Александра отпустили проводить отчима и мать, которые уезжали из Гродно в отдаленный райцентр. Нелегко было расставаться с родными: он привязался к сестренкам, они — к нему.

— Саса, Саса! — не выговаривая букву «ш», протягивая ручонки и спотыкаясь о ковры на полу, бежали они к нему, когда он приходил, и Александр их подхватывал по очереди поднимал над головой и, звонко смеясь, кружил по комнате.

И вот они уехали. Голоса их — чистые колокольчики уже не будут радовать его так часто. Да и ему ходить к этому долгу уже нечего, разве что по какому-нибудь делу дирижера или по просьбе его жены Натальи Митрофановны, которая по-прежнему ласково принимала Александра, не вдаваясь в то, каков он из себя музыкант.

— У него нет абсолютного музыкального слуха, — говорил ей Василий Киреевич, — а без этого большим музыкантом он быть не может… Талант нужен!..

— Ах, будто ты с талантом родился! — отмахивалась Наталья Митрофановна. — Научился руками махать перед оркестром… Я тоже так смогу… мух отгонять…

— Ладно уж, примадонна! — сердился капитан, верхней губой касаясь нижней, нащупывая щетинки, — ему всегда казалось, что он плохо выбрив и ворчал: — Мухобойка!..

Все эти дни дирижер был не в духе. Недавно состоялся смотр бригады — из Москвы приезжала инспекция во отаве с генералом. Все бы ничего, стреляли на полигоне зенитчики метко и из пулеметов, и из тридцатисемимиллиметровых пушек, и даже из соток, а вот строевую шли… Капитану не хотелось даже вспоминать!.. Удачно отстреляв по мишеням, артиллеристы построились в колонны и с левой ноги двинулись мимо наспех сооруженной трибуны, возглавлял которую, конечно же, генерал с секундомером в руке. Уже это вызывало у Молчанова подозрение: опытный генерал-строевик без счетчика определит, сколько шагов в минуту делает колонна, а тугому на ухо и секундомер не поможет. Заиграли «Егерский марш», строй двинулся. Сто двадцать шагов в минуту — на этом капитан, как говорится, собаку съел, — точно задают ритм. Костя Ермолов сверху сильно бьет по натянутой шкуре барабана, а снизу удар получается слабее. Но генерал-то считает удары только сверху, и у него получается шестьдесят шагов в минуту. Это же похоронный марш!..

— А ну, еще раз! — тяжело дышит покрасневший генерал, держа перед глазами секундомер. Командир бригады, офицеры стоят рядом, но все боятся сказать генералу, что он ошибается, не так шага считает. И оркестр снова играет, ускоряя ритм. С третьего раза музыканты играют уже не «Егерский марш», а польку: с капитана пот ручьем льется, губы музыкантов из мундштуков выпрыгивают, солдаты уже бегут в строю, спотыкаются, а генерал впился глазами в секундомер и упрямо продолжает считать только удары Кости Ермолова и требует?

— Давай торжественный марш!.. Шестьдесят шагов в минуту!..

Молчанов отдувается, рукавом смахивает пот со лба, с глаз, ибо ничего не видно, и говорит Лемешеву и Монте:

— Играем, как положено…

Четвертый раз бригада проходит нормально, и генерал доволен: добился своего, не приедь он из Москвы, так тут и строевым шагом ходить разучились бы! Но, в конце концов, все были удовлетворены, и генерал с удовольствием жмет руку комбригу: хорошо людей к проверке подготовил. А замкомбрига подполковник Кирзнер отыскал все-таки Александра, с укоризной посмотрел на него, на его тарелки и снова, может быть, уже в сотый раз дал наставление:

— Надо учиться людей убивать, а не в тарелки шлепать…

«Шлепать в тарелки» — дело понятное, хоть и пустое, а вот зачем «людей убивать», Александр никак в толк не мог взять. Фашистов убивать — это правильно, что с ними церемониться, а просто людей?! Ну, Сидорку, что каждый день с хмельными тараканами в голове под забором воинской части валяется, можно под зад коленом наладить подальше, а старушку, что идет утром в магазин за краюшкой хлеба, за что убивать? Уж лучше в тарелки шлепать.

Но как бы там, ни было, инспекторскую бригада прошла на удовлетворительно — можно несколько и успокоиться. Теперь днем репетиция — октавы выдувать, Александру тоже дали тенор — учись делать «ис-та-та», затем — время для чтения книг. В бригаде четыре библиотеки, любых книг навалом, читай, не ленись, и у Александра во всех четырех библиотеках заполнены формуляры. Прочитал всего Тургенева, взялся за Алексея Толстого: «Петр Первый», «Хождение по мукам» — все не то по сравнению с Тургеневым, нет того щемящего чувства за строчками, даже толстовский сборник «За старыми липами» не удовлетворил. И Александр пишет очередную заметку в армейскую газету «Советский воин» о том, как проходили стрельбы зенитчиков по мишеням. Пишет тайком, чтоб не увидели коллеги по цеху, ибо засмеют. Они глубоко убеждены: если он никудышний музыкант, то и заметку написать не сможет.

Играть летом в городском парке одно удовольствие. Александр научился на теноре выдувать «ис-та-та», старался произвести ноту без фальши. Моцарт не сердился, стало быть, вечер проходил удачно. Александр подсчитывал дни, сколько оставалось ему тянуть лямку воспитанника, надеясь перейти на срочную службу и сразу же покинуть оркестр: он хотел копать канаву, но со всеми, во всяком случае нс хуже, чем другие. Музыкантом он мог бы быть тоже не хуже других, но тут все зависит от таланта, от наличия музыкального слуха. Ради матери, ради отчима, которые просят его продержаться еще немного в оркестре, он откровенно мучился, находя успокоение в чтении книг, а реже в написании заметок в газету.

— А кто тут у вас Званцов? — бесцеремонно войдя в комнату, где оркестр репетировал хор девушек из оперы Верстовского «Аскольдова могила», спросил дежурный. — Все посмотрели в сторону Александра, который невольно опустил вниз тарелки.

— Здесь он, а что? — насторожился капитан Молчанов.

— Завтра с утра в штаб армии? — И дежурный зачем-то показал руку с красной повязкой и белой надписью «Дежурный» на ней. — Генерал вызывает, — прищелкнул он языком. — Зачем? Не спрашивайте, не знаю… А если бы и знал, не сказал бы, — хитро подмигнул он и ушел.

Молчанов пожимал плечами и по привычке верхней губой пробовал нижнюю — есть ли щетинка. «Что-то натворил, стервец, — думал дирижер. — Честь на улице не отдал офицеру, а тот и донес… Нет, правильно говорит Наталья: пора в отставку и в Харьков, на ее родину, там никаких тебе генералов с секундомерами в руках!..» Окружили музыканты Александра, строго допрашивали, что натворил, а тот только бледнел и беспомощно разводил руками:

— Честное слово, ни слухом, ни духом…

— Будет тебе и слух, и дух, — язвил баритонист Суров.

— А за тебя и нас пенделями наградят-таки, — грозно предрекал валторнист Сема Гурфинкель.

— Не дрожи, Сашко, — поддерживал оробевшего Александра виртоуз малого барабана Митька Семенов, — меня не раз вызывали… Ага… И прогоняли!.. А я из одного оркестра — в другой, во всех военных оркестра уже лабал, только в кремлевском еще не довелось… Между прочим, тарелки, как и барабаны, во всех оркестрах нужны, особенно в военных… Не выгонят!.. Хочешь, я тебе про «Аскольдову могилу» расскажу?

— Мне только про могилу и слушать теперь! — воскликнул раздраженный Александр. — Хоть бы объявили, за что вызывают, за какой грех наказывать будут, а то вызывают — и все!..

— Была бы охота наказать, а грех всегда найдется, — сказал Семенов. — Меня не раз… ни за что… Ага!.. Я тебе чего про «Аскольдову могилу»… Они, — кивнул он в сторону музыкантов, — играют, а про что, про кого, кто написал, о ком, зачем — не соображают и не хотят знать… Потому что читать не любят!.. А ты много читаешь, мне это нравится, молодец!..

— А что тут знать, Дир и Аскольд… Их князь Олег обоих… под нож… Хоть и родственники!.. Ему власть в Киеве понадобилась…

— Во, а спроси у нашего Лемешева!.. Ни в зуб ногой… В башке пустота!.. Как и у Монти… Кстати, сегодня в городском парке, — вспомнил Семенов, — Монтя меня опять предупредил: в перерывах между танцами он будет концерты давать, на аккордеоне свой «Чардаш» пилить, а я чтобы подыгрывал на барабане. Ладно, нетрудно…

— Лучше подыгрывай, чем с Суровым бегать… Задирается он со всеми!..

— Классный баритонист!..

— И скандалист классный… Ты бы, Митя, подальше от него…

— А чего?… Я всегда ему на помощь… А он горой за меня!..

Все в оркестре ждали возвращения Александра. То, что он вернется, никто не сомневался — ничего уголовного не совершил, но все же… Особенно дрожал, капитан: не напрасно его подчиненного вызвали в штаб армии, чем черт не шутит… Хотя если генерал за дело берется, то черту делать нечего, позовут и дирижера — воспитывать надо подчиненных, а не только руками махать. Ждали тарелочника Званцова мрачным и перепуганным, а он явился радостным и сияющим, как солнце после темно-лиловых туч и грозового ливня.

— Вот! — в поднятой руке Званцов держал новенькую толстую книгу — С собственноручной подписью генерала!..

Оказалось, терелочника вызывали в штаб, чтобы поощрить — вручить роман писателя Николая Чуковского «Балтийское небо» за активное участие в военкоровской работе армейской газеты «Советский воин». Молчанов облегченно вздохнул: беда миновала! Он только погрозил пальцем Александру: больше, мол, так не шути!

Искренне радовался Семенов и сделал такую трель на своем барабане, что даже Лемешев, считавший себя мэтром, позавидовал мастерству Дмитрия. С этого момента Семенов и Званцов крепко подружились. Может быть, еще и потому, что оба играли на ударных инструментах — как говорится, сроднились с помощью профессии. Да и поговорить они могли только друг с другом — оба много читали и у них были общие интересы, особенно касающиеся музыки, ее истории, жизни композиторов. Именно Семенов ввел Александра в мир Глинки, Чайковского, Беллини, Верди, Бизе. В то время на экранах немало шло музыкальных фильмов, и ребята вместе их смотрели, обсуждали. А в городском парке с танцевальной площадки звучали старинные русские вальсы, польки, кадрили, и молодежь танцевала, веселилась, радовалась жизни.

— Сегодня Монтя ленится, — сказал Дмитрий Александру, — свой «Чардаш» не будет играть, поэтому в перерывах и я свободен!.. Сходим с девчонками? — нагнулся к Александру Семенов.

Александр отрицательно покрутил головой, краска залила его лицо — ему стало стыдно за прошлый раз. Недалеко от городского парка дремала темная узкая улочка. В один из таких же темных домов и привел Семенов два дня назад Александра. Их встретили две девицы, не совсем молодые, но ласковые, одна из них обожгла своим дыханием лицо Александра, и у него закружилась голова. Это впервые, такого с ним прежде не бывало: дело молодое, кровь горячая, почему бы и… И музыканты задержались. У Александра предательски дрожали от волнения и неизвестности руки, краснело лицо и в конце концов девице эта возня надоела, она со злостью оттолкнула его от себя и убежала, что-то не совсем приятное бормоча. Дмитрий, когда они возвращались в парк, расспрашивал друга, как все прошло, а тот отмалчивался, правду сказать стыдился и врать было неловко, да и не умел он складно врать, И вот Семенов опять зовет его, и, наверно, опять на темную улицу к незнакомым девицам. Но Александр, помня неудачу, идти на свидание боялся.

— Да я что-то нынче… — принялся отнекиваться он, — голова что-то… Давай в другой раз, а, Митя?

— Ну, как хочешь, — ответил тот.

Оркестр продолжал играть. На танцплощадке откуда-то появились моряки. Пока звучал «Осенний сон» и молодежь самозабвенно кружилась, все было хорошо, спокойно. А в перерыве началось непредвиденное. Говорили потом, что один из моряков стал доказывать свое превосходство над всеми, особенно когда заметил, что его выходка нравится некоторым девушкам. Навести порядок, как обычно, взялся баритонист Суров. Слово за слово, мат за матом и в ход пошли кулаки. Завязалась драка, что часто бывает на танцевальных площадках.

— Дай! — Суров протянул руку Дмитрию Семенову, и тот, не отдавая себе отчета, машинально снял ремень и подал его другу…

Драка, крики, визги. Прибежали два работника милиции. Но было поздно — на танцплощадке без признаков жизни лежал моряк, начавший потасовку, и по щеке его текли струйки крови: удар металлической пряжкой пришелся по виску, что и привело к несчастному случаю. Ударил баритонист Суров, а ремень принадлежал барабанщику Семенову.

Погиб человек, убит в бессмысленной драке — страшнее преступления не бывает. Сурова и Семенова взяли под арест. Помнит Званцов военный суд, который проходил в воинской части. Александр старался не ходить на суд, ему было больно и жалко Семенова. Громом с ясного неба прозвучал над головой воспитанника суровый приговор. Виртоуз-барабанщик получил тюремный срок, вина его заключалась, скорее всего, в том, что именно его ремнем был убит моряк, хотя Семенов лично удары не наносил. Но в потасовке участвовал? Участвовал. Отвечай! Жизнь его на этом не заканчивалась, однако перспектива музыкальной карьеры угасла, словно вечерняя заря в непогожий день.

Еле удержался на службе дирижер капитан Молчанов. Но стало понятно, что в день окончания срока службы его немедленно уволят. Поэтому разговоры об отъезде в Харьков проходили уже ежедневно. Оркестр в городской парк больше не допускали — играй марши: встречные больше на разводах, обычные — во время строевых учений, и никаких тебе вальсов и полонезов.

— Монтя, скажи прощай своему «Чардашу», — обидно шутил над Громогласовым коллега Лемешев.

— Почему моему? — кривил губы Степан. — Скажи об этом Витторио Монти.

— Ладно, ладно, — успокаивал музыкантов дирижер, — все уляжется, забудется, — а вы почище играйте как ни в чем не бывало… Сурова мне жаль как баритониста, а как человека — нет, очень вздорный. А вот Семенова — жаль, попал, как кур в ощип…

Почти ежедневно в оркестр приходили новые ноты классических произведений, музыки советских композиторов и народных песен. Музыканты с увлечением разучивали отрывки из опер, мелодии из кинофильмов. Не было раздолья ударникам в духовом оркестре. Даже мастер игры на геликоне Артем Довбыш приуныл.

— «Половецкие пляски» принесли, но что мне в них? — жаловался он Молчанову. — Всякий раз вспоминаю фильм «Волга, Волга» и партию баса из «Музыкального момента» Франца Шуберта «Смерть Изольды» на великой русской реке, где, как утверждал герой картины Иван Иванович Бывалов, лично ему знакомый товарищ… Шульберт… оставил больше пауз, чем звуков…

— Нс волнуйся, Артем, придет и тебе что-нибудь этакое, — обнадеживал Довбыша дирижер, — весь город услышит твой геликон…

— Дембель на носу, товарищ капитан, скоро я вам сплошную паузу оставлю, — сокрушался басист. — Будет мой геликон реветь в вологодских лесах, пусть олени с оленятами слушают… Ага!..

После драки со смертельным исходом и суда к оркестрантам стали подходить заметно строже. Ведь сняли стружку и с дирижера: как профессионал он, может, и неплохой, а вот воспитатель никудышний — только бы до пенсии продержаться. Александр старался оказать ему всяческую помощь — как много читавший, он находил в книгах высказывания разных светил: и отечественных, и зарубежных.

Мало я с вами провожу политической учебы, — говорил дирижер, — методы моего воспитания сильно устарели…

— Товарищ капитан, при чем тут ваши методы воспитания! — отвечал Александр Молчанову. — Молодежь испокон веков была неисправимой, ее всегда тянуло на что-нибудь противоправное… Вот я вычитал, что говорил о молодежи граф Александр Христофорович Бенкендорф…

— Кто?! — поднял рыжеватые брови над переносицей Молчанов и удивленно посмотрел на Званцова. — Какой еще граф?!

— Тот, что при царе Николае Первом жил… Что за Пушкиным наблюдал…

— Час от часу не легче!.. При чем тут Пушкин?!.. Званцов, лучше бей в свои тарелки! — Александр, не показывая обиды на лице, замолчал, а дирижер после длительной паузы вдруг спросил: — И что он, граф этот, с Пушкиным?…

— Царю сказал, что Пушкин — большой шалопай, но если с ним позаниматься, то можно будет иметь немалую выгоду…

— А Пушкин?

— А Пушкин ему эпиграммку:

— Правильно, Пушкин за стихами в карман не лез, молодец! — Молчанов задумался, попробовал верхней губой нижнюю — не колется, и вдруг напомнил: — Но ты про молодежь начал…

— А, — кивнул головой Александр, — про молодежь Бенкендорф нелестно говорил… И тогда молодежь такой же… неуправляемой была…

— Но есть же высказывания о молодежи Ленина, Калинина, а ты — граф… Он — враг нашего общества!. Знаешь, какое у нас общество? Социалистическое!..

— Граф Бенкендорф воевал за Россию, трудился на ее благо, первые железные дороги под его присмотром прокладывали… А его сестра Дарья Христофоровна — первая женщина-дипломат в России… Бывает не граф, а мужик мужиком, но предатель или вор…

— Нет, Званцов, ты меня, смотри, подведешь под монастырь, — возмутился капитан Молчанов. — Где ты таких мыслей нахватался?

— Читаю много, товарищ капитан…

— Не то читаешь, Званцов, не ту литературу… Слыхал я, что и по ночам читаешь?…

— Бывает…

— Запрещаю!.. Я хоть и не граф, а… прикажу дежурному по казарме свет выключать… Хотя ты ж не в казарме читаешь!.. Ох и хитрый ты, Званцов, был бы ты в музыке таким докой, цены б тебе не было!..

— По-моему, товарищ капитан, заставили канаву копать — копай ее не хуже других, а даже лучше…

Ты смотри мне, докопаешься! — погрозил пальцем дирижер Александру.

«Пальцем погрозил — это чепуха, не страшно, — подумал Александр, — поскорей бы на срочную перейти…» Однако до срочной ему надо было служить и служить. Каждый день превращался в год, хотя Александр уже мысленно сочинял рапорт на имя командира полка с просьбой перевести его из музыкального взвода в батарейный расчет. Он любил музыку, но слушать, а не играть.

— В любом деле надо быть равным со всеми, а то и лучше всех, — объяснял он Семену Гурфинкелю, — но последним быть в оркестре — извини подвинься, Сема, не по мне это, так что лабайте без моих тарелок…

— А мне бы флейту… — гнул свое Гурфинкель — флейта оставалась для него заветной мечтой, и Званцов искренне жалел, что у него не было денег, чтобы купить другу заветный инструмент. «Напишу пару очерков о лучших воинах-артиллеристах в газету, получу кучу денег и куплю Семену флейту», — мечтал Александр и в блокнот брал на заметку отличившихся бойцов, авось попадется достойный для целого разворота газеты.

На флейту Александр заработать в то время не мог, но в газету все чаще писал, и его печатали — от маленьких шпаргалок до больших статей и даже очерков. Близилось время расставания с оркестром. Это понимал и дирижер капитан Молчанов. Однажды, когда музыканты в очередной раз репетировали марш «Прощание славянки», к ним пришел корреспондент газеты «Советский воин» старший лейтенант Игорь Крапивин, представился Молчанову, а когда назвал фамилию Званцова, дирижер буквально опешил:

— Что, теперь им уже заинтересовалась и газета?! — и капитан заволновался, поэтому по привычке верхней губой нащупал нижнюю, проверяя, насколько выросла щетинка, не пора ли побриться.

— Нам хорошие авторы нужны, — ответил Крапивин, — поэтому редакция хочет поближе познакомиться с Александром Званцовым…

— Он у нас ударник…

— Звенеть тарелками — дело нехитрое, — рассмеялся старший лейтенант, — а вот написать хороший очерк о воинах не каждому дается…

В тот же день Званцов имел беседу с редактором газеты полковником Костюковским, который предложил Александру написать о стрельбах артиллеристов и о том, как их поздравляет генерал.

— Какой генерал? — поинтересовался Званцов.

— Неважно какой, — усмехнулся Костюковский, — главное — генерал… Фамилию его необязательно называть… Генерал и все!..

— Сколько было стрельб, но я никогда на них не видел генералов, — наивно признался Званцов, — они там не бывают…

— А ты напиши, что он приехал и поздравил солдат с успешной стрельбой… В очерке пять процентов правды — это уже очень хорошо, — заверил Костюковский и пообещал: — Напишешь — опубликуем и обсудим… Мы думаем взять тебя в штат редакции, Званцов, как ты на это смотришь?…

— Товарищ полковник! — не скрывая эмоций, обрадовался Александр. — Это же не в тарелки бить!.. О журналистике я всегда только мечтал!..

— Ну так превращай мечту в реальность… И, кстати, Званцов, есть такая возможность… — усмехнулся Костюковский и приставил указательный палец к своему виску, вспоминая: — Мне звонили… Далеко ходить не надо: в вашей зенитной бригаде, конкретнее в пулеметном полку; планируется соревнование пулеметных рот… Напиши об этом!.. И генерала там выдумывать не надо: конечно, если придет — хорошо, а на нет и суда нет, обойдемся без генерала…

И служба Александра стала круто меняться.

Пулеметчики соревновались, кто быстрее разберет и соберет пулемет ЗПУ-4 на базе КПВ или ЗПУ ДШКМ, подготовится к стрельбе, откроет огонь по движущейся мишени (как шутили солдаты, «по кабану из фанеры»), потом по надутому мешку, который на определенной высоте тащил за собой по воздуху на длиннющем шланге самолет. Александр, не раз бывавший на полигоне, видел, что на обычных учебных стрельбах воины старались показать свое умение стрелять по вражеским летательным аппаратам, и там чувствовалась только сосредоточенность пулеметчиков, а в процессе соревнований добавлялись еще и эмоции, спортивный азарт. Соревновались почти целый день, были показаны хорошие результаты. Блокнот Званцова наполнялся интересными замечаниями, сравнениями, впечатлениями.

Рота, где служил старшина Виталий Маркелович Столенко, по всем показателям вышла в соревновании на первое место. У офицеров всех рот был свой сбор, на котором они отметили победу или пока еще отставание, которое вполне преодолимо. Старшины же других рот навалились на Столенко: «Ты победил, значит, рассчитывайся за успех, давай, обмывай победу». Пришлось Столенко раскошеливаться, организовывать «полянку» в своей собственной квартире, но, чтобы ему было не совсем накладно, старшины сбросились по несколько рублей дополнительно — и стол ломился от продуктов. Помимо военных, позвали близких и знакомых гражданских. Не забыли и корреспондента армейской газеты «Советский воин». Рядовому Званцову сидеть за одним столом с офицерами не с руки, этикет не позволяет, а здесь самое ему место. Тем более что он быстро наткал об этом соревновании подробную и справедливую статью, получившую высокую оценку у редактора газеты полковника Костюковского. Но его просьбе Званцова и отпустили из полка на эту званую вечеринку.

Людей собралось немало, Были громкие тосты в честь нынешних и будущих победителей соревнований, вина лилось немерено, закусок тоже хватало. Но не только ради всего этого собирались пулеметчики. После изрядной выпивки и обильной закуски, естественно, потребовались песни, И тут само собой вспыхнуло соревнование — каждый старался пошли свое умение, свой талант. Только корреспондента не заставляли петь: пусть слушает и оценивает. А потом, может, напишет и опубликует в газете, как на вечеринке отмечали победу (в рамках дозволенного, конечно, чтобы военный цензор не взроптал).

За столом были и молодые женщины, жены и сестры старшин, В употреблении вина они не соревновались, а вот в песне — куда там до них старшинам!.. Особенно одна приглянулась Александру. Лицо у нее было смугловатое, красивое, глаза большие, серые. Черное платье обтягивало молодую, словно выточенную, фигурку. Голос у девушки был сильный, от природы поставленный, с приятным тембром.

— Затяни, Оксана, свою, что вчера ты пела, — просил виновник торжества се брат Виталий, старшина победившей в соревнованиях роты, тоже смугловатый, как сестра, худощавый, но с узким лицом и оттого малопривлекательный. — Ну, затяни! — не то просил, не то требовал он, желая показать, что семья Столенко — не только в военном деле непревзойденные пулеметчики, но и в песенном искусстве не лыком шиты.

Сестра отставила от себя на столе рюмку с недопитым красным вином, вытерла рукой влажные губы, подождала, пока прекратятся галдеж и пенис пьяных людей, мычащих и тянувших, как говорится, кто в лес, кто по дрова, глубоко вздохнула и запела:

Голосом она сразу счала выделяться среди писклявых женских голосков.

продолжала Оксана, глядя на руки брата, которыми он принялся размахивать в такт песне, подражая невидимому дирижеру.

Все сидящие за столом притихли, заслушались. Перед ними была певица с природным талантом, нигде и никогда не учившаяся, не знавшая нот. Слушая, Александр незаметно для самого себя отодвинул в сторону рюмку с вином и невольно подумал: «Это моя судьба»,

Вскоре соревнование в пении вновь превратится в соревнование тех, кто одним махом выпьет граненый стакан водки. Победителей оказалось мало — все так уже нагрузились спиртным, что зажги спичку, поднеси ко рту, выдохни и тут же забушует пламя.

— О, товарищ лейтенант! — вдруг в самый разгар этого необычного состязания услышал Александр голос старшины Виталия Столенко, который раздвигал товарищей, подставляя стул пришедшему офицеру. — Павел Григорьевич, просим!

— За столом у нас никто не лишний!.. — хрипло запел кто-то из друзей Столенко.

Лейтенант Зайцев был невысокого роста, щуплый и рыжий, даже брови его были оранжевого цвета, Придвигая к себе стул, он смотрел. не на стол, а на Оксану, которая перестала петь и искоса покосилась на лейтенанта. Оказывается, он оставил офицерский сбор и пришел сюда ради Оксаны, за которой ухаживал, но все как-то безуспешно — ей не нравились его рыжие брови, а он с помощью ее брата, старшины Столенко, надеялся завоевать ее любовь. Александр это понял, когда после пирушки стали танцевать под патефон «Брызги шампанского». При первых звуках музыки лейтенант подбежал к Оксане, протянул руку, приглашая ее на танец. Она недовольно крутнула головой, но танцевать пошла, лишь пару раз кинув грустный, даже какой-то обиженный взгляд в сторону Александра. Но не мог он противопоставить черные погоны артиллериста золотым погонам офицера, хотя и тех же войск.

И все же он был уверен, что главная тайна хранилась в коротких взглядах Оксаны на него, а не в улыбке, с которой она обращалась к лейтенанту Зайцеву. Ну что танец — прошли круг, прошли другой и расстались. С большой надеждой, затаившейся в душе, возвращался Александр с вечеринки. «На заре ты ее не буди, — зазвучал в его музыкальной памяти знакомый голос Лемешева, — на заре она сладко так спит…»