После армии Александр Званцов работал сотрудником в газете большого формата, да и материалы она публиковала на сельскую тему, а не на военную. В 1954 году вся страна слушала радиоточки, имеющиеся на столбах почти всех деревень. Из радиоточек лился звонкий, чистый и красивый голос Марии Мордасовой:

В 1963 году в стране было собрано зерна меньше, чем в предвоенном 1940 году Стали покупать зерно в других странах, мешки с мукой пошли из США, из Канады, Россия всегда была житницей если не всего мира, то европейских стран, а тут на тебе — едет Хрущев на отдых в Сочи и в поезде подсчитывает, сколько зерна поступит в закрома Родины в этом году. И не может свести концы с концами: никак не получается по тонне зерна на душу человека, а без этого какое уж тут строительство коммунизма, не помереть хоть бы с голоду! И па февральско-марговском пленуме ЦК КПСС решают: в ближайшие годы резко увеличить производство зерна, для этого освоить новые земли в Казахстане, где, по словам Хрущева, «курица дает больше дохода, чем лошадь», в Сибири, на Урале, в Поволжье. Даешь тринадцать миллионов гектаров! Каждый вечер Александр по долгу службы, как корреспондент, — на вокзале, где под музыку с шумом, смехом и песнями юноши и девушки заполняют зеленые пассажирские вагоны. Звонок, и поезд едет в романтическую даль. В Кремле Никита Сергеевич под дружные аплодисменты, переходящие в овации, говорит, подняв руку вверх: «Тринадцать тысяч гектаров — хорошо, а тридцать три тысячи — еще лучше…»

А Мордасова поет, продолжая звать молодежь в неведомые края, золотые от полновесного пшеничного зерна:

Охваченный всеобщим энтузиазмом, талантливый уральский композитор Евгений Родыгин и напишет песню «Едут новоселы», которую подхватит вся молодежь страны:

А в Казахстане земля давно ничего не рождала, соскучилась. И ответила людям на добро добром: преподнесла им сто двадцать пять миллионов тонн зерна — заполняйте закрома, запасайтесь! Однако после праздников всегда наступает похмелье.

Бездорожье — главная головная боль. Зерно есть, но как его доставить туда, где ждут с нетерпением? И золото ссыпают вдоль дорог под наступающую зиму с морозами и метелями. Подсчитали на бумаге, да забыли про овраги, а по ним скакать: высоки затраты на переброску техники. горючего, стройматериалов, отсутствуют складские емкости, плохая организация приехавших на освоение целины сотен тысяч в основном молодых, романтических настроенных людей. Выбросили из виду, проигнорировали природные условия целинных земель, а это зоны рискованного земледелия, где нередки засуха и пыльные смерчи. Съездил Званцов по заданию редакции на целину, чтобы привести материал о том, как там трудятся земляки, как они сражаются за хлеб. Приехал, посмотрел, изучил и опустились руки. Первый урожай зерна пропал на полях, сгнил вдоль дорог, где его ссыпали. Уже на второй год целинная земля сказала: хватит, я устала, дам вам по девять центнеров с гектара и что хотите с ними, то и делайте. После распашки земель образовался пыльный котел. Неглупые люди жили на этих просторах, иначе они давно бы вспахали степи, превратили бы их в плодоносящие нивы и сады, но не сделали этого, не смогли, — экология не позволила. Организуя целинную эпопею, не подумали об агротехнике, о природных условиях, а государственных денег не жаль. А стоило бы им перед началом этой авантюры прочитать книгу знаменитого русского ученого, основоположника науки о почвоведении Василия Васильевича Докучаева «Наши степи прежде и теперь», изданную еще в 1893 году. Так нет же, мы сами с усами! «Сбрейте теперь усы», — хотел дописать в статье Званцов, но в редакции сказали: не нужно этого делать, и вообще, не стоит публиковать такой материал — от греха подальше.

Иногда Александр встречал на улице города полковника Костюковского, здоровался с ним уже не как с начальником, а просто как с хорошим знакомым.

— Жаль, жаль, — тряс тот головой под форменной фуражкой, сравнимой по своему периметру с небольшим зонтиком, и крепко жал руку Званцову. — Скорый на перо журналист и мне очень нужен!.. Да, иной может накропать за один присест десять страниц убористого шрифта, а толку нет… Но ты, Александр, вот такой… Могу хвалить: ты теперь не у меня пропитание добываешь… А какой бы офицер был!.. Даже погоны младшего лейтенанта выглядели бы золотыми эполетами на твоих молодых плечах!.. Ух, князь Болконский!.. Зря не захотел связать свою судьбу с армией, хотя журналист и в войсках, и среди агрономов — все равно журналист… Ну да ладно, я иногда читаю статьи и репортажи с полей, читаю и жду. Знаешь, чего жду?

— Нет, товарищ полковник, не знаю, подскажите! Александр почувствовал, что от похвалы полковника краснеет до самых ушей.

— Да и я не знаю, — хохотнул Костюковский, а потом серьезно сказал: — Слог у тебя не хуже, чем у Белоновича, вот что я имел в виду… Сядь как-нибудь и нарисуй повестушку, небольшую, хоть про солдата, — поможем протолкнуть в печать… А у тебя может получиться!..

— Спасибо…

— Ты сначала напиши, спасибо я потом скажу, — засмеялся полковник и, взяв за козырек, поправил на голове фуражку. — Ну, пока, а то приходи, похлопочу, чтобы эполеты тебе выдали. — И снова, уходя, рассмеялся, повторяя: — Князь Болконский!..

В редакции Александр встретил напарника, тоже сотрудника, Константина Ларцовича. Рабочие столы их находились в одной небольшой комнате.

— Санька, ты какой-то возбужденный, что случилось? — спросил озабоченный Константин, оторвав глаза от наполовину исписанного листа бумаги.

— А ничего, — крутнул головой Званцов, — просто… просто встретил на улице знакомого… Все равно спросишь, кого, так вот — полковника Костюковского, редактора, я тебе про него рассказывал…

— A-а, помню… Полковник!.. Шишка!..

— Хороший человек! — резко оборвал его Александр.

— Нс всегда хороший человек выполняет хорошие поручения…

— Ну, ты уж загнул, Костя!..

— Тебе кажется… Знаешь, с кем я сегодня с утра работал в архиве? — вдруг задал Константин вопрос и как-то странно, загадочно посмотрел на Званцова. — Сроду не догадаешься…

— Зачем мне гадать, когда ты сам скажешь, — усмехнулся Александр.

— С Клубовым Семеном Ивановичем! — торжественно сказал Ларцович и даже встал, словно здесь была эта важная личность и перед ней обязательно нужно было встать и почтительно стоять. — Вот так, — кивнул он озадаченному Званцову. — Клубов — бывший партизан, более того, он возглавлял подпольный обком партии, и нынешний партийный руководитель — тоже бывший партизанский вожак, выдвиженец Клубова, а сам он до недавнего времени занимал важные посты. Знаешь, что он сказал, копаясь в архивной пыли? — загадочно спросил Константин.

— Нет, мне он ничего не говорил, я с ним не знаком…

— Он сказал, — Константин оглянулся на дверь, молча шагнул к ней и крепче потянул к себе; дверь, словно простонав от боли, взвизгнула. — Он сказал, — почти шепотом повторил Ларцович, — что нет никакой советской власти!.. Да!.. А есть слово, сказанное его выдвиженцем, слово — это и есть власть… И так сверху донизу, — это Константин добавил уже от себя.

— А может, Клубов от обиды сказал это? — ответил Александр. — Его отстранили от должности…

— От корыта, — ехидно поправил друга Константин.

На это Александр не отреагировал и продолжил свою фразу:

— Его отстранили от должности, вот он и изливает свое недовольство…

— Есть в этом доля правды, Клубов — человек, а человеку… по Марксу, ничто человеческое не чуждо, — вздохнул Ларцович, усаживаясь за свой стол. — Но есть правда и в его словах… В стране какое-то двоевластие, как после февраля семнадцатого года… Советская — понятно, а при чем тут партийная? Тот же Клубов — коммунист, он знает устав, но, оказывается, ему этого мало, нужна еще власть над ним… А теперь еще эту власть разделили на городскую и сельскую…

— Так что Клубов в архивах ищет? — задал вопрос Александр скорее из-за того, чтобы прервать неприятный для него разговор о власти.

— Этого он мне не докладывал, — недовольно пробормотал Константин и через небольшую паузу добавил: — Может, решил порадовать читателей мемуарами о жизни в партизанских землянках… Только… только я видел большой список с фамилиями и именами партизан… Не поверишь, все в отрядах с сорок четвертого года!.. А где до этого были? У батьки на печи грелись? Но грянули за рекой пушки, началась операция «Багратион», и они побежали в леса партизанить!..

— Ты увидел один список, но там есть и другие, — сказал недовольный Александр, — мой отчим, кстати, в партизанском отряде был с сорок первого года… Так что, Костя, не надо всех народных мстителей одной краской мазать… Я тебе назову сотни достойных…

— Ты сказал «отчим», а родной отец? — поднял голову Ларцович.

— B Волге…

— То есть?…

— Не купается!.. Раненого перевозили на другой берег, но обстреляли немцы… Волга — могила отца моего, ясно?…

— Прости, не знал…

Несколько минут они молча копались в записных блокнотах, думая каждый о своем. Слышно было, как сопел Ларцович, шелестел бумагами. Наконец он отодвинул от себя исписанные листы, поднял голову и посмотрел на Александра.

— Мне редактор велел поехать в колхоз «Авангард» к Горшенину Степану Филипповичу… Там намечается что-то торжественное, — глухим голосом сказал Константин, — а мне нужно остаться дома, дел позарез… отложить никак нельзя… Выручишь?…

— Если редактор не будет против, поеду…

— Я поговорю с ним…

— Хорошо…

Оксана сегодня была особенно красива; серые глаза горели, щеки румянились, с губ не сходила улыбка. Увидев ее такой, Александр сам заулыбался, не зная, почему и отчего, и пожал плечами: ей весело, стало быть, так пусть и будет. Но Оксана не позволила ему гадать.

— Мой отец приехал, — сказала она и добавила: — Сегодня утром, поездом из Харькова… Вечером, — шепнула она, — приходи к нам, я тебя познакомлю…

— Приду, но…

— Что — но?…

— Страшно…

— Не укусит, — засмеялась Оксана, — а если чокнешься с ним чарками — закадычным другом будешь на всю жизнь…

— Любитель выпить?

— Не то слово!.. Приходи, увидишь сам…

Отец Оксаны Маркел Васильевич Столенко — потомственный шахтер из-под Краснодона. Непревзойденный матерщинник, на короткой ноге с богом вина Вакхом, большую часть жизни он проработал сменным мастером в шахте. Еще довоенный орденоносец (как говорили тогда — стахановец), он знал Алексея Стаханова лично, но хромал по части грамотности и потому выше сменного мастера в шахте не поднялся.

Александр полагал, что увидит этакого богатыря с бицепсами, мордатого силача. Столько лет под землей уголь добывать — хилый долго не протянет. Каково же было удивление, когда перед Александром предстал сухонький старичок невысокого роста, щуплый, с короткими седыми волосами. Но, видимо, человек он был веселого нрава, ибо Александра встретил ласково и с улыбкой, как давно и хорошо знакомого.

— Сашка, да? — шлепнул он ладонью по стулу рядом с собой. — Садись, ногах правды нет… Мне про тебя Оксанка пару слов брякнула, ну и достаточно… Главное, чтобы ты меня мог поддержать!..

— Как?! — удивился Александр.

— Как, как… налил рюмку и в рот… вот так…

— А-а!.. Это пожалуйста. — Званцов уже знал от Оксаны, что отец ее — любитель спиртного, поэтому старался в общении с шахтером не промахнуться, выдавая себя тоже за поклонника сорокаградусной.

— Ты знаешь, — по-простому обратился к нему Маркел, — сколько мной уничтожено этого зелья?… Ваш город можно затопить — выше крыш!.. Ага!..

— Имей в виду, Званцов, отец правую руку только недавно помыл, — вдруг заявил Александру старшина Столенко. — С довоенной поры не мыл: как поздоровался с товарищем Сталиным, так и держал ее в кармане.

Гости и сам Маркел дружно рассмеялись — шутка старшины удалась.

— Да, — кивнул Маркел Александру, — Виссарионович жал мне руку… Еще до войны!.. Тогда Стаханова в Москву вызывали и нас, кому ордена наметили дать. Стоим в таком зале, плюнуть нельзя, даже чихнуть страшно… Дрожим, в шахте не дрожали, а тут как в ознобе… Слышу голоса, крутом шепот; «Сталин, Сталин…» И входит он, помню, в сапогах, голенища блестят, а сам маленький, рыжий, рябой… вождь!.. По картинкам и по усам я прикинул, что это он, Сталин… Иосиф Виссарионович… Но ничего, заговорил, сначала со Стахановым, потом с нами, мелюзгой, но руку пожал мне, мягко, вяло как-то, но пожал, вот Виталька и шутит всегда… Орден Трудового Красного Знамени вручил мне… Как и все, я что-то говорил, нес что-то несъедобное, но там сошло… Так что я не зря выпиваю…

— Он все замывает, — хохотал старшина Столенко, и никак не замоет…

— Смейся, смейся, а кто тебе руку пожал и когда? — обиженно спросил отец.

— А мне… подполковник Перебийнос!.. Не обижайся, батя, я же любя…

Крепко в тот вечер посидели за столом. Кто-то затянул песню, Маркел погрозил ему вилкой, на которую был нанизан кружок малосольного огурца.

— Давай мою песню!..

«Оксана! Оксана!..» — послышались голоса. Та отказывалась, крутила головой. Отец повернулся к Александру.

— Думаешь, почему она отнекивается?… Не умеет петь мои песни, свои — да, про любовь там и всякую ерунду а мою песню — ни в зуб ногой!..

И вдруг кто-то запел:

— Вот! воскликнул Маркел и, забыв про Александра, присоединился к поющим. Голос у него был дребезжащий, некрасивый, но за пьяным столом все певцы первосортные.

Уже после застолья Маркел Васильевич вдруг вспомнил об Александре, толкнул его в бок и сказал:

— В эвакуации был, а то бы в Краснодоне с немцами, — потряс он кулаками. — Кошевой, конечно, пацан против меня…

Позже Оксана сказала, что Маркел Васильевич решил продать свой дом и переехать к сыну. «Чтобы иметь другом такого тестя, надо учиться пить водку», — подумал Александр.

Отодвинув в сторону пшеницу, королевой полей стала кукуруза, особенно после поездки первого коммуниста страны Никиты Сергеевича Хрущева по глубоко капиталистической Америке. Он побывал на полях американского фермера Гарета, восхищаясь там посевами кукурузы.

— Я ходил, — говорил Никита Сергеевич, — и восхищался. Вот как у Гарста все трубы, вода, полив, кукуруза. И самое главное, какая она огромная!

Хрущева ферма Гарста потрясла. Руководитель Советской страны увидел, на что способно сельское хозяйство. После посещения Айовы он решил перенять американский опыт. Это было по тем временам разумное решение, но слишком рьяные чиновники начали засевать кукурузой все — от степей до тундры, видимо, забыв о том, что почти самый северный город США Нью-Йорк находится тоже почти на одной широте с субтропическим русским Сочи.

— Никита часто вспоминает, как в детстве он с удовольствием ел початки с молоком, — смеялся Константин.