На другом конце, казалось, бескрайней страны, у западных границ, кипела своя жизнь. Александр Званцов осваивал достопримечательности древнего города Гродно. Он побывал в Коложской церкви, наполовину обрушенной с высокого берега, внизу которого шумел полноводный Неман. Но специалисты показывали и рассказывали, что церковь сложена из тонкого кирпича и в стенах были замурованы пустые кувшины для лучшей акустики. Так была построена и современница Коложского храма Киевская София. Стало быть, мастера были из одного рода-племени — древние русичи. В старом и новом замках, расположенных тоже на высоком берегу Немана, почти рядом с Коложским храмом, во время Речи Посполитой заседали сеймы и решались важные государственные дела.

Побывал Александр на улице Социалистической, где располагалось большое здание средней школы. Он подал сюда заявление в восьмой класс и собирался учиться в вечернее время. Жил он с матерью и приемным отцом в двухкомнатной квартире. По сравнению с дедовской просторной хатой в Нагорном здесь было тесновато, особенно много места требовалось двум шаловливым девочкам — его сестренкам, но Александр привыкал к такому укладу жизни. Вообще он имел сангвинический характер, не было в нем ни тягомотины, ни взрывов, ни непонятно откуда взявшихся слез, как это часто случается у меланхоликов.

Зато рядом был Скидельский базар. О таких базарах он только в книжках читал. Были в Красноконске по воскресеньям базары, куда дед носил продавать сделанные им самим деревянные ложки и гребенки. Иногда удавалось их продать, и тогда он покупал внуку слипшиеся конфеты-подушечки, но чаще ничего не продавалось, а в последнее время в магазинах появились металлические ложки и костяные или пластмассовые гребешки и дед стал безработным. А здесь чего только на базаре не было! В области создавались колхозы, но много крестьян жило на хуторах, они были единоличниками и на базар приезжали на своих личных подводах, везя на продажу все, чем могли запастись в домашних условиях: фрукты, овощи, мясо любых сортов, яйца, даже рыбу, пойманную в Немане. Много было мелких лавок-магазинчиков.

Пришлось Александру свыкаться с городской жизнью. Сначала ему казалось, что его заперли в кирпичных стенах, выйти некуда — кругом улицы, иногда широкие, иногда узкие, неприютные. Но он постепенно привыкал к этим «каменным мешкам», иногда ему нравилось потолкаться среди незнакомых людей, даже поговорить с ними. Бродил по улицам Гродно, присматривался, прислушивался. На улицах, где стояли воинские части, было немало военных, а за городом, говорят, совершали свои не весьма приятные дела какие-то националисты, то есть бывшие польские граждане, не желавшие признавать, к большому удивлению и непониманию Александра, советскую власть. В огромной России почти в каждой области были свои диалекты — где окали, а где акали. И теперь Александр часто слышал на улицах города Гродно польскую песню «Тиха вода бжеги рве…» и воспринимал ее как свою. Тем более что между государствами пролегала граница не вражды, а дружбы и взаимопомощи. Бывали какие-то неполадки, но они быстро устранялись. Сразу после войны первый секретарь ПОРП Берут попросил Сталина направить Рокоссовского министром обороны Польской народной республики. Сталин согласился. Но не понравился советский маршал недобиткам Армии Краевой, с которыми вел жестокую борьбу отчим Владимир Николаевич Кривичский. В год, когда Александр приехал в Гродно, он прочел в газетах сообщение, что Рокоссовский наконец-то вернулся в Советский Союз.

— Правильно, — сказал Александр за ужином, — нечего Герою Советского Союза делать в Польше, пусть крепит Советскую армию…

Сидящие за столом дружно рассмеялись, и Александр сразу даже не понял, что смешного он сказал. Ничего такого он и не сказал, только вспомнил о Советской армии. Отчим работал в органах, к этому времени отделы по борьбе с бандитизмом уже полностью влились в ряды милиции. Но за ужином с ними сидел человек с погонами капитана на плечах — это был капитан Молчанов Василий Киреевич, дирижер военного оркестра зенитной бригады. Он переглянулся с женой Натальей Митрофановной и улыбнулся. Жил дирижер в этом же стареньком доме, и Александр не знал, что отчим с согласия матери уже поговорил с капитаном Молчановым о том, чтобы он посодействовал зачислить его, Александра, в музыкальный взвод воспитанником. Капитан помялся, помялся, но согласился — не мог он отказать такому человеку, как Кривичский. Здорово помогла и жена его Наталья Митрофановна, имевшая дружеские отношения с Татьяной Петровной.

— А если парню медведь на ухо наступил, еще, когда он на свет появился? — выразил сомнение Василий Киреевич. — Мне музыкант нужен, а не просто солдат…

— Захочешь — научишь, — решительно сказала Наталья Митрофановна, и спорить с ней было бесполезно. И капитан согласился, зная, что командир бригады в музыку встревать не будет, экзаменовать воспитанника не станет, а дирижер научит если не на трубе или баритоне играть, то в такт бить в тарелки или по пузатому барабану.

Правда, противился сам Александр.

— Да я, кроме гармошки, ничего до сей поры не слышал, — стал доказывать он матери. Отчиму побаивался возражать, а мать, считал, должна понять и под смех, под издевательства его не подставит. А нет — он в Нагорное уедет, дед и бабка пока живы. Будет в Красноконск ходить в восьмой класс, получит там среднее образование.

Однако вернуть в Нагорное сына Татьяна не могла, совесть не позволяла: и так сын без нее на ноги поднялся, по росту ровный с нею стал, что в деревне люди скажут? О возвращении в Нагорное и Владимир Николаевич слушать не хотел.

— Нет, нет, — сказал он жене, — об этом забудем. — А Александру сказал: — А чем плохо воспитанником музвзвода побыть пару лет, а там срочная служба подойдет?… Играть на чем-нибудь будешь, в жизни пригодится. … Нет, пусть профессиональным музыкантом не станешь, понимаю, но для себя овладеть инструментом… трубой там, басом или еще чем — польза!.. Да и к армии подготовишься, с опытом срочную отслужишь…

— А как же школа?! — почти воскликнул раскрасневшийся от волнения и расстройства Александр — бросать школу он ни за что не хотел. К тому же в Нагорном он был уважаемым школьником, секретарем комсомольской организации, его даже в район часто вызывали, советовались с ним и ему советовали. И даже в районную газету заметки стал писать — его просили писать, у него это складно получалось. А здесь, в городе, все незнакомые, требования, наверное, посерьезнее, чем в деревне, да к тому же занятия в музыкальном взводе немало будут забирать времени, так что учиться на отлично в школе вряд ли он сможет. Так матери и сказал.

Она только пожала плечами и на лицо ее такая тень пала, что Александру стало ее очень жаль.

— Тем более, Саня, нас с отцом скоро в Гродно не будет, — сказала вдруг она.

— Как это не будет?…

— Отца… Владимира Николаевича в далекий и небольшой район направляют… Начальником!.. Не откажешься… А он с Молчановым договорился: берет он тебя в свой оркестр… Хорошо там! — вдруг вся засветилась Татьяна. — Музыка!.. И ты на чем-нибудь играть будешь — это так приятно… А то даже на гармошке не умеешь…

…А пока жизнь проходила спокойно. Когда Владимиру Николаевичу Кривичскому удавалось прийти домой вечером засветло, все собирались за столом, отмечали это событие. Бывал тут и Молчанов с женой, и еще сосед шофер Борис с женой Клавой. Сидели, звенели стаканами, хрустели огурцами, обсуждали то, что приходило на ум или о чем днем прочитали в газетах. Иной раз перед такой встречей Владимир Николаевич подговаривал Сашку:

— Ты, когда капитан Молчанов спрашивать начнет, говори, что немного ноты знаешь…

— Как же я знаю, когда не знаю?…

— А ты прикинься, что забыл, мол, но вспомню… Ведь не каждый день играешь!..

— Но я…

— И все равно скажи — забыл!.. Понял?

— Понял…

— То-то же…

Вопроса этого Александр, не наученный врать совершенно (дед Афанасий Фомич ругал за малейшую неправду нещадно), боялся больше всего. И однажды ужас этот случился. Отчим как-то на все лады расхваливал перед капитаном Молчановым его способности, особенно музыкальные, и Василий Киреевич возьми и спроси:

— Скажи мне, Саша, как пишется нижняя «до»: под линейкой, на линейке или выше нее?…

Тут вся прыть Александра и застопорилась. Что это за «до», что это за линейка и вообще, что такое ноты, он понятия не имел. В ответ пожимал плечами, лупал глазами на отчима и на мать. Кто ожидал от него верного ответа — так это жена дирижера Наталья Митрофановна, очень желавшая. чтобы Александр обязательно попал в оркестр к мужу Она широко раскрыв рот и глаза, с большой надеждой смотрела на парня. Не отводила от него взгляда и соседка Клава. которой Александр нравился, в отличие от грубоватого растолстевшего мужа Бориса. Ее душа жаждала молодого тела юноши, и она желала ему всяческого счастья, в надежде, что оно. это счастье, хотя бы частичкой и ей когда-нибудь перепадет. Капитан понял, что в нотах Сашка полный профан, но уважаемого партизана Кривичского обижать не стал, а только, крутнув головой, хмыкнул и произнес сакральное:

— Научим!..

И все остались довольны: Кривичский почесал в затылке. Татьяна Петровна кивнула, улыбаясь, Наталья Митрофановна с благодарностью посмотрела на мужа, Клава взвизгнула от радости. А Борис… Бориса, к счастью, не было за столом, он, как всегда, был в пути за рулем. И не видел он, как назавтра утром, когда Татьяна с дочками вышла на улицу погулять, Клава быстро поднялась на второй этаж, влетела в комнату и, подбежав к Александру, схватила его в охапку и стала жарко целовать. Для Александра это был первый женский поцелуй.

— Только не говори Борису, а то прибьет обоих, он ревнивый, — прошептала Клава, оторвалась от него и, шелестя платьем, убежала.

Александр еще долго стол посреди комнаты, расстроенный и ошеломленный, расставив ноги и раскинув руки: такого с ним никогда не происходило. Целовала мать, но разве можно было сравнить ее поцелуи с поцелуями Клавы, полными огненной страсти? Обожгла и ушла. Как ни ждал он потом Клаву с ее поцелуями, она не приходила — боялась Бориса. А тут настало время идти в воинскую часть, записываться в воспитанники.

Все произошло как во сне. Александр стал воспитанником музыкального взвода зенитной бригады. Из тридцатисемимиллиметровых зенитных пушек на четырех резиновых колесах солдаты учились стрелять по самолетам на полигоне у деревеньки Доманово. Собственно, не по самим самолетам, а по мишеням, надутым воздухом и на длиннющих тросах привязанным к самолетам. Татьяна Петровна откровенно расплакалась, увидев сына в новенькой солдатской форме, ладно подогнанной под его еще юношескую фигуру. Кривичский с удовольствием хмыкал, бережно касаясь пальцами чистых черных артиллерийских погон пасынка. На погонах были не скрещенные стволы пушек, как у настоящих артиллеристов, а лиры — музыкальные знаки отличия. Забегала попросить соли Клава, хотя своей соли и в бумажном пакете, и в солонке было полно, но чтобы хоть одним глазком взглянуть на молоденького солдатика. Жаль, что обнять его нельзя и сильно, сильно, со всей страстью, прижать к своей груди — Татьяна не позволит, да и Борис узнает — несдобровать!

Но пушки и мишени, по которым целились артиллеристы-зенитчики, а также полученный новенький карабин Симонова (хотя хотелось бы иметь новенький автомат Калашникова), больше интересовали Александра, чем тяжелые медные тарелки, которыми он должен был бить на ежедневных разводах в такт барабанщику-срочнику Косте Ермилову.

— Ты видишь, что я колотушкой бью по барабану, и ты бздым делай тарелками, — размахивая руками, учил Костя Александра. — А что ж та поперек лупишь и меня так сбиваешь с ритма?… Представь, идут солдаты строем, а ты им поперек бздым — спотыкнутся ведь и весь строй запрыгает…

— Учи, учи его, — сердился дирижер Молчанов.

— Слышишь, что говорит Моцарт, — грозил колотушкой Костя, называя дирижера, как и все музыканты, Моцартом и не иначе как с ударением на букве «а».

Днем были репетиции. Как правило, вначале разучивали или закрепляли в памяти марши. Александру полюбился «Егерский марш», красивый и, главное, легкий при изучении и игре. Да и ходить под «Егерский» солдатам было очень хорошо.

— Мне тут ерунда — ис-та-та, ис-та-та, ис-та-та, — сказал Александру музыкант срочной службы Ефим Абрамович, игравший на теноре. — Тебе на тарелках еще проще: — Бум — и все!..

— А мне дуть надо, — не то жаловался, не то констатировал свой профессионализм воспитанник Сема Гурфинкель, показывая валторну.

— Чепуха эта твоя дудка, — отверг все доводы Гурфинкеля басист Мишка Назаров, — мой геликон вот так запросто в руки не возьмешь! — И он сделал пару ревущих звуков, как в фильме «Волга, Волга», снова и снова надувал щеки и — бу-у, бу-у-у!..

Дежурный в недоумении заглядывал в комнату, где проходили репетиции: «Что тут у вас происходит?»

— Репетируем! — рапортовал Сема Гурфинкель и показывал свою валторну, а когда дежурный закрыл за собой дверь, пожаловался, потрясая перед своими глазами инструментом: — Все равно какая-никакая тяжесть… Мечтаю о флейте! Ее в карман можно сунуть. — А перед Александром он раскрывал новенькие ноты, хвалился знаниями: — Вот, только что прислали… Ноты полонеза Огинского!..

— Кто такой Огинский? — поинтересовался Александр.

— Кто же — композитор! — удивился Гурфинкель. — Знать надо!..

— Да не о том я…

— Ага, он не о том! — скривил губы Абрамович. — Ты что, забыл секретаря ЦК ВКП(б) Андрея Жданова? А?… Знаешь, чью музыку он называл «безродным космополитизмом»? Нет? Сергея Прокофьева, Дмитрия Шостаковича, Вано Мурадели, Николая Мясковского… Корифеев!.. Недавно нам запрещали играть даже Исаака Дунаевского «Каким ты был…», а уж про «Все выше и выше…» Юлия Хайта и говорить нечего!.. Буржуазная, музыка!.. Сначала тебе надо политически подтянуться, а потом уж и бить в тарелки, понял?…

— Понял, — виновато отвечал Александр, сознавая, что невольно попал как кур в ощип.

Тем более, что теперь он полностью перешел на казенные харчи и должен соответствовать этому положению, иначе кусок в горле застрянет. Надо повышать свой идейный уровень. Отчима повысили до начальника райотдела внутренних дел и заперли в какой-то забытый богом районишко, там ему полагалось вести схватки с теми, кто не хотел жить по совести и чести. С Александром решили так: зачем же было ему покидать Нагорное, если здесь, на Гродненщине, придется снова «нырять» в глушь. Армия все-таки — более цивилизованная среда, тем более что ему разрешат учиться в средней школе, а она находится в центре города, на улице Социалистической. Правда, учиться придется вечерами, но лентяй не сможет получить знания и в дневной, самой престижной школе. Завершит Александр десятилетку, а тут подойдет время — и срочную надо будет служить, в этой же воинской части останется. Не захочет играть в оркестре — уйдет в строевое подразделение. С какой стороны ни посмотри, все хорошо.

Чтобы служба воспитаннику музвзвода медом не казалась, ему также не было поблажки: подъем, физзарядка, репетиции, бывала и строевая служба, игра где-нибудь в клубах, в общественных местах, летом — в городском саду — духовой оркестр всюду желателен, даже на похоронах.

Чего не любил Александр, так это участвовать в похоронных процессиях. А какие похороны без барабана и сопутствующих ему тарелок? Александр еще сладко спал до побудки, а первый трубач оркестра старшина-сверхсрочник Петр Лемешев уже успевал пробежаться по улице Песочной. Почему именно по этой улице? Потому, что сам имел здесь квартиру, вот и забивал жмуриков, то есть узнавал, где есть умерший, и договаривался его хоронить с музыкой, естественно, за «марки», так музыканты называли деньги. И фамилия его была не Лемешев, а Кузькин, но из уважения ему присвоили весьма престижную фамилию-кличку, в данном случае — Лемешев, в честь знаменитого певца, как и дирижеру — Моцарт! После того как отлабали, то есть отработали, на похоронах начинали делить «марки». Моцарту, конечно, за глаза отваливали львиную долю, первому трубачу — вторую часть, но значительно меньшую, и так далее по нисходящей — до тарелок (им и пары «марок» достаточно). Ну а потом. известное дело, берлять, то есть пить и закусывать. Когда удавалось, то всем музыкальным коллективом дружно замачивали удачные похороны, правда, исключая Моцарта — нельзя же капитану с рядовыми чокаться и целоваться но пьяни за одним столом. Лемешеву наливали водку в граненый стакан по самые края, потом, гуртом поддерживая его сильно трясущуюся руку, доводили стакан до его широко разинутого рта, опрокидывали туда содержимое посуды, и первый трубач оркестра преображался из жалкого трясуна в первого человека на свете, веселого, жизнерадостного. И руки его уже больше не тряслись, и зубы не отбивали чечетку. И так до следующего дня, пока Бог опять не предоставит состоятельного жмурика.

Пока Лемешев не подводил; даже будучи в стельку пьяным, играл на трубе мастерски. В любом случае губы его попадали в мундштук. «Но чем черт не шутит, — все чаще с тревогой думал Василий Киреевич, — прикажут завтра строевую проводить, а играть в оркестре некому — трубач не форме!.. Так и в отставку можно загреметь…» И задумал Молчанов заиметь еще одного трубача. Был такой в местном ресторане, но больше играл на аккордеоне. Звали его Степаном Громогласовым, а чаще просто Монтя. Когда его спрашивали, на чем играешь, отвечал: на чем хотите, хоть на кочерге. А что играете? Все! Могу даже «Чардаш» Витторио Монти. Чтоб сыграть «Чардаш» Монти, надо иметь сногсшибательную технику и Громогласов имел ее. Поэтому его и звали Монтей!

— Мне все трубы знакомы, — оценивал себя Степан, — корнет-а-пиколло, просто корнет, натуральная труба, хроматическая, да любая, от первой до третьей октавы возьму… Мне это раз плюнуть!..

Таким образом, оркестр капитана Молчанова удостоился особого уважения и ему разрешили целое лето играть на танцевальных площадках городского парка. Особенно этому радовались два неразлучных друга — музыкант срочной службы баритонист Андрей Суров и воспитанник Митька Семенов — виртоуз на малом барабане. Правда, говорили, что Семенов находился под пятой у своенравного драчливого баритониста Сурова.