Не считал Егор Иванович, сколько времени он проработал в Алексеевке: укладывал шпалы, научился ввинчивать в них болты-скрепы, которыми крепились рельсы к шпалам. Не знал он, что в Нагорное пришла Екатерина. Сколько радости принесла она свекрови Анисье Никоновне и свекру Афанасию Фомичу! Словно солнышко выглянуло из-за тяжелых свинцовых туч и озарило не только двор Званцовых, но, казалось, и все село. Потянулись к хате Афанасия Фомича односельчане: мужики — не столько расспросить Екатерину, где она теперь проживает, как мается после смерти Виктора, сколько в надежде по такому важному случаю получить долю спиртного, которого у Фомича, наверняка, в запасе еще сохранилось, а бабы, известно дело, — гуртом погоревать и вволю поголосить (а в Нагорном издавна были мастерицы поголосить) по умершей Аграфене Макаровне, матери Екатерины, и просто поглядеть на сиротинушку, молодую вдову Екатерину Егоровну. Пришел во двор Званцова и Михаил Васильевич Нефедов, поздоровался и сразу Екатерине — задание.

— Раз уж и ты возвратилась в родной колхоз, кстати, вернется сюда и твой отец, стало быть, нас, что ни кажи, а прибыло, — заявил он. — Ты, Екатерина Егоровна, труженица хорошая, это мы все знаем… Правда же? — окинул он взглядом собравшихся и, услышав дружное одобрение его словам, продолжал: — Так что можешь завтра выходить на работу…

— Здравствуй! — звонко рассмеялась Катя. — Дай хоть отца увидеть, поговорить с ним, столько не виделись!..

— Так ты что, целую неделю будешь с ним мурлыкать? — удивился бригадир. — Нам он уже все и давно рассказал… Пришел по амнистии… Советская власть — она суровая власть, но и отходчивая, всегда может простить человека, особливо если он в чем-то ошибался… Так-то?… Я тоже такой!..

— Как советская власть?…

— Ага!.. Вылеплен из советского теста!..

— А печку водой заливать — это по-советски?… Позавчера ворвался ко мне на кухню, хвать ведро с водой и бух ее прямо в печь…

— Надо в сельсовет пойти, Варваре Стратоновне пожаловаться, — зашумели женщины.

— До Конюхова идти нечего, он заодно с бригадиром…

— А вы вставайте пораньше, чтобы до работы успеть печь истопить, завтрак и обед изготовить… А то дрыхнете, — погрозил Нефедов женщинам. — Завтра с утра снова пройдусь по хатам…

— Пройдись, но мимо моей хаты, а зайдешь — застрелю!

— Из чего, из коромысла? — хихикнул бригадир.

И двор Званцова огласился дружным смехом.

В тот же день под вечер Екатерина пошла в сельсовет. Торжество встречи, восклицания вырвались из распахнутых окон сельсовета, перепугав воробьев, которые вмиг разлетелись с жидких кустиков, томящихся от жары под окнами, и даже красный флаг, поднятый над крыльцом, вздрогнул. Подруги крепко обнялись, расцеловались. «Она уже не Поречина, — предупредил Екатерину Афанасий Фомич, — она уже Лесникова, вышла замуж за Кузьму Васильевича».

— У тебя кабинет — как у какого-нибудь министра! — перекидывая свои взгляды то на Варвару, то на ее рабочий стол и касаясь пальцами телефона, восхищалась Екатерина.

— А как же! — засмеялась Варвара. — Я и есть министр!.. В Нагорном я больше, чем министр!.. Власть!.. Да не какая-нибудь там, а советская!.. Вот он, мой вождь, — показала она сначала на портрет Маленкова, а потом перевела взгляд на портрет Ворошилова. — Ошиблась я: не Георгий Максимилианович, а Климент Ефремович, он же Председатель Президиума Верховного Совета СССР…

— Но и о Маленкове люди ныне говорят только хорошо, — заметила Катя. — При нем колхозники мешками хлеб повезли по своим домам, такого никогда не бывало… Что такое двадцать граммов на трудодень!.. А тут ешь — не хочу?…

— Верно, деревня наконец-то вздохнула… Мне это виднее по налогам: заплатил сорок рублей за сорок соток и вся недолга, никаких больше забот… Но Климент Ворошилов… Ишь, красавец какой!..

— И первый маршал в бой нас поведет! — запела Катя.

— Или в «Полюшке-поле»… — подхватила Варвара и тоже запела:

— Пели мы и такое, — согласно кивнула головой Катя и тихо, оглянувшись на дверь, — а помнишь, как мы Есенина читали?…

— Помню, — задумалась Варвара, — только почему запрещали Сережку — не понимаю!

— Так о нем и теперь только шепотом…

— Но почему?! — воскликнула Варвара и вдруг испуганно ладонью закрыла рот, а потом махнула рукой. — Ой, забыла, о чем я… Да, про мужиков, особенно любящих заглядывать в бутылку… Они, кто не успеет скрыться с глаз, коврами передо мной стелются, правда, не персидскими, а нашими домотканными дерюжками… Скоро я этот министерский хомут надену на шею Кузьме, она у него потолще моей…

— Мужа хочешь обидеть?…

— Лесников не обидится, а посочувствует мне… Да я уже и в райисполкоме клинья забила!.. Там, видя мои затруднения, — провела Варвара ладонью по своему уже заметно выпуклому животу, — согласны… Вот только пусть, мол, население проголосует… А население единогласно будет «за!», многим я помогала чем могла: кому крышу починить, кому на огородах пособить, а больше всех рады будут избавиться от меня мужики, у каких я как мозоль на пятке — ходу не даю… к самогону… Да, Катя, — после небольшой паузы вспомнила Варвара, — остались мы в Нагорном две подружки — ты да я, я да ты, все девки разлетелись по сторонам, как ласточки, и лепят под разными стрехами уютные гнездышки… А кое у какой уже и птенцы пищат, розовые клювики раскрыли, просят: мама, мама, поймай мне мошку!..

— А ты скоро опростишься?…

— Хотелось бы побыстрее… А чего ему там нежиться, — вновь погладила она свой живот, — давай, Кузьмич, выходи наружу! — Она звонко рассмеялась и добавила: — Или Кузьминишна… Но, кажется, Кузьмич — очень уж бойкий, больно толкается то ли ножками, то ли лбом, может, у него лоб, как у Ленина?… А что, глядишь, рожу какую-нибудь знаменитость — мир ахнет!.. Да мне и носить эту тяжесть некогда, дел много…

Профессия у тебя такая, Варя…

— Я — женщина!.. А профессия женщины — рожать!.. Да-да, не улыбайся!.. Рожать — дело государственное!.. Сколько людей забрала у нас война? Миллионы!.. Восполнить их надо? Надо!.. Стране нужны правители, строители, ученые, учители, военные, ну, гам, пехотинцы, летчики, моряки… Опять же маршалы, — подняла она глаза на портрет Ворошилова. колхозники тоже нужны… А кто их восполнит? Женщины!.. В муках, с криком, но восполнят!..

— Но с мужиками!..

— С помощью мужиков! — захохотала Варвара.

— А вот Пашу… — вдруг сменила веселый тон на грустный Екатерина.

— Савощенкову?… Да-а… — в тон подруге ответила Варвара. — Пашу не восполнишь… За всех нас, за весь наш класс, сложила Пашенька свою головушку… Ходила я в школу, попросила, чтобы там нашли подходящее место, где поместили бы портрет Паши, хоть в живых ее нет, но дух ее, память о ней — в школе!.. Детвора часто играет в надуманных «героев», а Паша не надуманная, где-то там Зоя Космодемьянская, а у нас Паша Савощенкова!.. И Виктор твой — герой Прохоровского сражения, да и другие наши ребята… Их место в школе, пусть и не за партами, но в портретах. — В этот момент раздался несильный стук в дверь. — О! — подняла палец вверх Варвара. — Это мой Кузя… Один стук в дверь — этого его сигнал… Да входи уже! — позвала она, и в кабинет вошел Кузьма Лесников. — Полюбуйся, Катя, вот он, мой кавалер двух звезд!.. Пока еще не золотых! — вновь засмеялась Варвара.

— Катя меня знает, как и я ее, — отмахнулся Кузьма, а ей поклонился: — Привет, Екатерина Егоровна!.. Молодчина, что вернулась в Нагорное…

— Услышала я, что отец пришел, вот и прибежала…

— Надысь, бабы, сидя на землянке, балакали, будто ты… — начал было Кузьма.

— Не будто, Кузьма Васильевич, а правда, — прервала его Екатерина, — радио землянки верно сообщило: поехала было я искать отца, да только где найдешь иголку в стоге сена! Возвратилась, а теперь слышу — отец в Нагорном!.. Вот и пришла…

— А он в Алексеевке!..

— Алексеевка недалеко, найду… Передадут ему обо мне, он сам приедет. …

— Алексеевка близко через монастырь видна, — сказал Кузьма Васильевич, имея в виду обширный луг, на окраине которого в далекую с зарину находился православный монастырь, где бил родниковый ключ и где давным-давно обнаружили в воде икону Тихвинской Божьей Матери, видимо, оставшуюся от обители, разоренной очередным нашествием крымских татар. Через Нагорное проходила Кальмиусская сакма, по которой обычно татары нападали на южные рубежи Московского государства. — На лугу стояла вода, — продолжал Кузьма, — а ныне опять там травка зеленеет… Вода сошла, плотину размыла и поминай, как звали… Разве можно было лопатами плотину насыпать и ногами утаптывать…

— Кузьма, ты опять за свое, — сдвинув брови на переносице, упрекнула мужа Варвара. — Твое ли это дело?…

— А чье же, Варя!.. Деньги-то из казны и нашего колхоза, нищего, как старец, что на церковной паперти с протянутой рукой сидит… Это только в твоей любимой книжке здорово получается… Она читает роман Бабаевского «Кавалер золотой звезды», — обращаясь к Екатерине, пояснил Лесников, — там фронтовик, Герой Советского Союза Тутаринов, межколхозную электростанцию соорудил…

— Сергей Тутаринов, — напомнила Варвара мужу, — а не просто Тутаринов, еще он и Ирину любил…

— И за это писателю Бабаевскому…

— Семену Петровичу, — опять поправила Варвара.

— Пусть и Семену Петровичу… Сталинскую премию дали, — усмехнулся Лесников.

— Тебе хоть бы капельку от этой премии, — пыталась уколоть мужа Варвара, — мы бы сразу колхоз на самый верх подняли!..

— Я пирушку бы устроил! — рассмеялся Кузьма.

— Я на весь крещеный мир приготовила бы пир… — тоже весело вспомнила Пушкина Екатерина.

— Не-ет! — задористо смеясь, отмахнулась Варвара. — Я для батюшки Кузьмы родила б богатыря!.. И рожу, обязательно рожу, — кивнула она на мужа, — пусть готовится к встрече с Гвидоном… этот батька Черномор Нагорновский!..

— Да, спросить забываю, как твоя Дашутка?

— О, Дашутка уже в третьем классе… Еще семь лет — и невеста!

Сначала в кузове попутной полуторки, направлявшейся в Красноконск, затем пешком — Егор Иванович не шел, а летел в Нагорное. О Екатерине ему сообщили на алексеевском рынке. Дочь была последней его зацепкой за жизнь, без нее его существование было бессмысленным. Он работал на железной дороге, тяжело, порой недоедал, отчего и сил было мало, ютился в съемном небольшом уголке старого частного дома. Весть о появлении в Нагорном Екатерины вернула его к мысли о возможности и необходимости жить и трудиться.

Вон оно. Нагорновское родное село, белостенные хаты, вокруг которых уже начинали появляться молодые сады; времена, когда за каждый кустик на огороде надо было платить налог, прошли. Несколько улиц ровными рядами спускались вниз к Тихоструйке, а на самом возвышенном месте, на краю села, красовалась каменная церковь. Издали она казалась гордым белым лебедем над многочисленными строениями. Защемило сердце у Егора Ивановича — неразумным поступком во время войны он многое потерял, прежде всего самого себя…

Екатерина кинулась ему навстречу, повисла на нем, ухватившись за отцовскую шею, расплакалась. Прослезился и Егор Иванович, рукавом рубахи стал вытирать свои плохо выбритые влажные щеки.

— Я уж думал… не увижу… т-тебя. — захлебывался он словами и нежно черствой рукой гладил дочь по голове. — А ты… м-меня искала, да?…

— Искала… Как маму похоронила, так сразу и пошла…

— И где же ты была?…

— Недалеко уехала… Подумала: где тебя искать?… Страна большая, осужденных много. Я и вернулась назад… А теперь вот услышала, что тебя по амнистии отпустили…

— Из заключения отпустили, дочка, а вот от совести… — приложил он ладонь к груди, — не отпускает, хоть никто и не держит…

Званцовы встретили Егора Ивановича, как всегда, дружелюбно, как-никак сват он, предложили не спешить возвращаться в Алексеевку, а пожить у них.

— В колхоз пойдешь, — сказал Афанасий Фомич, — обвыкнешь и среди людей выровняешься, свой же, нагорновский… На кладбище и деды, и бабки твои лежат, им тоже за тебя, небось, больно…

Вечером заглянул бригадир Нефедов, выпил половину граненого стакана крепкого самогону, тайно выгнанного из сахарной свеклы соседями, и сказал Гриханову:

— Завтра можешь приступать к работе, чего в Алексеевку тащиться!..

Егор Иванович бригадиру сказал «спасибо», а у самого на уме было другое: не мог он оставаться в Нагорном, да и на новом месте все начинало налаживаться. Об этом он, выйдя с дочерью на крыльцо и усевшись на ступеньке, долго и подробно ей рассказывал. И решили начинать жизнь сначала. Место другое, а люди везде одинаковые: есть хорошие, как Шапошников и Сычев, есть похуже — в семье, как говорится, не без урода, но не с них следует пример брать. Вечером Екатерина, приказав отцу оставаться дома, тем более что он уже находился под хмельком, одна пошла на кладбище, постояла над холмиком, под которым покоился ее Виктор, поплакала, вздрагивая всем телом, пошла к церкви, помолилась на нее и тихо вернулась во двор Званцовых, хотя это был ее двор и ее дом. А на следующий день чуть свет отец и дочь, к удивлению и вящему неудовольствию Афанасия Фомича и Анисьи Никоновны, а потом и к большому разочарованию бригадира — все-таки четырех рук лишился колхоз, — покинули Нагорное. Попрощались навсегда.

Узнав об этом, загрустила и Варвара — ей так много хотелось еще рассказать подруге.

— Зря ушла, — укалывая вилкой прямо на сковородке жареную румяную картошку, сказал Кузьма Васильевич Лесников.

— Ей видней, — ответила Варвара. — Как-нибудь буду в Алексеевке, найду ее…

— Найдешь, — муркнул Кузьма, меньше всего думая в эти минуты о Екатерине и ее отце. У него были свои заботы. Сегодня он собирался в Красноконск, его ожидала нелегкая беседа в райисполкоме: Варваре все-таки удалось взвалить на плечи мужа-фронтовика груз обязанностей председателя Нагорновского сельсовета.

— Ты звезды Славы на груди имеешь, к тебе прислушаются, — уговаривала его Варвара, — а я что — баба и есть баба!

О том, что односельчане потом дружно проголосуют за него, у Кузьмы Васильевича сомнений не было: поднимая руку, каждый будет думать — плохо жить без забот, а с заботами еще хуже.

— Знаю я их, — выставлял Кузьма перед Варварой свою оценку односельчанам. — А пока, еще не утонувший в сельсоветских заботах и дрязгах, пройдусь, как написал Сережка Есенин, «по белым кудрям дня», подышу воздухом свободы: когда полностью впрягусь в телеги успехов и «досадных промахов» сельсовета, не до свободы будет…

— Так вот, иди к мужикам, потолкуй с ними, совсем они разленились, война — дело страшное, тяжкое, но работать их отучила, — посоветовала Варвара. — И вообще, входи в курс, все равно тебе председательского ярма не миновать…

— Да это я чувствую всеми фибрами души своей, — признался Лесников, — на меня все смотрят и в райкоме, и райисполкоме, и здесь, в колхозе… Ладно уж!..

С этой мыслью он окунулся поглубже в жизнь Нагорного, и в тот же день разнимал драчунов Назарку и Гераську по прозвищу Америка (из-за частого повторения им этого слова). Стоят перед ним, показывают синяки на физиономиях и жалуются друг на друга. Оба, конечно же, после добрых посиделок за бутылкой самогона.

— Да нет, вместе мы ни капли, — отнекивается тяжеловес Гераська, — буду я с ним пить!..

— А я что, желаю с ним самогониться, что ли?… Тоже мне Америка!..

— Ну, рассказывай, Назарка, как было, с чего началось, — неохотно спросил Кузьма Васильевич, широко зевая от скуки.

— Как с чего?… А ни с чего, стою, курю молча, воздух не порчу ни на одну молекулу, — оправдывается Назарка, — весь дым в себя, вот так! — И шумно потянул в себя воздух носом. — А как же, я такой!.. Жаль, председатель, что ты не изобрел аппарат, чтобы им… молекулы можно было бы считать, а то бы убедился… Ну, стою я этак, дымлю, никого — ничего, комара не обижаю… И тут вот он, Америка, с ядреными кулачищами на меня прет, если бы по виску таким кулачищем — хрясь и… все, капут бы, но я отскочил, война научила… Зверь, Гераська, зверь, коли нажрется самодуру, ага… И баба от него света белого не видит — как пришел с войны, так и бесится, арестуй, председатель, его и в каталажку дней на… Сам решай, на сколько дней… Но чтобы подольше!..

— Я пошутить хотел, — оправдывался Гераська, — вижу, стоит энтот хмырь, ну я и… постращал… Ей-богу!..

— Я вот тебе постращаю! — неохотно погрозил Кузьма Васильевич — с войны он пришел младшим лейтенантом и поэтому был командиром для бывших рядовых. — Вот позвоню в милицию, приедут, арестуют, за… за хулиганство, — снова широко зевнул он.

— Нехай арестуют, пожалуйста, кали виноват, — потребовал Гераська, — завтра в степь ехать, так лучше я уж в твоем или ихнем чулане отсижусь… С тараканами и блохами побеседую, эта ребятня с полуслова все понимает, под ноготь — и вся Америка…

— Тьфу! — сплюнул себе под ноги Кузьма Васильевич, сердито махнул рукой и пошел, говоря: — Уроды синюшные!

Мужики развели руками, им такая концовка не понравилась.

— Одну стопочку, Назарка, — проводив глазами Лесникова, с умилением стал просить Гераська. — Одну головку луку на двоих… Во — закусь!.. Ну, мировую, понял?… И вся Америка!.. А, Назарка?…

— Да пошел ты…

— Вот-вот, всю жизнь меня так… не понимают! — роптал обиженный Гераська и вполголоса хрипло тянул: «… ох, ночка темна-я-а был-а-а…»

Лесников, возвращаясь домой, удивился, увидев в окне сельсовета свет. «Не спит Варька», — подумал он, хотел идти домой, но что-то остановило его и он постучал в дверь, которая не была заперта. Дверь скрипнула, и он вошел в помещение.

— А! — подняла голову Варвара и рукой отодвинула в сторону бумаги на столе. — Я все сижу… Послезавтра — начало нового учебного года… Я до сих пор помню, как бежала в первый класс… Помню первую свою учительницу, уже старенькую, но добрую, ласковую, звали ее Александра Ивановна Вербицкая… Она была намного старше Антонины Владимировны Нечаевой…

— Помню и я, — сказал Лесников и подал Варваре несколько исписанных листков, — все, что увидел, все, что услышал, я записал, Стратоновна. …

Она взяла листки, перебрала их в руках, покачала головой и почти прошептала:

— Пропасть! — А потом взглянула на Кузьму Васильевича: — А вот «Стратоновна» чтоб я от тебя больше не слышала…

— Ну, «Варя» — как-то неприлично, — пожал он плечами.

— Можно и «Варя», когда мы наедине, а на людях называй Варварой или товарищ Поречина, но только не Стратоновной, понял?…

— Как не понять? Понял!.. Но тогда и «Васильевич» тоже откинь прочь, — почти потребовал он, показывая в улыбке две пары ровных белых зубов. — Кузьма и… и никаких гвоздей!

— Вот лозунг наш и солнца! — вспомнила Варвара Маяковского и согласно кивнула головой: — Принимаю. — И произнесла нараспев: — Кузьма-а!.. Кузя-а!..

И вместе весело рассмеялись. Между их чувствами, как между берегами одной реки, внезапно был перекинут пока еще шаткий, раскачивающийся от непредвиденной непогоды и резкого холодного ветерка, но все же мостик взаимопонимания и близости.

Жаркий июнь наметал на голубое поле небес много кучевых облаков. С утра бегавшие, словно брошенное стадо овец, по небесной синеве, эти легкие и пушистые облачка незримой силой стали стягиваться в одну тяжелую темно-голубую огромную тучу. Туча увеличивалась, хмурилась и тяжелела, в ее огромном темно-синем царстве было где разгуляться летней грозе. Внезапно темное полотно тучи разрисовали причудливыми огненными узорами молнии, и гром, рокотом напоминая бывшим воинам недавние залпы артиллерийских ударов прошедшей войны, стал невидимыми руками трясти за грудь поле спеющей пшеницы, сотрясать притихшую землю. Первые крупные капли упали на пыльную дорогу, вздрогнули лапчатые листья клена, и вот уже зашумел густой ливень. Туча поила живительной влагой все, что росло и спело на щедрых ладонях поля. Гонимые поднявшимся ветром волны дождя, стеной соединившие небо с землей, вдруг стали редеть, и кто-то невидимый поднял над холками тоже невидимых коней огромную семицветную дугу и помчался в неизведанную даль.

Смотрел на эту красоту природы Кузьма Васильевич, и его глаза, видевшие ужасы войны и смерть людей, стали затуманивать слезы — слезы печали о погибших, слезы радости за живых и слезы торжества за все, что он сегодня увидел, что грудью своей заслонил от страшной напасти. И так стало жаль Кузьме Васильевичу тех, кто из безмолвной глубины братских могил не мог теперь увидеть этой первозданной красоты природы! И он не стал, по обычаю, смахивать набежавшие на глаза суровые мужские слезы, ибо они были светлые и чистые в святости своей, и именно такие слезы пролила природа, а потом подарила семь своих ярких цветов радости. И не ливень, не грозу всем своим сердцем, всем своим существом почувствовал Кузьма Васильевич, а свою награду за личные подвиги на войне, за медали, за два ордена солдатской Славы, самую главную награду — жизнь, подаренную ему Богом. И Кузьма Васильевич, воспитанный атеистом, невольно перекрестился на местную церковь, перекрестился, не оглядываясь назад и вокруг себя, как прежде, в страхе — что, дескать, скажут неверующие? Почему же до сей поры стеснялся возложить на себя крест? Так случилось, но правда восторжествовала, жизнь внесла свои коррективы.