Константин заметил: если Званцов был не в настроении или что-то у него не получалось, он ходил по комнате или стоял у окна, бормотал про себя, иной раз даже выражался нецензурно, но чаще просто напевал какую-нибудь мелодию, то, что приходило на ум. И теперь он стоял у раскрытого окна; залетавший сюда ветерок шевелил на его голове русую копну волос и, кажется, так же тихо подпевал Александру.

— На заре ты ее не буди… — негромко выводил Званцов знакомую мелодию — не очень удачно, но твердо, настойчиво, — на заре она сладко так спит…

— А не податься ли тебе, Сашка, солистом в оперу или, может, на эстраду? — несколько насмешливо спросил Константин, оторвавшись от бумаг: он побывал в колхозе, привез интересный материал и теперь, как он говорил, «шрайбал» очередную статью в следующий номер «Сельской газеты». — Все поешь и поешь…

— Я тоже так думала, — засмеялась Оксана, которая, найдя свободную минуту, заглянула к Александру в редакцию.

— Разве?! — удивился Званцов, переводя взгляд с Оксаны на Константина. — Разве я пел?… Мне казалось, я просто думал… Ну, размышлял!..

— Интересно! О чем думалось под песню?!

— А так, обо всем…

— Понятно, что так, а не за деньги, — почесав спину о высокую спинку стула, сказал Константин. — Больно уж песня хорошая!..

— Романс, Костя, на слова русского поэта Афанасия Фета, а музыка оперного певца и композитора Петра Петровича Булахова, — сказал Званцов, отвернулся от окна и сделал шаг к Ларцовичу. — Сошлись два таланта и создали шедевр!..

— Вас тоже двое, — усмехнулась Оксана, — создайте свой шедевр…

— Не дал Бог таланта, — в свою очередь засмеялся Ларцович, а потом серьезно сказал: — Я как-то не видел этот романс в строю шедевров. — И он зевнул. — Булахов… Булахов… Это из прошлого века?

— Если я пою его романс в настоящее время, то композитор вполне современный…. Неважно, когда он музыку сочинил, но если она мне нынче нравится, стало быть, она современная… Я-то сам не из прошлого века, а стою рядом с тобой во время «оттепели»…

— Кстати, кто это придумал: оттепель, оттепель? А сосульки с крыши не капают — пекло под тридцать градусов!..

— Не придумал, а написал такую повесть Илья Эренбург…

— О чем она?…

— Стыдно, Костя, не следишь за новинками в литературе…

— За всем, Сашка, не угонишься… Расскажи, может, заинтересуюсь!

— Повесть большая, всю не перескажешь. — Званцов задумался, подтянул к себе стул, уселся напротив Ларцовича. — В повести обычное явление: в клубе одного города идет читательская конференция по роману местного молодого писателя… Участники конференции хвалят дебютанта: трудовые будни отражены точно и ярко. Герои книги — воистину герои нашего времени. Тут и любовь, и разлука, и измена, ну, все, как в нашей бренной жизни. Спорят инженеры завода Дмитрий Коротеев, Григорий Савченко, учительница Елена Журавлева, ее муж, директор завода, который в разгар «дела врачей» вдруг брякнул: «Чересчур доверять им нельзя, это бесспорно», что вызвало гнев у его жены Лены, которая считает его бездушным человеком.

— Она права! — твердо сказал Ларцович. — Муж ее — негодяй!..

— Не буду спорить, — согласно кивнул головой Званцов. — В этом выражена и позиция автора повести… Выбор между правдой и ложью, умение отличить одно от другого — к этому призывает всех без исключения героев повести наше время — время «оттепели». «Оттепель» — не только в общественном климате (возвращается после семнадцати лет заключения отчим Коротеева; открыто обсуждаются отношения с Западом, возможности встреч с иностранцами; на собрании всегда находятся смельчаки, готовые перечить начальству, мнению большинства). Это и «оттепель» всего личного, которое так долго принято было таить от людей, не выпускать за дверь своего дома. От этого, как от печки, жизнь предлагает нам танцевать. …Но у меня на примете и другая печка есть! — прищурился Александр и кивнул Константину.

— Говори, может, я соглашусь с тобой! Да, да, возьму с тебя пример, — засмеялся Ларцович, и Званцов в недоумении пожал плечами. — Знаешь, как редактор газеты хвалил твою статью — закачаешься!..

— Да ничего там такого!.. Просто я вдруг увидел желтое поле, думал, новую сельхозкультуру выращивают… Оказывается, так заросло поле обыкновенным сорняком — сурепкой!.. А я ехал похвалить этого председателя колхоза… И если б не эта сурепка, похвалил бы, нимб славы над его головой зажег бы… Получается, что такой высокой кукурузы нарезали лишь несколько снопов, на том месте, где повозка с навозом поломалась. … Да!.. На этом пятачке кукуруза до неба вымахала, но подсчитали не на пятачке, а на всех ста гектарах… Какой урожай!.. Пора Героя Социалистическою Труда председателю колхоза давать… И дали бы!.. Но я помешал, за это мне и врезали, а редактор перестраховался и гонорар мне почти до пуля сократил… Как тебе?…

— А ты что, только на свет народился? Не знаешь?… Святая простота!.. Все норовят… Константин обернулся, посмотрел на дверь — не стоит ли кто за ней и приглушенным голосом повторил: — Все норовят под Никиту подмаститься… А он сулит: будет вам и белка, будет и свисток… Как школьник зазубрил!.. Гагарин полетел — полетят, мол, и другие!.. А кроме белки и свист ка он знает еще что-нибудь?

— Не знаю, ответил Званцов. — Толстого вряд ли читал…

— Какого Толстого?

— Толстой один!.. — Званцов засмеялся и снисходительно посмотрел на Ларцовича. И вдруг; встав в позу, стал читать наизусть:

— Тоже Толстой написал, только Константин, а еще есть и Алексей, роман «Петр Первый» помнишь? — напомнил Александр.

— «Хождение по мукам» тоже…..

— А про белку и свисток в стихотворении «Старик» написал русский поэт Алексей Николаевич Плещеев.

— Второстепенный стихотворец!..

— Э, не говори — второстепенный! Каждому времени свое семя!.. Одно его стихотворение в девятнадцатом столетии сравнивали с французской «Марсельезой».

— Какое?! навострил уши Константин. — Я не слыхал!.. Поройся в памяти, она у тебя помоложе моей, да у меня она, как сито, ничего не остается, шлепнул он себя по лбу. — К тому же с Плещеевым я как-то… мало дружил, засмеялся он. И настойчиво попросил: — Вспомни, а!..

— Когда-то назубок знал, а теперь… Ну, хорошо, дай сосредоточиться! И Александр принялся вышагивать по комнате, думая, вспоминая… вспоминая… «Так, так!.. Первая строка… Вперед! Без страха и сомненья…» Остановился, встал в позу, как школьник перед учителем, и начал декламировать:

— Не стану все читать, стихотворение большое, но вот эти строчки послушай:

Закончив читать, он вынул из кармана платок и вытер им пот на лбу и щеках:

— Русская поэзия — загадочная, — сказал он, подумал и добавил: — Как народ, создающий ее, как вся земля русская…

Прослушав стихи, Константин лишь громко рассмеялся.

— Этим строфам до «Марсельезы» как мне, грешному, до рая, — сказал он, вытирая ладонью смеющийся рот. — И вообще, о революционности русской поэзии говорить не пристало… То ли я читал, то ли слышал, что Фридрих Энгельс, а это и мысль и голос того же Карла Маркса, на желание Герцена опубликовать в своем «Колоколе» Манифест Коммунистической партии отреагировал знаешь как?

— Как?

— Назвал его литературным курьезом, вот как!.. Да и Маркс лично писал о том, что омоложение Европы возможно лишь при помощи кнута и обязательно калмыкской крови, «о чем столь серьезно пророчествует полуроссиянин, но зато полный московит Герцен»…Так вот они ценили Россию!.. Крымскую войну основоположники считали войной цивилизованных наций против варварской России… Они даже доказывали целесообразность похода европейских союзников на Москву, который позволил бы избежать ошибок Наполеона… Уж не подсказали ли они Гитлеру?

— Подсказали! — воскликнул Званцов и уточнил: — Подсказали, как глотать ад, чтобы избежать публичного наказания за преступления перед человечеством… Так было испокон веков, так и впредь будет…

— Ну, это бабка надвое сказала, — усомнился Константин, — при соотношении нынешних сил…

— Какие силы ты имеешь в виду? — у Званцова нервно дернулась скула. — Наша сила в народе, а не… а не в атомной даже бомбе!.. Если б это было не так, то на политической карте мира давно было бы стерто само название «Россия», а оно есть, да еще как звучит! Хрущев и иные правители пройдут и растворятся в небытии, как тени, а русский человек останется… Останется! Был такой граф Бенкендорф…

— Сатрап царский! — ехидная усмешка искривила губы Константина. — Выполнял все его указания, инструкции!

— Да, как-то граф Александр Христофорович спросил у царя про инструкцию, на что Николай Первый вручил ему платок и сказал: «Вот тебе все инструкции. Чем более отрешь слез этим платком, тем вернее будешь служить моим целям!» Кстати, граф жужжащую молодежь от двадцати пяти до тридцати пяти лет презрительно называл дворянчиками и, более того, гангренозной средой… Ныне эта среда, правда, не из дворянчиков, а из простонародья, которому власть дала образование и привила общечеловеческую культуру. Гангренозная среда была и всегда будет… Молодежь всегда чем-то недовольна… Вспомни Федора Михайловича Достоевского. В одном из выпусков «Дневника писателя» он с гениальной прозорливостью предвидит все последствия подобной деятельности интеллигенции, этих дворянчиков: «Безбожный анархизм близок, наши дети увидят его… Интернационал распорядился, чтобы еврейская революция началась в России… Она и начинается, ибо нет у нас против нее надежного отпора — ни в управлении, ни в обществе. Бунт начнется с атеизма и грабежа всех богатств, начнут разлагать религию, разрушать храмы и превращать их в казармы, в стойла, зальют мир кровью и потом сами испугаются». Скажи, в чем Достоевский был не прав? Молодежь надо знать и направлять ее в правильное русло. Тот же Бенкендорф писал царю, что Пушкин — хороший поэт, но и шалопай изрядный, и его следует переубедить…

— Знаем, как переубеждали!.. Бенкендорф не понимал, что нужно Пушкину лично, так утверждает наш известный литературовед Натан Яковлевич Эйдельман, специалист по тому времени, — но четко и ясно понимал, что нужно высшей власти. Поэтому генерал писал поэту вежливые письма, после которых Пушкину не хотелось жить и дышать.

— И как откликался на это внимание Бенкендорфа поэт? Вот несколько слов Пушкина графу: «Будучи единственным судьей и хранителем моей чести и чести моей жены и не требуя вследствие этого ни правосудия, ни мщения, я не могу и не хочу представлять кому бы то ни было доказательства того, что утверждаю. Во всяком случае надеюсь, граф, что это письмо служит доказательством уважения и доверия, которые я к вам питаю. С этими чувствами имею честь быть, граф, ваш нижайший и покорнейший слуга Александр Пушкин». А Эйдельман, советский литературовед, по-другому высказывать свои суждения о царском времени просто не мог. А если бы высказал, не напечатали бы… Но не об этом думал я, стоя у окна…

— О чем же, если не секрет? — хитро прищурился Константин.

— Да стоит ли…

— Стоит, стоит!.. Давай, вываливай, что накопил, я с интересом послушаю…

— Специально не накапливаю, само приходит… Да-да, раз — и звоночек в дверь. Открываю, а там новость стоит, правда, в старом тряпье, но давно известная… Мне порой до глубины души обидно, когда говорят, что кто-то кормит Россию, что русский мужик — иждивенец и еще вдобавок пьяница и лодырь… Даже эстонцы и те заикаются, что кормят всю Россию, хотя той Эстонии, со всем, что там растет и живет, не хватило бы и на ужин народонаселению России, не говорю уж про Советский Союз! … Да вот, пожалуйста! — Званцов подошел к своему столу, выдвинул ящик, достал бумаги, полистал. — Вот последние данные… Грузия произвела товаров — промышленных и продовольственных на душу населения на 10 600 долларов. А из государственной казны на ту же душу получила дополнительно на 41 900 долларов — в четыре раза больше, чем произвела! Каждый армянин дополнительно получил 20 тысяч долларов, литовец — 13 тысяч, латыш — 10 400, узбек — 10 800 и так дальше по нисходящей; даже каждый украинец дополнительно получил 900 долларов. Это на земле, где, как писал поэт Константин Толстой:

Да, и только россиянин дал сверх произведенной продукции на 5700 долларов и белорус — на 3600 долларов. Почему эти две республики должны нести на своих плечах тяготы остальных республик?

— Так захотелось Ленину и Сталину, — горячо подхватил Ларцович.

— Несправедливо это, — кивнул в знак согласия Званцов. — Да ладно, помалкивали бы уж, что они кормят русских!.. И смешно, и горько… Поверни карту, чтобы Камчатка оказалась вверху, а не справа… Камчатка — как развевающиеся волосы, а внизу, вокруг России, союзные республики, как малые дети…

— Подрастут — разбегутся, — усмехнулся Константин.

— Еще неизвестно, кому будет хуже, — серьезно ответил ему Званцов и, подумав, добавил: — Жизнь расставит всех по своим местам…

— Правильно, — вздохнул Константин, — литвина поставит на литвинское…

— Как советского на советское… Литвин — не национальность, а принадлежность к стране — к Великому Княжеству Литовскому, сиречь к Речи Посполитой, ибо ВКЛ была составной частью Польши… Мы тоже все советские, ибо страна наша — Советский Союз…

…Дружная капель отстучала с крыш свою азбуку Морзе о приходе весны, настоящей оттепели, а первый советский спутник открыл новую космическую эру человечества. 12 апреля 1961 года сбылась самая фантастическая и дерзкая мечта человечества — полет в космос. Старший лейтенант Юрий Гагарин на корабле «Восток-1» облетел Землю на высоте 302 километра со скоростью около 28 тысяч километров в час. Он был первым, кто увидел, что Земля и в самом деле круглая, голубая и очень красивая.

Полет Гагарина длился всего 108 минут, но шли мы к нему более двух тысяч лет! Своим полетом в космос Гагарин предопределил будущее не одною поколения землян. Перед людьми открылась дорога за пределы того, что принадлежит Земле. Дорога в новый мир. И теперь это уже навсегда. Как сказал американский астронавт Нейл Армстронг, ступивший первым на Луну, земляне будут в космосе, входя через ту дверь, которую открыл Гaгарин.

Вслед за Гагариным поднялся в неведомую синеву Титов, полетели другие смелые ребята, прыгнул, именно только прыгнул в космос, а не облетел земной шар, американский астронавт Шепард. Наконец заговорили о женщине-космонавте. Тут-то и прозвучали слова Хрущева: «…будет вам и белка, будет и свисток». Стало понятно: готовится в космос советская женщина. Кто она будет? Неважно кто, лишь бы советская! Немыслимое звездное соревнование и на старте русский человек!

И не только о космосе вспомнили, уверенно сказал Званцов, — теперь особенно Хрущев разозлился па церковь, па религию вообще, готов все храмы под одну гребенку… Он махнул рукой. И в разгар этою Юрий Алексеевич Гагарин в числе первых предложил восстановить разрушенный в 1931 году большевиками храм Христа Спасителя. И прозвучало это, ты послушай, не где-нибудь, а на заседании пленума Центральною Комитета партии… А мотив у Гагарина был очень простой: нельзя говорить о патриотизме, не зная своих корней… Храм Христа Спасителя возведен в честь победы над Наполеоном! … Знаешь, какая реакция была у членов ЦК? Потрясающая!.. Бурные аплодисменты! В Президиуме, конечно, были серьезно напуганы, но ничего — поморщились, а против Юрия Алексеевича слова сказать не посмели.

— Но о мировой социалистической революции как начали бредить в 1917 году, так до сегодняшнего дня и бредят, — с возмущением вставил свое слово в беседу' Константин. — А пора бы угомониться…

— Да и я считаю, что, вопреки марксистско-ленинской теоретической мысли, население нашего голубого шарика еще не созрело для всемирной социалистической революции, — в свою очередь категорически заявил Александр. — Но народы так называемых успешных, высокоразвитых капиталистических государств пусть станут на колени и поклонятся Великой Октябрьской революции, в том числе народу нашему, ибо благополучие их, если они так считают, целиком и полностью зависит от того, что принесла с собой эта революция… Зажиточный класс и руководители этих государств, боясь коренных социальных перемен, делали и делают все, чтобы таких изменений в их обществах не произошло, кидают обглоданные косточки своему пролетариату — пусть не скулит… Но свой карман ближе!.. Мы, я имею в виду советский народ, пожертвовали своими традициями, своим веками сложившимся укладом, кровь в Гражданскую пролили, чтобы им жилось лучше, чем, может быть, нам…

— Не может быть, а да!.. Посмотри, как живут на Западе! — сказал Константин. — Только одно меня смущает: ведь и на Западе пережили такую же войну, как и мы, такую же разруху и лишения, но там процветает свобода, там люди не страдают на старости лет, даже могут по всему миру путешествовать… Есть за что!.. А у нас?… Тридцать долларов дают советскому человеку, если он отправляется за границу!.. «Стыдобище!» — написала по этому поводу в газете наша известная певица… Читал?…

— Да, читал… Но далеко не все, не все так говорят и пишут, как она!.. И так живут за бугром, как ты рисуешь…

— Большинство!.. Кто работает — все!..

— А безработные? — И вдруг Александр, к удивлению Константина, запел: — Мы жертвою пали в борьбе роковой! — Затем умолк и серьезно продолжил: — Но будущее, Костя, за нами… За поколением, которое придет…

— Которое придет!.. А я хочу сегодня, сейчас, сию минуту жить по-человечески, — возроптал Константин. — Я родился, чтобы уже теперь жить иа свете в свое удовольствие… Да-да, уже сегодня, а не тогда, когда сгниют мои кости!.. Так дай мне эти условия!.. И я трижды позабочусь о том, чтобы грядущее поколение, о котором ты говоришь, не прозябало в нищете…

Оксана присутствовала при этом разговоре, и лицо ее оживало, когда она слышала, что говорил Константин, а когда высказывал свои мысли Александр, она почему-то мрачнела, кривила губы, дергала головой. Видеть это Александру было неприятно, но он деликатно молчал, считая, что объясняет и отстаивает свою точку зрения неубедительно. И вдруг он мельком взглянул на Оксану и сказал:

— А певица… Той певице мало было тридцати долларов, она летела в Рио-де-Жанейро… Тяпку бы ей в руки и, как наших баб, на делянку сахарной свеклы в иоле, да еще в жару несносную… «Стой, ямщик, жара несносная, — вдруг озорно повысил он голос, — дальше ехать не могу, вишь, пора-то сенокосная, вся деревня на лугу…» Николай Алексеевич Некрасов!.. Вот тебе и Рио-де-Жанейро с Иисусом Христом на скале… Кроме тропической Бразилии есть еще, — вздохнул он, — и Брайтон-Бич в Нью-Йорке, магнит, притягивающий нашу обиженную властью за никчемность таланта так называемую творческую интеллигенцию; оттуда, как из подворотни, безопасно тявкать на землю, которая изначально дала кусок хлеба, а потом и… всю жизнь… Это не для меня — трудно порой, но мои корни глубоко в этой земле, как тяжелый якорь корабля у пристани. — Он крутнул головой и кинул косой взгляд на Оксану, но она будто не заметила — опустив голову, только загадочно улыбалась.

Александр умолк и с серьезным видом стал складывать на столе книги в стопку.

— Кстати, — заметил Константин, — я вижу у тебя на столе школьные учебники. Давно хотел спросить: зачем они тебе?… Или ты снова с первого класса хочешь жизнь свою начать?…

— Век живи, век учись! — сказал задумчиво Александр. — Само слово, сказанное тобой, — «зачем» — меня коробит, Костя, — вдруг оживился Александр и взял в руки книжку. — Вот учебник русского языка, синтаксис для шестого и седьмого классов, вот учебник русского языка, морфология для седьмого и восьмого классов, и даже для третьего есть! — Он потряс книгами в воздухе. — Это же неисчерпаемый источник опыта… Это же кладезь разума!.. Раскрывай и учись, как надо выражать свою мысль… Вот, слушай: «Уже не раз доходили до меня слухи о Яшке Турке как о лучшем певце в околотке…» — Тургенев!.. Или: «На небе начинало сереть, и по воде заклубился легкий парок…» — Лесков!.. Или: «Что припасешь, то и на стол понесешь» — народная пословица!.. Или: «Сухой горячий ветер нес раскаленный воздух…» — Шолохов!.. Мало? Могу еще: «Топор звучал глуше и глуше, сочные белые щепки летели на росистую траву и легкий треск послышался из-за ударов…» — Лев Толстой!.. «Выткался на озере алый цвет зари. Есенин!.. А вот наш несказанно любимый Пушкин.: «И кудри их белы, как утренний снег, над славой главою кургана!..» Для журналиста это — богатство, такая подсказка!.. Бери и пользуйся… Вот почему я не расстаюсь со школьными учебниками…

— Заглядываю иногда в них и я, — засмеялся Константин и насмешливо, даже с долей издевательства в голосе, принялся декларировать:

— Гениальная посредственность — Михаил Исаковский?

— Кстати, достаточно одной «Катюши», написанной им, чтобы стать любимцем народа! — вступил в спор Александр. — А у него, — махнул рукой, — сколько таких «Катюш»!..

— А чем хуже это?… — побледневший Константин вдруг прервал Александра и стал читать новые стихи:

— Купала, между прочим!.. И в букварях имеется!

— А разве я умаляю Купалу?… Прекрасный белорусский поэт!.. Наш, как ты сказал, между прочим!..

— Ну уж давай… до конца! — потребовал Константин, видя, как Званцов повертел в руках листок тоже с рукописными стихотворными строчками. — Вижу в твоих руках стихи… Твои? Прочти, если внутренняя цензура позволяет…

— А что цензура!.. Обычные стихи… Граф Бенкендорф не требуется…

— Так прочти!..

— Если хочешь… Но это так, — поморщился Александр, — от нечего делать…

— Слушаю! — плотнее уселся Константин и облокотился о стол.

Александр пожал плечами, посмотрел на листок, неслышно шепча губами. Внимательно поглядел сначала на Константина, потом на Оксану которая подняла голову и широко открыта глаза, и начал читать:

— Молодец! — похвалила Оксана. — Дай сюда…

Взволнованный Александр подал ей листок.

— Понимаю, стихи с подтекстом и стрелы направлены в мою сторону, — с явным разочарованием сказал Константин, глубоко вздохнул, как-то странно улыбнулся и кивнул в сторону Александра: — Но я имею крепкие щиты от твоих стрел — свои убеждения… А вообще-то хорошо, что вспомнили мы про учебу, не напрасно, значит, учителя на нас время тратили…

— Не напрасно, — согласился Александр.

— Но не все чтят своих учителей…

— Не все, — согласился Александр, — о таких еще Салтыков-Щедрин писал… Он их гулящими людьми назвал… Они из собственной кожи, как змеи, вылазили, чтобы «заслужить повышение в европейцы»… Раньше западные страны застилали им глаза, а ныне — доллары!..

— Нечего таких за доллары корить, — возразил Константин. — Кто виноват в том, что доллар весомее рубля?… Если дома не можем создать условия для… для нормального благополучия…

— А кто мешает?… Создавай это благополучие здесь, — прервал Константина Александр, — недовольные, то есть «гулящие», всегда были и будут. Сегодня, а не сто лет назад, о которых говорит писатель-сатирик, а теперь… Между прочим, это и к тебе относится, — усмехнулся Александр. — Ты — журналист, работник, нет, боец идеологического фронта, воспитатель, тебе и карты в руки… Хотя, — после продолжительной паузы вспомнил Александр, — ликвидировать эксплуататоров можно за одну ночь, а на воспитание нового человека и нескольких тысяч лет не хватит… В Древнем Египте в 1200 году до нашей эры произошло крупное восстание рабов. И возглавил его раб Ирсу. Простолюдины стали собственниками. Тот, кто не имел даже своей упряжки, стал владельцем стада, тот, кто не мог найти себе быков для вспашки, стал собственником большого количества скота, кто не имел своего зерна, стал владельцем амбаров, кто брал в долг зерно, теперь сам дает его. Даже рабыни украсили себя драгоценностями. И сам вчерашний раб Ирсу, руководитель восстания, стал фараоном. Вместо того, чтобы воспитать рабов, он забыл о том, что такое богатый человек и что такое бедняк, тем более раб. А тут пятьдесят лет Советской власти едва исполнилось…

— Тогда нечего было и революцию начинать! — резко бросил Константин.

— Ты что, меня упрекаешь за это? — удивился Александр. — Скажи Владимиру Ильичу… Или лучше даже… Марксу! Ага!.. Знаешь, Костя, родину, как и мать, не выбирают.

— А если мать по затылку, по затылку…

— Не заслуживай, слушайся ее, она к плохому не позовет… А вообще, Константин, правильно говорят: материнские побои не больны… Я даже иногда думаю: почему мама меня в детстве за как следует хоть раз не отшлепала?… Так вот!..

— За что конкретно?…

— Да мало ли мы в детстве шалили!.. Может, у тебя было все иначе?… Или ты сызмальства святой и непорочный?

— Ты что!.. Разве я… Я этого не утверждаю.