруг дверь в комнату скрипнула и на пороге появился незнакомый милиционер, приветливость которого измерялась улыбкой от уха до уха и широко открытыми серыми глазами. Он, лениво оглядывая комнату; с ноткой непонятной досады спросил:

— Кто тут Кривой?…

Находящиеся в помещении промолчали. Кто уже валялся в постели, поднял голову кто сидел, повернулись лицом к вошедшему, стоял — почесал в затылке. Кривого не нашлось.

Послышался смешок и голос:

— У нас кривых нет, все прямые…

— Может, не Кривой, а Кривичский? — приподнявшись и опершись локтями о постель, спросил Владимир Николаевич.

— Кривичский? — переспросил милиционер, подумал и, взяв за козырек, поправил форменную с красной звездочкой фуражку на голове: — Кажись, так… Да, верно, Кривичский, — утвердительно кивнул он, еще больше улыбаясь. — Ты, что ли, Кривичский?… Ежели ты, то за мной…

Комната, куда привели Владимира Николаевича, тоже не отличалась изысканностью: голые стены с большим портретом Сталина в форме генералиссимуса, висевшим несколько косо, стол, над которым тускло горела лампочка, несколько стульев. Вдоль одной стены на четырех стульях лежал, тихо похрапывая, человек. Кричевский заметил, что спящий был в зеленом кителе и на плече его был виден погон полковника. Милиционер указал Кричевскому на стул и прошептал:

— Садись, полковник… — кивнул он на сильно и со свистом всхрапнувшего и оттого, видимо, проснувшегося человека, — дни и ночи без сна…

— Ага, поспишь тут с вами, — как-то несвязно промычал полковник, вставая, зевая и раздвигая стулья, — покоя нет… Нет, — сказал он скорее сам себе, чем кому бы то ни было, — покой мне только снится… И вечный бой! — Он посмотрел сначала на милиционера, потом на Владимира Николаевича. — И во сне — то война, то бандиты… И даже во сне порядочного поляка не увидишь, а все с автоматом в руках… Н-да, такая вот карусель-житуха. — Он сделал два шага к столу, внимательно вглядываясь в лицо Кривичского. — Так бы вот сразу и не узнал, а пригляделся и вижу, есть что-то знакомое в этой роже… Кривичский?…

— Так точно, товарищ полковник, — подхватился со стула Владимир Николаевич, — Кривичский… Владимир Николаевич…

— Ну, а я Григорий Васильевич Пыко…

— Пыко, что-то знакомое мелькнуло в памяти Владимира Николаевича, — Пыко, повторил он.

— Пыко, — засмеялся Григорий Васильевич. — Такой уж фамилией меня наградили родители… На Украине пыко — это харя! еще пуще расхохотался полковник. — Вот как врежу в пыко!.. Хотел я поменять это пыко на что-либо более благозвучное, но подумал: зачем же обижать деда и отца… Ладно, пусть буду я Пыком… Нет, Пыкой!.. Тоже не годится!.. Буду я ни тем, ни сем, а просто — Пы-ко!.. Ну, ладно, с фамилиями выяснили, а теперь к делу… Когда меня направили сюда и когда я с головой окунулся в этот кровавый омут, подумал: мне нужны хорошие помощники, причем помощники из партизан… Ну что возьмешь с милиционера, присланного сюда, скажем, с Урала?… Пока он поймет что к чему, пока ума наберется, сколько людей погибнет, да и сам он… Сколько таких парней уже полегло в землю от рук польских националистов — считать нервов и слез не хватит!.. И начал я перебирать в уме, кого бы пригласил к себе на службу… И надо же, в памяти всплыла твоя фамилия, Владимир Кривичский!.. Вспомнил: девушка-связистка тогда в лесу погибла, спасая детей, а тебя ранило и тебя на самолете увезли в тыл… Если вылечили, думаю, то обретается он где-то или близко в республике или далеко от меня, но живой… Ну, помогли мне, поискали тебя и нашли, далеко, но нашли, спасибо им!..

— Я работал в органах госбезопасности… Ездил на родину Прасковьи, рассказал односельчанам о ее героическом поступке…

— Это прекрасно!.. Как бы я хотел быть на твоем месте!.. Прасковья!.. Сколько она мне стихов читала… Пушкин, Никитин, Есенин, Блок!.. Я в школе столько о поэзии не узнал, как идя с нею по лесной тропинке… От девушки поэтические строки, как лучи от солнца, исходили… Как жаль Прасковью!.. Пашу…

— Савощенкову, — подсказал Владимир Николаевич.

— Савощенкову, — повторил полковник. — Вечная ей память!.. Да, товарищ партизан, вечная память в огне войны сгоревшим, а вот… вот мы с тобой вернулись из пекла и работать нам надо и за тех, что не пришли… Может быть, поэтому мне что-то подсказало послать запрос на тебя… Хоть я и не суеверный, но… Словом, садись за стол! — Кривичский быстро сел, полковник положил перед ним листы бумаги. — Чарку бы мне перед тобой поставить, но то будет позже, а пока — читай… Отсюда началось все зло, читай! — стукнул указательным пальцем по столу полковник Пыко. — Не стихи, а суровую прозу… Вот что писал 14 октября 1943 года своему правительству в Лондон польский генерал Тадеуш Бур-Комаровский этой Армии Краевой, ставшей нынче бандитским сборищем. … Читай и поймешь, откуда руки, ноги и рога злодея растут.

Кривичский взял в руки лист бумаги и стал читать про себя: «Мы не можем допустить до восстания в то время, когда Германия все еще держит Восточный фронт и защищает нас с той стороны. В данном случае ослабление Германии как раз не в наших интересах. Кроме того, я вижу угрозу в лице России… Чем дальше находится русская армия, тем лучше для нас. Из этого вытекает логическое заключение, что мы не можем вызвать восстание против Германии до тех пор, пока она держит русский фронт, а тем самым и русских вдали от нас. Кроме того, мы должны быть подготовлены к тому, чтобы оказать вооруженное сопротивление русским войскам, выступающим на территорию Польши».

— Войскам оказать сопротивление они не смогли, — прокомментировал Пыко прочитанное Владимиром Николаевичем, — и начали действовать из-за угла, как обычные уголовники… Поэтому прочти еще и вот этот документ.

— «ЦК КП(б) Белоруссии…», — начал было громко читать Владимир Николаевич, но полковник прервал его.

— Читай про себя, мне там каждое слово — нож в сердце… Читай, а мне думать надо…

Это было постановление высшего органа коммунистической партии республики «О политической обстановке в Западных областях БССР и мерах борьбы с националистическим подпольем и бандитскими проявлениями». Кривичский внимательно дважды прочитал партийное решение. Положил бумаги на стол, повернул голову к Григорию Васильевичу.

— С начала этого года мы выявили и разгромили сорок семь мелких бандитских групп, — сказал Пыко. — Группы маленькие, да творили они зло большое… На столе стопкой — письма наших граждан — не все, а хоть несколько прочти, чтобы в курсе событий быть и… зла подкопить… Да, да, не считай меня этаким свирепым тираном… Оно нужно, это зло!.. Когда враг идет убивать работника местного сельсовета, председателя колхоза, да просто колхозника, милиционера или военного, добром его не остановишь. Но зло поможет остановить убийцу и в конечном счете уничтожить его… Как церковники говорят: и аз воздам!..

Кривичский взял письмо, лежавшее наверху стопки. Развернул, стал читать: «Несмотря на то, что кончилась война, молодежь гибнет сильно, так как Белоруссия была под оккупацией немцев, там было много полицейских, а сейчас образовались целые банды. Нас ходило на них сто семьдесят человек, а вернулось девяносто, остальные погибли. Жизнь моя сейчас опасная…»

— Как на фронте! — Владимир Николаевич поднял голову и вопросительно посмотрел на полковника.

— Читай, читай, — коротко посоветовал ему Пыко.

«У нас сейчас очень опасно ходить, — продолжал читать Кривичский, и письмо в его руках дрожало, — появилась очень большая банда… За день убивают четыре-пять офицеров, но курсантов не трогают. Даже бывают такие дни, что откуда неизвестно бьют из орудий, повреждают железную дорогу…»

— Ну, это уж чересчур, чтоб из орудий… — прошептал Кривичский.

— У бандитов в лесах схроны, там они могут спрятать не только пушку, а целый танк, — сказал Григорий Васильевич.

— Запаслись сволочи, недобитки гитлеровские! — на лице Кривичского выступили капли пота, он вытирал их рукавом и продолжал читать: «У нас ходят банды, как только выйдет кто из расположения части, так и слышишь, что убит или пропал без вести. В нашей роте убили одного ефрейтора, а то слышишь — нет старшины, нет офицера, сержанта…» — А что ж командиры частей? Они разве не думают о сохранении личного состава? — И продолжил: «…активная участница банды Стефания Тубелевич, догнав убегавшую от бандитов молодую девушку, которая работала финансовым агентом, зубами, как волчица, перегрызла ей горло…» — Зверье! — простонал Владимир Николаевич. — «Член националистической банды Армии Краевой Гордон-Лялевская в одном из населенных пунктов заперла в бане семью из пяти человек и живыми сожгла, причем вместе с матерью и грудного ребенка…» — Нет у меня нет больше сил читать эти письма, — отодвинул от себя на столе стопку конвертов Кривичский. — Но это… это невозможно себе представить!

— Только в Лидском и Щучинском районах аковцы убили более двухсот пятидесяти партийных и советских работников, офицеров, живыми вернувшихся с фронта, а тут… пуля из-за угла!.. И еще более трех тысяч мирных жителей, — подсказал Григорий Васильевич.

— Так где же советская власть? — скрипнул зубами Владимир Николаевич.

— А вот почитай этот документ, — Пыко раскрыл перед ним папку, — познакомься… Это пишет первый секретарь Юратишского райкома партии Алексей Александрович Кузнецов в своем письме товарищу Иосифу Виссарионовичу Сталину…

— «В своем большинстве, — стал читать Кривичский хорошо слышимым шепотом, — бандиты из местного населения… Есть семьи, где по двое и даже по трое мужчин находятся в банде, а семьи живут преспокойно и они же застращивают крестьян, помогают бандитам. Такие семьи почти все числятся на учете в органах НКВД, но что-либо с ними сделать невозможно…» — Ну, здрасте! — покачал головой Кривичский и продолжил читать: — «Невозможно наказать бандита, если его поймали без оружия, и НКВД подержит, а потом отпускают как уклоняющегося от военной службы… К тому же сотрудники органов НКВД указывали на неэффективную работу прокурорских работников, которые проводили очные ставки бандитов с осведомителями, после чего последних бандиты убивали…» — Я же говорю: нет советской власти! — почти крикнул Кривичский. — Земляка нашего, Феликса Дзержинского, с его железной волей здесь не хватает! — закончил чтение письма Владимир Николаевич.

— Да, как это ни странно, но с аковцами мы долго цацкаемся… Из-за этих бандитов с меня начальник областного управления НКВД полковник Петр Яковлевич Горячев уже две шкуры снял и пообещал третью на мне не оставить, если я этих тифозных вшей дустом не выведу из наших лесов, а их, этих нелюдей, в лесах больше, чем сосен… Нужна сила, а нас в отделах по борьбе с бандитизмом раз-два и обчелся, в райотделах по одному человеку! Одна надежда на внутренние войска да на милицию, правда, еще помогают бойцы истребительных батальонов… Вот так и живем, Кривичский! — положил ладонь на стопку писем Пыко и посмотрел на окно, за которым начинало светлеть. — Вот уж и рассвет по улицам города пошел… Ну, значит так, Владимир Николаевич, утром ты познакомишься с одним интересным человеком и получишь все исходные данные… Да, кстати, ты у нас этот… уклонист!..

— Не понял, — запротестовал Кривичский, — я партизан и не забыл еще, как пользоваться автоматом…

— И хорошо!.. Но теперь потребуются твои смекалка и хитрость… Думаешь, почему я не даю тебе ночью спать, как это водится у всех добрых людей?… Потому что не могу с тобой днем встретиться, не могу показать тебя… Даже начальник управления полковник Горячев сказал, чтобы я тебя потом тайком ему представил, поэтому ты пока злостный… уклонист. — Начальник ОБЕ улыбнулся и тихо предупредил: — Завелась тут у нас одна микроба… Почему-то бандам, особенно крупным, становятся известны все наши планы по их ликвидации: приезжаем на место, а их и след простыл… Так что имей в виду и этот факт… Микроба маленькая, но вред она приносит очень большой… Я даже не спрашиваю, хочешь ты у нас работать или нет — надо!.. А автомат потом, потом, — широко зевнул полковник и посмотрел на стулья у стены: очень хотелось ему спать.

Возвратившись после встречи с начальником ОББ Гродненского областного управления НКВД полковником Пыко в свой душный клоповник, Кривичский, не раздеваясь, упал вниз лицом на постель и сразу же уснул. Спал долго и без сновидений, проснулся к вечеру и увидел сидящего рядом с кроватью незнакомца, который улыбнулся и кивнул ему головой. «Наверно, этот тот самый интересный человек, — подумал Владимир Николаевич, — о котором намекнул мне ночью Григорий Васильевич».

— Ну и спал! — теперь уже звонко смеялся незнакомец. — И, что интересно, даже не храпел!.. А?…

— Минут шестьсот, — в тон ему ответил Кривичский, вспомнив строчку из «Василия Теркина» Твардовского. Эта поэма пользовалась невероятной популярностью особенно у военных, а партизаны причисляли себя к штатным военным.

В комнате кроме них двоих никого не было: то ли всех прибывших в Гродно на службу в органы общественного порядка уже приняли и развели по райотделам милиции, то ли они отправились знакомиться с городом и, главным образом, с горожанками.

— Вставайте, Владимир Николаевич, — устало сказал наконец вошедший и оглянулся на дверь. — И давайте знакомиться… Я — Петр Андреевич, по фамилии Стриж… Ну да, городская ласточка, — помахал он руками, словно крыльями, и добавил, видя удивление на лице Кривичского: — Фамилия белорусская, как и твоя. Майор Стриж!.. Работаю в отделе оперативником, ловлю бандитов-иногда удается, иногда нет…

— Так и я…

— Вместе работать будем… — ответил на возможный вопрос Кривичского Петр Андреевич. — Теперь берите вещи и едем…

— Да какие у меня вещи — солдатский вещмешок!.. Ну, раз уж мы коллеги и познакомились, давай на «ты»…

— Согласен, — обрадовался майор и назвал: — Володя!.. Владимир!..

— Петр, — засмеялся Кривичский, — Петр Первый!.. Да, у меня товарищ по работе впервые — Петр! Только куда едем, если не секрет?…

— На Занеманскую сторону… На улицу Садовую, что недалеко от улицы Лелевеля. Я тебе там уже квартиру подыскал, сговорился о цене… Хозяева — старик и старуха, Станислав Викентьевич и Галина Юзефовна, у тебя отдельная комната: живи — не хочу!.. Я по соседству с ними убежище снимаю, они меня знают, я для них рабочий табачной фабрики, потому здорово и не торговались…

Кривичский впервые увидел Неман — широкий, полноводный. Мост через него был пока понтонный.

— Говорят, приступают к возведению нового пешеходного и автомобильного моста, а пока спасибо саперам… — словно оправдываясь, что нормального моста еще нет, объяснил майор. Недалеко у берега реки, наверно, у пристани, был пришвартован старый пароход с большими колесами позади. Владимир Николаевич, имея хорошее зрение, даже прочитал название парохода — «Александр Пушкин». — Ходит по Неману это корыто медленно, — заметил Стриж, — когда плывет мимо пляжей, детишки, эти сатанята, цепляются за лопасти колес, поднимаются вверх и опускаются в воду… Их гоняют, опасно же, но с них как с гусей вода… Им это одно удовольствие…

Дом оказался небольшим, скорее не городским, а деревенским, с удобствами во дворе, но хозяева — милые, встретили Кривичского радушно.

— Андреич плохого постояльца мне не предложит, — с улыбкой глядя на Стрижа, сказал Станислав Викентьевич.

— Викентьевич! — развел руками Петр Андреевич. — Вы же меня знаете…

Домик небольшой, но аккуратный, из красного кирпича, сложенный еще, как уверяли хозяева, при панской Польше, когда цегла, то есть кирпичи, была намного дешевле, чем теперь, при коммунистах. Задний двор плавно переходил в маленький хорошо ухоженный садик, где весело звенели зеленой листвой несколько яблонь, груш и одна развесистая вишня. Владелец дома и, следовательно, всей усадьбы Станислав Викентьевич был рачительным хозяином, бережно ухаживал за садом, о котором, по его же словам, мечтал всю жизнь и на который заработал, служа жолнером в польской армии. Станислав Викентьевич всегда помнил и даже не однажды хвалился Стрижу, как он вместе с другими отважными жолнерами (в польской армии неотважных жолнеров быть не могло), в двадцатых годах надрал дупу, то есть задницу, советским командирам Тухачевскому и Буденному и тем самым спас честь и независимость Речи Посполитой и даже костел от безбожных большевиков Феликса Дзержинского. За эти несомненные заслуги он, храбрый поручик, и получил в черте города Гродно, хоть и в Занеманье, участок земли и свил здесь свое собственное теплое гнездышко. Теперь обстановка изменилась: потомки Тухачевского и Буденного надрали дупу гитлеровцам, и он, Станислав Викентьевич, дружески относится к Советам, согласен забыть всех советских вождей и даже Дзержинского и готов, как жолнер, верно служить новой власти. Утверждая это, врал он, конечно, затаив ненависть к стране Советов, но жизнь брала свое и приходилось мириться с ней, даже предоставлять на разумных условиях жилье советскому трудящемуся. Кривичскому нравилось съемное жилье: по ночам здесь во дворе и в доме под печкой дружно циркали сверчки, в густом сумраке бесшумно и низко, почти касаясь головы, туда-сюда шмыгали летучие мыши. Тишину в комнате под мерный стук часов-ходиков с подвешенными гирями хозяин дома нередко нарушал мощным храпом, что было слышно даже в комнате постояльца, а так все шло чин-чинарем и Кривичский был вполне удовлетворен своим новым житьем-бытьем. Вот только, к неудовольствию хозяев, по воскресеньям и религиозным праздникам он не бежал в фарный костел отмаливать грехи или просить что-либо у Матки Боски. За годы партизанской жизни Кривичский забыл, как надо молиться, перекреститься мог, а вот молитвы все, которые мать заставляла в детстве знать назубок, позабыл, хотя крещен был по православному обряду. К унии относился отрицательно, а уж католичество не переносил на дух, хорошо зная, что каждый ксендз на территории Белоруссии только для виду лоялен к советской власти, а тайно являлся непримиримым врагом этого безбожного, как они считали, государства. К тому же между Варшавой и Москвой граница если и изменяла свое положение географически, то морально и психологически была неизменной и отражала лишь одно — ненависть. Ну никак русский мужик не мог подчиниться чванливому ляху!

Комната, в которой жил постоялец, — небольшая, но уютная, есть деревянная кровать, стол, два стула с высокими спинками, на стене стучат часы с гирями и более ничего. «Таня бы тут убрала по-своему, — вдруг вспомнил Владимир Николаевич Крайникову. — Обживусь, привезу ее сюда… с Сашкой… Потом снимем что-нибудь попросторнее, и, может быть, даже в центре города, на улице Советской…»

О Гродно Владимир Николаевич слышал много, но был в нем впервые. Поэтому хотелось походить по его улицам, посмотреть. В Занеманье, где его поселили, ничего интересного он не обнаружил: грязноватые незаасфальтированные деревенские улицы, больше с деревянными домами, небольшими огородами и садами, палисадниками, лаем собак — все, как обычно. Выделялась только табачная фабрика «Неман», куда он под именем Якуба Борисовича Мамчица якобы поступил работать.

— И кем же ты там будешь трудиться? — как-то поинтересовался хозяин дома Станислав Викентьевич.

— Ах, — отмахнулся Кривичский, — спецом по хозчасти: привези то, отвези другое. — И весело засмеялся, вспоминая давно набившую оскомину поговорку: — Начальник дипа, куда прикажут, туда и тилипа!..

— Война фабрику пощадила, — сказал Станислав Викентьевич и с сожалением в голосе добавил: — И теперь продолжает травить людей… Сам-то я не курю, побаловался в детстве, но дым не глотал — не нравилось, и бросил «паровозить»… А ить начальником там был в ту пору, стало быть, из партизан!.. Крепкий человек!..

— Ну как же, знаю, — Катков Виктор! — об этом Владимиру Николаевичу майор Стриж много и подробно рассказывал, когда устраивал на работу. Трудно было Каткову, человеку, преданному Родине, но без опыта, без образования. Рабочие фабрики занимались воровством и нелегальной продажей папирос на «пьяном углу» дешевле, чем папиросы стоили в магазине. Майор Стриж даже популярную тогда среди гродненцев частушку напел, чем Кривичский для пущей убедительности, что он по-настоящему «табачных дел мастер», и воспользовался: тихо пропел хозяевам частушку на мотив популярной тогда песни «Хороши в саду весной цветочки»:

— Это точно, — удовлетворенный, мотнул головой Станислав Викентьевич.

Рассказывал майор Стриж, что во время боев за город главная улица Советская была сильно разрушена. Но теперь мусор убрали и улица с площадью, тоже Советской, повеселели, пыли и пепла стало намного меньше, воздух чище. Прежде улица называлась Виленской, потом Соборной, а еще Доминиканской. По-прежнему над площадью возвышался фарный костел — собор святого Франциска Ксаверия, а напротив — через площадь — на него беспомощно взирала Фара Витовта — сложенный из красного кирпича военный костел Пресвятой Девы Марии. Ходили слухи, что городские власти хотят этот костел убрать.

И недалеко, почти рядом с площадью, находилось здание разрушенного Дворца текстильщиков. Производство восстанавливалось. В огромных ящиках, сбитых из досок, все еще хранилась большая часть оборудования для тонкосуконного комбината. Возмущенный Владимир Николаевич видел, как мальчишки, отодрав доску в ящике, отвинчивали, откручивали у станков какие-то детали. Пригляделся: хулиганы откручивали медные трубки для своих самопалов. Не выдержал Кривичский — стал разгонять расхитителей народного достояния, грозя кулаками, закричал на них. Но тут же закрыл ладонью рот: что же он делает — выдает себя! Ведь он же хоть и числится рабочим табачной фабрики, однако является «отказником», если уж не целиком, то во всяком случае полуврагом советской власти. И он не милиционер Кривичский, а Якуб Борисович Мамчиц!..

Побывал Владимир Николаевич и на Скидельском базаре. Многое, что он увидел здесь, удивило его. Визжали поросята, мычали коровы, гоготали гуси. Здесь можно было купить коня, козу, свинью. И продавцами, и покупателями их были крестьяне. Молоко продавалось в бидонах, самодельный клинковый творог и сливочное масла — в мокрых тряпочках. Из сумок женщин торчали гусиные и куриные головы. По сторонам от базарной площади ютились небольшие государственные промтоварные и продуктовые магазины. В одном магазине Владимир Николаевич увидел большую деревянную бочку с селедкой — бери сколько хочешь. Продавец, словно ныряя в бочку, мочил руки в рассоле и выбирал по желанию покупателя ту или иную рыбину.

— Мне вон ту селедку с молокой, — требовала пожилая женщина, укутанная серой шалью, — и чтобы с душком…

Почему-то ценилась селедка, слегка протухшая. В магазине на прилавках возвышались горки консервов, в том числе и из крабов. Дешевую печень трески покупали в основном алкаши на закуску. На базаре был стол-столовая, на нем шустрые городские тетки без всякой санитарии продавали прямо в тарелках борщ, котлеты с картофельным пюре. В ноздрях защекотало от вкусного запаха: не обед живота ищет, а наоборот. Не вытерпел Владимир Николаевич, купил себе и борщ, и котлеты, особенно понравились котлеты в картофельном пюре. Казалось, он такое сто лет не ел! «Еду к обеду, — вспомнил он народную мудрость, — а к ужину домой приеду».

В российских и восточных областях Белоруссии Владимир Николаевич такого не видел. Там была послевоенная нищета. «Поэтому, может быть, местные крестьяне и не хотят идти в колхозы?» — невольно подумал Кривичский. Подумал и оглянулся: не подслушал бы кто, о чем он думает! Но факт оставался фактом: коллективизация на территории западных областей тормозилась. И первому секретарю ЦК КП(б) Белоруссии Николаю Ивановичу Гусарову грозила отставка именно «за срыв коллективизации». Особенно против него был настроен первый министр госбезопасности республики Лаврентий Фомич Цанава.

Домой, однако, Кривичскому в этот день не сразу удалось попасть. Он неожиданно попался на глаза майору Стрижу, Ему показалось, что неожиданно, но это была запланированная встреча. Строго-настрого им было запрещено и близко приближаться к зданию райотдела милиции. Они остановились, закурили, хотя оба папирос или цигарку с махоркой в рот не брали, но для конспирации надо и дым пускать, даже через нос. Курильщиков сближает папироса, как алкоголиков — стакан водки или даже упоминание о нем. Майор незаметно сунул в руку Кривичскому деньги, отчего тот вздрогнул и непонимающе посмотрел на коллегу.

— Здесь немного, — приподнял край левой губы Петр Андреевич — он умел это делать очень хорошо — и прошептал: — Но ты их почем зря не транжируй, то есть используй с умом…

— Смотря на что даете…

— На Занеманской стороне, как и во всем Гродно, красных фонарей над воротами ты не видел…

— Не видел…

— Красные фонари больших денег требуют, а «пьяные углы» не столь жадные, хотя… с умом, говорю, используй государственные копейки… Перекресток улиц Горновых и Лососянской знаешь?

— Да, знаю, — Кривичский потер указательным пальцем под носом. — Нос чешется — выпивка будет! Этот перекресток облезлыми домишками облеплен, а среди них, как господин среди холопов, — двухэтажный угловой дом. С его высокого парадного крыльца сверху вниз с презрением смотрит на прохожих шестиконечная звезда Давида, как глаз дракона на жертвы…

— Вот это и есть «пьяный угол» — центр всей жизни Занеманья, — подсказал Стриж. — Туда стекается, как нечистоты в отхожую яму, вся пьяная шваль города… Понял?…

— Что ж тут не понять, — дернул правым плечом Владимир Николаевич.

— Кроме обычной пьяни, там бывает немало и другой дряни… Той, которая нас интересует… Иди туда, возьми бокал пивка, потягивай помаленьку и не столько приглядывайся, сколько прислушивайся… Посмотришь потом… А деньги цени… Сволочи! — вдруг скрипнул зубами майор, отчего Кривичский опять вздрогнул. — Сволочи! — повторил он. — Мы на дело лишнюю копейку боимся потратить, а в Лидском районе банда Армии Краевой ограбила почтовое отделение и захватила двадцать четыре тысячи рублей… Ну, что скажешь?… Ага, плечами пожимаешь!.. Кстати, в Лидском и Щучинском районах творят свои кровавые злодеяния бандиты так называемого округа 49/67. Командует им поручик Армии Краевой Адам Радзивончик, вместо уничтоженного подпоручика Заенчковского. Этот подпоручик имел подпольную кличку Рагнер, а Радзивончик имеет псевдоним Олех.

— На что надеется этот Олех? — развел руками Кривичский. — Не понимаю!..

— На скорую войну между СССР с Америкой и Англией, — сказал майор Стриж. — В этой войне обязательно, по их мнению, победит Запад, и Польша будет восстановлена в границах 1939 года… А пока и Америку, и Англию надо подстрекать, показывать, что в Западной Белоруссии не все признают советскую власть…

— Ясно…

— Однако нам не все ясно… Есть косвенные доказательства… только косвенные, что от у Олеха в Гродно есть свои люди… Где они?… Да наверно, всюду и уж точно мимо пьяного угла не пройдут… Вот ты пей пиво и слушай… Полковник Пыко сказал, чтобы ты не торопился, но и… не спал…

— Да я что, не партизан?…

— Партизан, Володя, это хорошо, но лучше будь подпольщиком…

Иногда у Кривичского прибавлялось работы. Внезапно с дружеским визитом в Гродно прибыла группа представителей польских молодежных организаций. В городском парке с новой силой зазвучала популярная песня Эдиты Пьехи «Тиха вода бжеги рве», и молодые поляки были ошеломлены: оказывается, в Советской стране поют песни на польском языке! И некоторые «друзья», прибывшие из Польши, вдруг заговорили о совместной истории польского и белорусского народов, о восточных кресах, и на этой волне вдруг всплыли притихшие было националистические элементы. Пришлось милиции города «повоевать» с ними, успокоить. Участвовал в этом и Кривичский, но только как дружинник Мамчиц.

— Заставляют, — жаловался он очень уж внимательному ко всем таким делам Станиславу Викентьевичу, — иначе неприятности на работе… А кому это надо!..

Паровоз, натужно пыхтя и посвистывая, как-никак притомился в таком длинном пути, ритмично постукивая и развевая дымок из трубы, резво бежал от самого Минска. Подходя к гродненскому вокзалу, замедлил бег, а у кромки перрона остановился. Не успел Кривичский высунуть лишь край чемодана из двери вагона, как его тут же схватил какой-то незнакомец.

— Володя!.. Вор чемодан схватил!.. Последние шмотки унесет!.. — в испуге крикнула Татьяна.

— Ей, ты смотри мне! — погрозил кулаком Кривичский «воришке» и громко расхохотался. Тем более что «воришка» вдруг протянул сбитой с толку и растерянной Татьяне руку, предлагая помощь. — Подай, подай руку, это Петр Андреевич, мой товарищ и друг…

— Да ну вас! — в сердцах толкнула она Кривичского, но руку незнакомцу протянула, и он бережно ее поддержал при выходе из вагона. — Я дорогой такого наслушалась — бродяги, бандиты, воры, грабители, — оправдывалась она.

— А тут оказался вором всего лишь я, — заразительно смеялся Стриж. — Ну, с благополучным прибытием, Володя, — поздравил он Кривичского, — мы тебя здесь заждались…

— Понадобился так? — хмуро спросил Кривичский. — Мне медовый месяц положен… По закону!..

— А как сказал генеральный прокурор Андрей Януарьевич Вышинский, в жизни бывают моменты, когда законы следует отложить в сторону, — заметил Петр Андреевич.

— Но это не касается моего медового месяца! — категорически возразил Кривичский.

Татьяна не понимала, серьезно говорил о медовом месяце Владимир Николаевич или шутил. «Наверно, как всегда, шутит», — подумала она.

Гродно стряхивал с себя пепел минувшей войны: робко, но кое-где уже поднимались новостройки. По новому мосту через Неман юрко сновали автомобили, катились повозки, шли люди.

— Смотрите, Татьяна Петровна, наша гордость — новый мост, — восхищенно кричал, сидя на заднем сиденье «харлея», Петр Андреевич, — три года назад открыли, а до этого мы с Володей по понтонам бегали… Да, Володя?…

— Да, да!.. Теперь — красота!..

Съемная квартирка на улице Садовой была тесноватой, но уютной, и даже уют ее был не в габаритах, не в квадратных метрах, а в том, что рядом был любимый человек — Кривичский: с милым рай и в шалаше. А тут такие приветливые хозяева — Галина Юзефовна и Станислав Викентьевич. Правда, Татьяна никак не могла сразу привыкнуть к отчеству хозяйки — Юзефовна! Но скоро привыкла. Она уже накрепко запомнила, что муж ее Владимир Николаевич работает на табачной фабрике, занимается хозяйственными делами. Вот и теперь был долго в командировке, ездил за материалами для фабрики. Будут поездки и еще не раз.

— Работа есть работа, — сказал Станислав Викентьевич, — на жизнь зарабатывать надо… Особенно теперь, когда он заимел такую пригожую молодицу…

— Да и муж ей под стать, — вставила свое слово в разговор Галина Юзефовна. — Я вижу, они дружно живут…

— А как же, Галина Юзефовна, — не отставала от них и Татьяна, — без солнышка нельзя пробыть, так и без милого нельзя прожить…

— Так, так, матка Боска, — соглашалась хозяйка, — мой-то Стась в молодости как за мной увивался, как жужжал, будто шмель какой, а нынче без пользы: поесть да поспать… Рухлядь!..

— Ну. ты, Галина, меня уж не срами, — возразил Станислав Викентьевич, — горелки выпью, так еще — ого-го!.. Да, вот так оно, не гляди, что я уже в годах… В годах, как в золоте!..

— Да что-то оно не блестит, это твое золото…

— Наряжусь да пройдусь по Лелевеля, так…

— Так все собаки лаять начнут! — рассмеялась Галина Юзефовна.

— А кто такой Лелевель? — поинтересовалась Татьяна. — Улица его именем названа!..

— Иохим Лелевель!.. О, это ученый, — ответил Станислав Викентьевич. — Говорили мне, что он больше был по историческим наукам, ну и… — Он хотел было сказать, что он был против царской России, но осекся, не стал мусолить эту тему: кто же ее знает, эту паненку с востока, а только заключил: — Славный был пан!.. В Гродно, правда, он николи и не жил вовсе, больше в Варшаве да в Париже… Вот писателька Элиза Ожешко жила здесь, потому и улицу назвали — Ожешко!.. А Лелевель так, сбоку припека…

Так постепенно Татьяна знакомилась с новым местом и новыми достопримечательностями города. Побывала во всех церквях, в том числе в древнейшей Коложской и пожалела, что половина этой церкви когда-то обвалилась; посетила оба замка — старый и новый, все костелы. И кино в кинотеатрах можно было смотреть хоть каждый день, не то что в Нагорном — привезет кинопередвижка в месяц раз, и то какую-нибудь старую ленту.

У Кривичского было свое кино — натуральное и по-настоящему серьезное, опасное.

По амнистии из мест заключения возвратились многие участники польских националистических банд. В общей сложности по лесам западных областей Белоруссии шныряло свыше трех тысяч бывших антисоветских элементов. Но если бы они просто шныряли, так ведь многие из них вновь совершали уголовные преступления. Не напрасно же в Центральном Комитете Компартии Белоруссии и Министерстве внутренних дел зрела мысль просить Москву, чтобы компетентные органы приостановили досрочное освобождение «врагов народа». Наказание предусматривало как высылку и заключение, так и смертную казнь. В конце концов, первый секретарь ЦК КПБ Кирилл Трофимович Мазуров и министр внутренних дел Михаил Иванович Баскаков позже обратились с такой просьбой к Москве, и она была удовлетворена.

Еще в конце сороковых годов органам внутренних дел республики досаждал подпольный антисоветский «Обвод-9», действовавший на территории Волковысского и Слонимского районов. Первоначально его возглавлял некто Бронислав Хведук, имевший подпольную кличку Тетерев. В конце лета 1948 года группа Хведука был уничтожена, а сам он был ранен и попал в плен. Его посадили на долгие десять лет. Однако после амнистии «Обвод-9» снова возобновил свои преступные действия. Теперь его возглавил Альфонс Копач по кличке Врубель. Но где находилось гнездо этой банды, толком никто не знал. Предстояло разобраться отделу по борьбе с бандитизмом.

Этому способствовало несколько событий, происшедших в Гродненской области. В 1952–1953 годах правоохранительные органы республики и внутренние войска обезоружили и захватили нескольких американских парашютистов. Последняя такая операция проводилась в Налибокской пуще — операция «Квадрат Б-2», где обезвредили четырех заокеанских шпионов.

Тогда-то в ОББ областного управления и появилась идея закинуть удочку в мутный омут «Обвода-9». В качестве наживки должен быть смелый и, главное, опытный работник. И подумали о Кривичском, хотя он еще беззаботно дремал в пассажирском вагоне под ритмичный перестук колес. На работе ему сообщили об этом.

— Петр Яковлевич, — взмолился он перед начальником областного управления НКВД полковником Горячевым, — я только что жену привез…

— И дальше? — Горячев сначала задал вопрос, а потом развил свою мысль: — Привез жену, только что поженились, по всем семейным канонам нужен медовый месяц… Не так ли?…

— Что спрашиваете, товарищ полковник?…

— То и спрашиваю, Владимир Николаевич, что нужен, да еще как нужен, но, — несильно похлопал в ладоши Горячев, — но… С медовым месяцем успеем, а с «Обводом-9» опоздаем и Врубель этот опять ускользнет, как линь, а его надо поймать и посадить… Бандита очень украшает место в тюрьме, если он успел увернуться от пули…

— Но… — хотел было возразить Кривичский, сославшись на то, что не один он в ОББ «такой хороший и незаменимый».

— Правильно, — поняв намек Кривичского, усмехнулся полковник, — но на данный момент… только ты…

— Отправь меня! — сказал полковник Пыко. — Но габариты не подходят, — он медленно крутнулся он на месте. — Когда в немецкий тыл на парашюте прыгал, легче был, а ныне, к сожалению… И Петр Андреевич слишком уж в управлении примелькался… Я не думаю, что снова крыса завелась, но все же, как говорила моя бабка, береженого и Бог бережет…

— Бывают такие случаи, — сказал Горячев и повертел перламутровую пуговицу на пиджаке Кривичского. — Хорошая пуговица… Да, так вот… Несколько дней всего лишь идет война, в Барановичах, где я только был начальником управления, уже немцы… Приходим в Минск, а тут — хоть шаром покати, ни одного начальника, только ведомственные милиционеры, да бумажки, как снег по ветру, кружатся… Но бумажки бы черт с ними, где только ни страдала наша доблестная бюрократия!.. Но детишки!.. Детей полный город, где родители, где мать, отец? Как раз началась отпускная пора… Не мое дело, а пришлось спасать детишек, собирать их, кормить, поить, распределять по еще оставшимся в городе семьям, уговаривать…

— Я слышал, вы в Гомеле… — начал Кривичский, но Горячев перебил его.

— В Гомеле позже, когда из Минска отступили… Там мы из работников милиции сформировали полк во главе с командиром майором Калинычевым… Полк этот с боями прошел большой путь, последний бой был под Кромами, немецкие танки Гудериана горели, как скирды соломы, а потом оставшиеся в живых работники милиции защищали Москву… Прошли тем парадом и прямо в бой!.. Но не в этом дело…

— Ну что же меня уговаривать, товарищ полковник, я не девица… Понятно, вводите в курс дела, — махнул рукой Владимир Николаевич, — только бы жене сообщить…

— Об этом не беспокойся, подполковник, — не с радостью, а сдержанно пообещал Горячев.

— Я Татьяне Петровне все объясню, — сказал подполковник Стриж. — Она поймет…

— Не очень она поймет, но такова служба, — осторожно глянул на Кривичского начальник управления.

Татьяна не спросила у Петра Андреевича, куда поехал Кривичский за «сырьем»; о том, что это не связано с табачной фабрикой, она давно догадывалась, но не спрашивала — если Владимир Николаевич не говорит, то так и должно быть. Она только, придя домой, пожаловалась Станиславу Викентьевичу и Галине Юзефовне, что вот, мол, опять мужа послали в длительную командировку за табаком, а куда, она и не спросила, может, даже в саму Турцию.

— Ну, работа есть работа, — рассудил Станислав Викентьевич, — кто без устали работает, тот без хлеба не бывает, это понятно. Дай Бог Владимиру Николаевичу удачно съездить, а больше что пожелать…

А над Кривичским в это время усердно «колдовали» специалисты: одевали во все «шпионское», совали ему в карманы всякие иностранные «примечательности», заставили даже выучить пару английских слов, например, I want to drink — я хочу пить…

— А почему, собственно, нужно превращать Кривичского в этакого иностранца? — задался вопросом Николай Иванович Елисеев, один из активных работников отдела по борьбе с бандитизмом, который лично задерживал забугорных парашютистов в Налибокской пуще. — Шпионы ведь подбираются из нашей предательской шушеры, они чаще всего сермяжные мужички… Подлости всякие совершать — вот и вся их недолга!..

Разумеется, аппаратуру связи оставили зарубежную, но «неисправную»: когда опускался на парашюте, тогда повредил о сучок дерева, да мало ли что могло случиться… И даже парашют запутали в ветвях густой сосны. Да и самого «парашютиста» спрятали подальше и получше.

Тимофей Данилов, заведующий оргинструкторским отделом Мостовского райкома партии, часто бывал в Песках, местечке, расположенном недалеко от райцентра. И на этот раз он встретился здесь с начальником Зельвенского истребительного батальона Иваном Николаевым. Обсуждали злободневный вопрос: как найти лазейку к «Обводу-9», который после амнистии Берии вновь оживился? Отсидка преступникам не пошла впрок, они вновь взялись за свое: убийства партийных и советских работников, председателей сельсоветов и колхозов и просто активных людей. После беседы, как обычно, заглянули в местную столовую. Помещение небольшое, вовсе не похожее на ресторан, зато борщи варили здесь вкусные, да и обслуживала посетителей весьма миловидная девушка, о чем нельзя, конечно, забывать одиноким командировочным мужчинам, да и вообще случайно заглянувшим сюда проголодавшимся посетителям. Звали красавицу Геля — католичка, набожная, но все при ней хоть спереди, хоть сзади. Ну а где такая красота, там и хорошая закуска появится на столе, там и сто граммов по самые края граненого маленковского стакана найдутся. Нашлось спиртное и для Тимофея Данилова и Ивана Николаева — все чин чином.

Погуляли чиновники, уже солнце склонилось к вечеру, когда они вышли из столовой, попрощались. Данилов уселся в бричку, рядом с ним — два солдата с автоматами в руках, один позади, другой — впереди, кроме автомата в руках вожжи — надо же кому-то конем управлять. Тронулись. Выбежала из столовой Геля, машет платком: подвезите, мне тоже в Мосты нужно, там бабушка одна. Почему не взять?

— Садись, красавица!.. Конь добрый, довезет…

До райцентра недалеко, но дорога идет лесом. Сопровождавшие Данилова солдаты начеку, ушки, как говорится, на макушке: бандиты не перевелись, особенно теперь, после объявленной амнистии. Прислушиваются к каждому звуку, к каждому шороху. Пришлось насторожиться — впереди послышался гул мотора, по всему это был мотоцикл. Солдаты повеселели: преступники днем на мотоцикле ездить не станут. И действительно, впереди из-за поворота показался трехколесный мотоцикл, в нем трое военных с автоматами в руках. Остановились. Первый вопрос задали девушке:

— Вы ничего такого подозрительного не заметили?…

— А что? — удивилась и рассмеялась Геля. — Вот вас и увидела!..

Выяснилось, что будто бы в этом месте ночью приземлился неизвестный парашютист.

— Что-то они нынче распрыгались, — заметил Тимофей Данилов, — в Налибокскую пущу аж четверо опустились…

— В квадрат Б-2, - подсказал офицер, сидевший в коляске мотоцикла.

— Может, и в квадрате, может, и в треугольнике, — усмехнулся заведующий оргинструкторским отделом, — только мне кажется, что здесь быть этого не может…

— Если кажется, то скоро отелится, — сурово сказал офицер и добавил: — Но я бы вам не советовал в Мосты ехать, подождите в Песках, а там видно будет: наши пройдут по лесу, вот тогда все и решится…

Пришлось Данилову и солдатам возвращаться назад.

— А я пешком в Мосты пойду, — спрыгнула с брички Геля, — я осторожно, если замечу кого, в кустах схоронюсь…

— Ну, смотри, девка, мы за тебя в таком случае не в ответе, — равнодушно сказал ей офицер.

— Пока! весело рассмеялась Геля и скрылась за деревьями.

Пять человек сидели в засаде. Они чутко вслушивались в лесной гам, держа автоматы на изготовке. Вот-вот должна была появиться из-за деревьев на лесной дорожке бричка с партийным работником и двумя вооруженными солдатами-охранниками. Геля, до того пригревшаяся под боком подвыпившего Данилова, снимет цветастый платок с головы, встряхнет им, чем подаст условленный знак, соскочит с брички и незаметно шмыгнет в кусты орешника, якобы нужда заставила. В этот момент раздадутся автоматные очереди… и все будет закончено. Работник райкома Данилов давно уже был бельмом на глазу руководителя «Обвода-9» Альфонса Копача, грозного главаря националистической банды Врубеля. Будет убит Данилов, главное, не забыть взять его документы — как свидетельство того, что кара над коммунистом совершена. Погибнут два солдата, но это всего лишь издержки. «Без потерь и с нашей стороны не бывает, — подумал Врубель, — сколько жолнеров Армии Краевой здесь положили, а сколько отправили за колючую проволоку — трудно сосчитать… Хорошо, что Берия оказался таким недалеким чиновником, амнистию устроил!.. Думает, он перевоспитал нас, но нет, пока своего не добьемся — не успокоимся». Затаив дыхание, рядом с ним находился подручный, он же главарь меньшей группы антисоветских выродков Михаил Кисловский, совершавший кровавые оргии под кличкой Голуб. Ну и трое рядовых боевиков тоже вышли на лесную дорогу. Однако на этот раз бричка из-за угла густой сосновой стены не показалась, послышался в стороне шелест листвы, все напряглись, готовые нажать на спусковые крючки, но из-за кустов выбежала взволнованная девушка.

— Что случилось, Геля? — спросил не менее расстроенный, чем она сама, Альфонс. — Где Данилов?…

— Он вернулся в Пески…

И девушка рассказала услышанное ею в дороге. Весть встревожила бандитов. До них доходили слухи об иностранных парашютистах. Они давно ждали хоть какой-нибудь связи с заграницей. Раньше надеялись, что Америка и Англия начнут войну против СССР. Но теперь о войне только говорят, угрожают друг другу. С появлением атомной бомбы у тех и у других исключается открытое противоборство. А вот направлять националистическое движение в западных областях Белоруссии и Украины, оказывать всевозможную помощь этому катастрофически слабеющему движению крайне необходимо.

— Если такой парашютист действительно в нашем лесу застрял, то мы должны первыми найти его, — сказал Копач.

— Обязательно! — горячо поддержал его Кисловский и негромко затянул свою любимую мазурку Домбровского: — Jeszcze Polska nie zginçla…

— Ax, — отмахнулся от него Врубель. — Это надо петь после победы!

— А может, теперь, для поднятия духа? — возразил Кисловский и снова запел: — Dal nam przyklad Bonaparte jak zwyciçzac mamy…

Два дня искали американского парашютиста. Однако небольшой отряд внутренних войск и работники ОББ с участниками истребительных батальонов прочесывали лес совсем в другой стороне, и бандиты откровенно посмеивались над их «тупостью». На третий день им «повезло»: Геля первой наткнулась на парашют, повисший на ветвях сосны. Бандиты немедленно окружили это место, и вскоре «шпион» был обнаружен. Сначала он направил в их сторону ствол пистолета, но их добрые лица, улыбки и дружеское взмахивание руками успокоили его. «Шпион» не мог не знать, что в этих местах орудуют отряды Армии Краевой: и те, кому удалось скрыться, и те, кого выпустили на волю по амнистии. Лишь немногие становились мирными жителями и оставались в своих хатах, большинство выпущенных выезжали в Польшу, надеясь, что правительство Болеслава Берута долго не продержится и что вообще Польская объединенная рабочая партия недолговечна.

Первое, что попросил «шпион», это дать воды.

I want to drink? — попросил он, для пущей убедительности показывая рукой на свой рот. Всем было понятно, что без воды в лесу плохо, тем более что стояла жаркая погода и давно уже не было дождей. Поднесли ему солдатский флакон, парашютист с жадностью напился и повеселел. В тот же день его отправили в схрон.

— А они пусть ищут, — весьма довольный, засмеялся главарь банды Врубель, имея в виду войска и милицию вкупе с ястребками, как называли бойцов истребительных батальонов.

Схрон, который так долго и терпеливо искали внутренние войска и милиция и никак не могли найти, находился где-то недалеко от Песков. Кривичский и до этого хорошо знал территорию Мостовского района, а готовясь к операции, пришлось кое-что уточнить. Разумеется, ему не показали месторасположение схрона, но сначала везли по лесу (определит ь направление бывшему партизану не составляло труда), подождали, пока смеркнется, а ночью выехали на ровную дорогу — на шоссе (он сориентировался — шоссе между Песками и Волковыском), проехали немного но ровной дороге, потом свернули вправо (верно, здесь должно быть небольшое болотце — Козлиная яма) и… вскоре оказались на месте. Схрон был хорошо замаскированным местом под высоким бугром возле Волковысского шоссе. «Это справа, справа от шоссе, — твердил себе Кричевский, — здесь где-то мелкая речка, болото и рядом мост… Да-да, холм, похожий на горб, в нем и соорудили схрон бандиты». Подземное помещение оказалось просторным, Кривичский прикинул на глаз — мест на сто двадцать будет. Здесь достаточно боеприпасов, пищи и даже одежды. Во всяком случае, он мог уже теперь точно сказать, где находится змеиное гнездо Альфонса Копача — Врубеля. Но как отсюда выйти? Просто не соберешься и не пойдешь. Тем более, что за ним, как за американским шпионом, установлена тщательная охрана — шагу лишнего не сделаешь. «Обвод-9», ведя террористическую деятельность против советской власти. старался избегать открытых столкновений с ОББ и милицией. не говоря уже о внутренних войсках.

Не напрасно Кривичскому намекали в отделе о возможном предательстве. Он, находясь в схроне, по шепоту, по намекам Врубеля догадывался, что так оно и есть. Но не знал он тогда еще, что банду информировал о всех передвижениях правоохранительных органов командир Зельвенского истребительного батальона Илья Изварин.