Поздно вечером постучали в окно.
— Господи! — как всегда, испуганно перекрестилась Анисья Никоновна. — Да кого же это на ночь глядя принесло?
— Сашка?! — поднял голову Афанасий Фомич.
— Какой Сашка?… Саша в другой комнате спит давно… Аж пузыри от носа отскакивают!..
Саша лежал на своей кровати и сладко посапывал. А старики улеглись на печи: хоть и твердо на кирпичах, подстилка-то тонкая, но кирпичи еще теплые, греют старые бока.
— Где-то я слышал присказку, не вспомню, кто говорил, что, мол, до тридцати лет мужика баба греет, после тридцати — стакан самогону, а уж после и печь не греет, — укладываясь перед этим на сон грядущий, пытался рассмешить Анисью Афанасий Фомич, но не рассмешил — она вдруг всхрапнула и заурчала носом. Он сердито хмыкнул, тоже поднял под голову подушку, поправил пальцами усы, которые ему почему-то стали мешать, и повернулся на правый бок. Ночью, уже сонный. Афанасий Фомич все равно переворачивался на спину и принимался разводить такой храп, что тараканы, вышедшие в потемках погулять, похулиганить, особенно под печкой, вновь забивались в свои потаенные места и со страху затыкали лапками уши. Вынести без нервного срыва мощь такого храпа мог не каждый таракан, а только пожилой, закаленный ночным «громом», раскатывающимся откуда-то из-за коменя печки и заполнявшим всю хату. «Грому» помешал робкий стук в окно.
Анисья толкнула Афанасия Фомича локтем в бок:
— Ты бы слез, поглядел, кто там стучит…
— А я только-только улактовался, — упираясь руками в кирпичи, встал, кряхтя, Афанасий Фомич и босиком, в подштаниках и нательной рубахе, подошел к окну. Дуть на стекло не надо было — календарь свидетельствовал, что уже наступило 14 марта, окна не замерзали. — Хто там? — хрипло спросил Афанасий Фомич, но ответа не услышал, видел только за стеклом бедное пятно лица, а потом и руку, которой незнакомец махал: дескать, открой хату. Делать нечего: Афанасий прошлепал босыми ногами по холодному полу до порога, но вернулся к лежанке, которая была еще горячей — ее поздно вечером топили, в сумраке нащупал ошметки тапок — они были у него с Анисьей одни на двоих, кто раньше сунет в них ноги, тот и счастливый владелец теплой обуви. В сенях было очень холодно. Афанасий Фомич нащупал руками щеколду, отвернул ее в сторону, к железной задвижке пальцы просто прилипали. Наконец дверь поддалась и, грустно скрипнув, она тоже, видимо, продрогла, отворилась. Афанасий Фомич побежал в хату, откуда потянуло теплом и уютом, а незнакомец сам закрыл за собой дверь и, споткнувшись о выщербленный порог, вошел в дом.
— Афанаська, серники на загнетке, кажись, я их там оставила, — послышался с печи голос Анисьи. — Да и вьюшку не забудь задвинуть, а то группку всю выхолодит, — продолжала она подавать команду сверху.
Афанасий Фомич зажег керосинку со стеклянным немного закопченным пузырем, поднес ее ближе к лицу незнакома и чуть было не уронил от испуга и волнения лампу на пол: перед ним стоял сват Егор Иванович Гриханов.
— Егорка!.. Егор Иванович?!
— Я, я, Афанасий… Афанасий Фомич, узнал свата?…
— Да как же не узнать, небось, не впервой вижу… Похудал, постарел, а так… Как же не узнать?… Узнал!.. Аниська, слезай-ка и ты с печи… Сват Егор пришел… Ну, ты раздевайся, куфайку вон туда в угол кинь, а я хоть штаны надену, да и рубаху — дюже холодно…
— О-хо-хо, кому сват, а кому с печи слезать, — простонала Анисья Никоновна, но опустилась на пол, расцеловалась с Егором Ивановичем, кулаком вытерла набежавшую на глаза слезу, принялась хлопотать: сват пришел из тюрьмы, угощать надо.
Спустя несколько минут, они втроем сидели за столом, озаряемые керосинкой, поставленной посреди стола на перевернутой вверх дном железной миске. Появилась кой-какая снедь, Афанасий Фомич мигнул Анисье Никоновне, и та, поняв мужа без слов, полезла в свою кладовую и достала оттуда спрятанную про запас бутылку с мутным самогоном. Афанасий Фомич налил горелку в два граненых стакана.
— Ну, за встречу, сваток!..
Разом опрокинули стаканы внутрь себя, похрустели солеными огурцами, пожевали купленный днем в магазине хлеб. Егор глянул вверх и, увидев свисающую на коротком проводе с матицы посреди комнаты лампочку Ильича, покачал головой:
— Электричество!..
— Зря висит, — кивнул Афанасий Фомич на лампочку, — раньше хоть чуток красным светом светилась, а теперь совсем перестала… Ага!.. Говорят, гать никудышняя, напор воды слабый, эту самую… динаму не в силах покрутить… А поелику не крутит, откуда же свету быть… Так, без ума луг залили, в болото превратили и теперь ни электричества, ни сена… Бывало стадо коров на луг выгоняли, летом — благодать!.. И молоко было… А нынче и травы не хватает, и у коров вымя меньше, чем у тощей козы, откуда же молоку быть…
Но Егор Иванович, казалось, плохо или совсем не слушал Афанасия Фомича, вертел головой, поглядывал на смущенную Анисью Никоновну, которая сразу смекнула, почему забеспокоился сват. Он хоть к тому времени и был уже арестован и отправлен неизвестно куда, на свадьбе дочери Екатерины и Виктора не присутствовал, однако понаслышке знал о свадьбе, писал об этом в письме — одном единственном, которое он написал за все время своей отсидки.
— А где же дочка моя, Катя? — наконец не вытерпел Егор Иванович. — И зятя не вижу…
— И не пытай, — всплакнула Анисья Никоновна и уголком платка стала вытирать заблестевшие на глазах в тусклом свете керосинки слезы.
— Беда, сват, — вместо жены продолжил Афанасий, — Витя умер…
— Умер?! — привстал с лавки Егор Иванович и стал креститься.
— Да, раны не загноились… А Катя, невестушка наша, с матерью ушла к Лидии Макаровне…
— К Лидке?!..
— Но… Говорю же, беда, сват… Твоя Аграфена Макаровна тоже, Царство ей Небесное… Ее тоже Бог взял, а Катя будто бы поехала тебя искать…
— Меня?!.. Да куца же она направилась?… Иголку в стоге сена легче отыскать…
— Говорили, в этот… как его… в Казахстан…
— Казахстан?!.. А моей там и ноги сроду не бывало… Меня в другой стороне гноили…
— Расскажи и давай еще по стаканчику… с горя… и что ты жив-здоров вернулся в Нагорное…
Выпили еще, молча закусили, и Анисья Никоновна, все еще неслышно плача, ушла в другую комнату, где спал Сашка.
— Что рассказывать, сват!.. Судили меня по 58-й статье УК РСФСР, жуткая статья, но разная… Если бы засудили по 58.1а, то наградили бы меня… расстрелом и уже сгнил бы я в земле, но Бог, наверно, подсказал судьям, они сжалились и судили меня по 58.3 статье, однако приговорили все же по 58.2, а это десять лет… С конфискацией имущества… Имущество — Бог с ним, у меня в кармане вошь на аркане… Конфискуй его, ежели хочешь!.. Но сидел бы я, сват, до сих пор там, откуда небо видно в клеточку, и горбатился бы… на коммунизм, да товарищ Сталин пособил — умер вождь… А Ворошилов Климент Ефремович указ «Об амнистии» подписал… Вот я по «ворошиловской» и пришел домой… Но дома — шаром покати, никого!..
— Да, настрадался ты, Егорка, — сочувственно сказал Афанасий Фомич, — нам с неба манка не сыпалась, да и нынче не сыплется, но мы же хоть дома, своих сверчков по вечерам слушаем, а ты, не дай Бог… Я так тебе скажу, пока не пришла теплынь, по настоящему, по-летнему, ты поживи у нас… Сходишь посмотришь свою хатенку, что там подмажешь, что-то подопрешь, стекло какое-то там вставишь, чтобы с лета в ней жить можно было…
— Вот спасибо, сват, вот спасибо, — Егор схватил руку Афанасия, крепко пожал. — А я огляжусь, попрошу у людей прощения…
— Ты зла никому не делал…
— Больше самому себе, но и… Как-никак оккупантам служил!.. Позор!.. Нет, Афанасий Фомич, не жалей меня, я попрошу прощения и стану работать, как вол стану работать…
Сидели они за полночь. Осушили бутылку, съели миску соленых огурцов, погоревали — обоим было над чем кручиниться. А утром все Нагорное знало, что Егор Гриханов вернулся, по амнистии отпустили. Люди с ним здоровались, о прошлом никто даже не заикался. Наоборот, говорили, что молодец, вернулся в родные места, все напоминали, что хата его разваливается, но ничего, как-нибудь всем миром помогут отремонтировать: не под открытым небом же пребывать человеку. Бригадир Михаил Васильевич Нефедов посулил «златые горы» — иди только работай.
— Ее, этой работы, у нас непочатый край, — сказал бригадир, — хоть в полеводстве, хоть в овощеводстве…
Не отвернулся от Егора в правлении колхоза и председатель Прокофий Дорофеевич Конюхов. В сельсовете Варвара Стратоновна Поречина приняла от него документы об освобождении, как и должно быть. И Егор Иванович, живя пока у свата Афанасия Званцова, с радостью пошел на работу. Охотно брался за все, что предлагал ему Михаил Васильевич. Неприятно было Егору Ивановичу, когда вдруг среди мужиков, с которыми он работал, начинался разговор о войне. От этой темы невозможно было увернуться: многие пришли домой с ноющими ранами, еще больше в Нагорном было вдовых женщин, а сколько матерей оплакивали своих сыновей! Любая беседа о войне, любое воспоминание о ней были пыткой для Гриханова. В эти минуты, не упрекая его ни в чем, люди все-таки бросали в его сторону косые взгляды. Тот же бригадир Нефедов, раненный в левую руку выше локтя, жаловался, особенно в непогожие дни, на нестерпимую боль.
— Представляешь, Егор, как будто из руки куски мяса кто-то вырывает, — говорил Михаил Васильевич, вовсе не думая и не намекая Гриханову о его послужном списке немцам, но Егору казалось, что бригадир крупнокалиберно метит по нему и… хоть сквозь землю провались.
Успокаивал свата Афанасий Фомич.
— Это временно, Егор Иванович, все обвыкнется и будет, как надо…
— Не знаю, Афанасий Фомич, мне сдается, что такое ко мне будет в Нагорном всегда, до скончания моего веку… А ведь можно и по-другому!..
— Как по-другому?…
— Нагорное-то не одно же село на всем белом свете, — сказал Гриханов. — Уеду куда-нибудь, где никто не знает о моем позоре, стану работать, там, глядишь, душа только у меня будет болеть… Мне бы вот о Екатерине разузнать, куда она подалась, Бог ведает!..
— Пришла бы к нам, посоветовалась бы, — пожал в ладони бороду Афанасий Фомич, — а то сорвалась и… ищи ветра в поле.
— А поле-то нынче неспокойное, по амнистии сколько из тюрем нехороших людей отпустили!.. Освободились, конечно, и те, кто по мелочи попал за решетку, по оговору, просто из-за какой-нибудь оплошности, но ведь, как я слыхал, и воры в законе вышли на волю, и бандиты… Встречал я в пути разных… Чтобы Господь не свел на дороге с такими… Им изнасильничать или убить человека все равно что плюнуть… Господи, — вдруг Гриханов стал истово креститься на икону Спаса, помещенную среди других образов святых в углу хаты, — помилуй дочь мою Катерину и не дай ей погибнуть! Помилуй ея, Господи, яко немощей есмь! Посрами, Господи, борющего ея беса. Упование мое осени над главою ея…
— А я такой молитвы никогда даже не слышал, — с сожалением заметил Афанасий Фомич.
— Попади, не дай Бог, в то место, где я бывал, Афанасий Фомич, всему научишься, — с еле заметной усмешкой ответил Егор Иванович, — даже штаны через голову надевать…
— Да ну тебя, — отмахнулся Афанасий Фомич, — скажешь тоже…
Апрель вовсю распахнул свою зеленую душу. Сооруженную лопатами колхозников дамбу местного Днепрогэса наконец прорвало, и вода с лугов, получив вольную, сбежала по Сосне в Дон, а оттуда прямиком в Черное море. И луга начали зеленеть. Афанасий Фомич выкрутил из-под матицы последнюю лампочку.
— Хочешь? — показал ее Егору Ивановичу.
— Тебе не понадобилась, а мне она зачем? — пожал плечами Гриханов. — У тебя хата есть и то лампочка не нужна, а у меня и хаты даже нет… Поглядел я на нее вчера и убедился: легче новую халупу построить, чем эту отремонтировать — все сгнило… Остался только огород, но и он бурьяном зарос. С какой стороны ни повернись, а изгой я… Не хотелось мне нахлебничать, да судьба такая… Нет, сват, подамся я куда-нибудь, например, в город, на стройку… Теперь после войны строят много, руки везде нужны…
Прежде всего Гриханов решил поехать или пешком пойти — около двадцати километров осилить можно, поискать там прибежища, а ничего не будет — дальше там Острогожск, затем Лиски и… Воронеж. Вот там наверняка работа найдется. Город во время войны очень сильно пострадал, наполовину был занят немцами, а точнее мадьярами. Вспомнил их Егор Иванович и всего его встряхнуло. В Нагорном от них мало пострадали, а в других местах… Эсэсовские отряды так не лютовали над мирным населением, как мадьяры. Заподозрив кого-нибудь в связи с партизанами, расстреливали всю семью, не жалея ни стариков, ни детей. И даже рассказы о зверствах этих нелюдей Гриханов волей-неволей воспринимал как обвинение его самого, ведь он был тогда на их стороне.
— Завтра в Алексеевку пойду, — сказал он в обед Афанасию Фомичу и Анисье Никоновне.
— В Алексеевку?… Это хорошо, — кивнул головой Петр Дмитриевич Красильников, старожил Нагорного. Сколько ему было лет, ни сам он, ни соседи не знали, хотя высчитать было совсем не трудно. Петр Дмитриевич с уверенностью говорил, что в школу он пошел, когда ему исполнилось десять лет, а это случилось в 1893 году, стало быть, в 1953 году ему было семьдесят лет. — Учили меня уму-разуму тогда в школе поп Михаил, отчества не помню, Мамонтов и дьякон Дмитрий Олегов… Больше закону Божьему учили… А еще читать, писать и арифметике. — Память у Петра Дмитриевича была очень цепкая, он много знал из жизни родного села и теперь без всякого приглашения ходил по домам знакомых односельчан и рассказывал, рассказывал… Его уважали, всегда радушно встречали, слушали. — Да что ж я про Алексеевку… Жил там когда-то крепостной в одного графа… у Шереметьева, кажется… Звали того крепостного Данилкой… Данила Семенович Бокарев!.. Вот!.. Придумал он из подсолнуха масло выдавливать, и тогда-то построили в Алексеевке маслобойню, или, как теперь кажут, эфирный завод, так что ты, Егор Иванович, иди прямо на этот завод, там рабочие всегда нужны…
— Попробую, — согласился Гриханов, смахивая с лица утиркой капельки пота — на дворе стоял жаркий июнь.
— А не понравится — возвратишься, — продолжал старожил Красильников, — на моей памяти Иванка Черных и Васька Савощенков аж в Сибирь за удачей уезжали и вернулись… Хорошо там, где нас нету, так-то… А ты попытай счастья в Алексеевке, может, тебе повезет…
Целый день Егор Гриханов искал в Алексеевке это «счастье», но его нигде не было. На заводе сказали: места нет, строительства в городе было много но, жаждущие труда его руки: никому оказались не нужны. Уставший и голодный, во второй половине дня он решил пойти на железнодорожный вокзал: там часто бывают автомашины из Красноконска, может, удастся сговориться с каким-нибудь нежадным водителем и добраться до Нагорного. Пешком идти уже не было никаких сил.
Зал ожидания — небольшой, и людей в нем почти нет, места захватывать не нужно было, и Гриханов уселся недалеко от окна, откинулся на высокую деревянную спинку кресла и закрыл глаза. Мимо станции, сильно громыхая, проходили поезда, груженые и порожняки, лишь один раз за это время ушел местный поезд на Харьков, а на Лиски — готовился, об этом можно было судить по пассажирам, которые накапливались в зале. Егор Иванович уже начал было дремать, как его вдруг бесцеремонно растолкали.
— Вставай, — строго приказала женщина в форме железнодорожницы, — ишь рассопелся… Дома спать надо!..
— Да, я… — испуганно произнес Егор Иванович и вскочил на ноги.
— Санитарный инспектор сейчас сюда заглянет, а тут… срач! — покрутила головой женщина.
Но она опоздала. Врач, если можно было его так назвать, уже зашел в зал. Нет, он не стал воротить нос, как это с презрением делала женщина, очевидно, дежурная по станции, он только почему-то поглядел в окно, затем повернул голову и случайно его взгляд упал на Гриханова. Видимо, жалкий вид Егора Ивановича затронул его.
— Поезд ждете? — спросил инспектор.
— Да нет, — пожал плечами Егор Иванович, — просто хотел отдохнуть и нечаянно задремал…
— Нечаянно?…
— Ага.
— Понятно, — бросил инспектор, повернулся, сделал несколько шагов к двери зала, но вдруг остановился и вновь посмотрел на Гриханова. — Алексеевский?…
— Из Нагорного я…
— Ах, из Нагорного!.. Это где?… Да-да вспомнил, за Ильинкой, туда, в сторону Красноконска… Ну-ка, выйдем на свежий воздух…
— Шлепай, шлепай, — толкнула Гриханова в спину женщина. — Раззява из Нагорного!..
На перроне пахло мазутом и углем, как обычно на железнодорожных станциях. Инспектор был по годам или скорее на вид старше Гриханова — худощавый, черноволосый, с небольшими усиками под горбатым носом, одет прилично, старая, но добротная одежда: серый костюм, белая в черную полосочку рубашка, светлый галстук, сдвинутый набок, и на голове соломенная шляпа. Разговорились. Инспектора звали Вениамином Сергеевичем Шапошниковым, работал он в санитарной службе Юго-Восточной железной дороги. Гриханов, сам не зная почему, как-то проникся доверием к незнакомому человеку и, ничего не скрывая, подробно рассказал про себя.
— Хотел в Алексеевке найти работу, но… Даже на маслобойном заводе ничего не нашлось, — с грустью закончил свою биографию Егор Иванович.
— На эфирном заводе, понимаю… Порядочный человек от собственной совести нигде не спрячется, да и не станет он этого делать, — сказал Шапошников, подумал несколько секунд, а потом вдруг почти воскликнул: — Как это нет работы?… В Алексеевке нет места, где бы можно было приложить свой труд?… А железная дорога — шпалы таскать, рельсы укладывать, доделывать то, что не доделали пленные мордатые немцы?… Да, упитанные, с красными мордами, мы тут с голодухи пухли, а их кормили как на убой… Отпустили фрицев, уехали восвояси, а зря… Но ладно, не о них теперь речь, пойдем к инженеру Сычеву Валерию Степановичу, он жаловался мне на нехватку чернорабочих… Ты согласен?
— Даже не спрашивайте, Вениамин Сергеевич!..
— Я тоже так думаю… А ты один? — спросил Шапошников, когда они шли к вагону, где располагался штаб инженера Сычева.
— Жена умерла, а дочь Екатерина, не знаю, говорят, ушла меня разыскивать. … Глупая девчонка!..
— Любящая отца! — поправил Гриханова Вениамин Сергеевич. — У меня две дочки — Юля и Серафима, близнятки… Любят меня, о-о!.. И учатся только на отлично!.. Собираются в Воронежский университет поступать…. Юля — знаток русской литературы!..
Инженер Сычов встретил их с радостью: ему очень нужны были рабочие. Гриханова он принял без раздумья, ведь привел его к нему не кто иной, а сам начальник санитарной службы местного отделения Вениамин Шапошников! Так Егор Иванович и определился с новой работой. Он еще побывал в Нагорном, поблагодарил свата Афанасия Фомича и сваху Анисью Никоновну за гостеприимство, обещал непременно наведывать их по выходным дням, потрепал белобрысые волосы на голове Сашки и ушел. Старики Званцовы даже пожалели об этом — стало скучно и даже как-то неуютно в хате.
— Да и ездил бы из Нагорного в эту Алексеевку, — погладил свою бороду Афанасий Фомич, которая, как заметила Анисья Никоновна, становилась все больше если не белой, но сероватой: появилось много седых волосинок.
— Что ж, он должен вставать ни свет ни заря и бежать за двадцать верст? — сказала она мужу. — Ты в уме своем?…
— Ну, не каждый день, — сердито возразил Афанасий Фомич, — а опосля воскресенья, выходного, стало быть, по понедельникам, а в пятницу вечером — опять домой, к нам, значит.
— Это ему виднее…
— Так и я же про то, а ты все свое, свое, сама с умом меньше, чем у курицы! — еще долго бурчал старик.