Еще не доехав до Урала, Екатерина спросила у напарницы по вагону Елизаветы Петровны, отпустит ли она ее в Алексеевке, не дожидаясь прихода состава в Харьков.
— Что за вопрос!.. Конечно! — тут же ответила Елизавета Петровна, вначале не вдаваясь в причину просьбы, и лишь потом, поразмыслив и потерев ладошкой лоб, спросила: — А зачем тебе? В Алексеевке же дома твоего нет, сама не раз говорила…
— Надо, — сухо сказала Екатерина и добавила: — Если прошу, стало быть, нужно…
— Понятно, — сказала Елизавета Петровна, хотя мотивы просьбы Екатерины для нее так и остались тайной за семью печатями. — Только Демида спроси, он же у нас вождь всех железных дорог… Как он решит, так и будет!..
Начальник поезда Демид Гаврилович серьезно отнесся к просьбе Екатерины, засмеялся и подмигнул ей:
— Аль зазноба там завелась?…
— Ага, отец, — тем же тоном и также подмигнув, ответила Екатерина.
— Только лишь?!.. Ну ладно, отец — это серьезно!..
— Да ну ее, чудачку! — весело поддержала Екатерину Елизавета Петровна. — От Алексеевки до Харькова я уж как-нибудь одна справлюсь…
— Только к отходу следующего поезда быть тютелька в тютельку, — предупредил Демид Гаврилович, показывая часы на руке. — Пунктуальность превыше всего, — погрозил он по привычке указательным пальцем.
— Не подведу, — заверила Екатерина.
— Не сомневаюсь, — в такт ей сказал начальник поезда.
В Алексеевке Екатерина спрыгнула с подножки вагона. Отец был на работе — колдовал над деревянными шпалами, там его дочь и отыскала. Егор Иванович сделал вид, что обрадовался ей, но Екатерина поняла по его сумрачному лицу, что она не вовремя к нему явилась. Он уже накрепко прижился на съемной квартире, как говорится, прилип не к помещению, а скорее к вдовствующей хозяйке, которая с недавних пор стала считать его уже своим. К взрослой его дочери она отнеслась настороженно, поэтому Екатерина сразу же маршрутным автобусом уехала в Нагорное, что еще во Владивостоке входило в ее планы.
Анисья Никоновна, державшая решето с отрубями для курей, сразу выронила его, увидев вошедшую во двор невестку. Да и калитка скрипнула как-то по-особенному, не жалобно, как всегда, а будто засмеялась от радости.
— Катя! — только и смогла выговорить Анисья Никоновна, протянув к ней руки. Обнялись, прослезились. Вышел на крыльцо Афанасий Фомич, зашмыгал носом, отвернулся и кулаком принялся вытирать слезы, набежавшие на глаза. Никак не ожидал он увидеть долгожданную невестку. Она пришла и словно привела за руку Виктора.
— Молодец, Катька, что не забываешь нас, — сказал Афанасий Фомич глуховатым от расстройства голосом. — Так-то оно по-людски будет…
Анисья Никоновна повела Екатерину в хату, не знала, где ее посадить, чем угостить: так была рада ее появлению. Казалось, сын пришел и уселся за стол: давай, мать, вечерять.
— Кажут, что ты теперя на поездах туда-сюда мотаешься…
— Не мотается, а ездит, — поправил жену Афанасий Фомич, смахивая со скатерти на столе крошки хлеба. — Как же — работа такая. На паровозе это тебе не на быках ездить… Тут соображать надо!..
Но самая важная весть, какую принесла Екатерина, это был рассказ про Ивана. Тут уж не выдержала Анисья Никоновна, заголосила, стал гладить свою лопатообразную с густой проседью бороду Афанасий Фомич — ему тоже хотелось вплести свой голос в звонкий и жалобный плач жены, но он больно прикусил нижнюю губу — не захотел показать свою слабость при невестке, а только сердито пробурчал:
— Что же он за столько годов не соберется приехать домой, он ведь теперя один у нас остался, хоть и…
— Ну какой он «хоть и»? — вытирая слезы на щеках, спросила Анисья Никоновна.
— Какой, какой!.. Офицер!.. Правда, морской, — сказала Екатерина. — На погонах звездочки крупные…
— Сколько? — поинтересовался Афанасий Фомич.
— Чего — сколько? — не поняла Екатерина.
— Ну, энтих… зведочек?…
— Кажется, по две… Ну да, по две на каждом плече, — вспомнила Екатерина.
— Стало быть, по званию подполковник, — твердо сказал Афанасий Фомич. — Чин немалый… В мое время только дворяне удосуживались таких званий, а крестьян чтобы… ни-ни!..
— Не подполковник, батя, он… Как-то по-другому его называли, он же моряк!.. Стойте, стойте… Ага, товарищ капитан второго ранга!..
— Ежели два просвета и две звездочки, все равно подполковник, как ни называй, хоть по-морскому, хоть по-реченскому, — махнул рукой Афанасий Фомич. — Смех да и только — товарищ капитан второго ранга! Однако ж пора бы уж ему, капитану второго ранга, а по-моему подполковнику, проведать отца и мать… Не чужие ведь мы…
Приедет, — ответила за Ивана Екатерина. — Как только… и приедет!..
Кали это будет — как только? Когда рак в энтом океане свистнет? Так и скажи, если увидишь еще: не чужие мы ему, но добавь, что стареем, хрипло сказал Афанасий Фомич. — Скоро ли поедешь?
— Моя следующая поездка во Владивосток через неделю, — прикинула в уме календарь своей поездки Екатерина.
— Дай-то Бог, дай-то Бог, — опять всплакнула Анисья Никоновна и перекрестилась, шепча какую-то молитву, а потом, глубоко вздохнув, почти прошептала: — Нехай хоть на один день приедет, а то умру и не увижу…
— Да, пущай приедет и покажет мне, — он искоса взглянул на жену, — и матери, да и всем нагорновцам, свои офицерские погоны, чего их от людей прятать, — развел руками Афанасий Фомич. — Званцовы, чай, не из последнего десятка, воевать умеем, — гордо тряхнул он бородой, — я вон на австрияков врукопашную не раз ходил. — И добавил не без эмоций: — И в плену их был… Ага!.. Отпустили!.. Нет, не отпустили, а обменяли, понадобился я в царской армии-то?… Обменяли, винтовку Мосина длинную такую… в руки и… опять… Но тут революция подоспела…
Посидели, по маленькой чарке пригубили самогонку, похрустели малосольными огурчиками. Поговорили по душам, вспомнили Виктора, женщины поплакали, и Афанасий Фомич побурчал: хватит, мол, слезы проливать: Виктор тоже не подвел их фамилию.
— Под Прохоровкой дух его, как это… витает, — заметил Афанасий Фомич, — энти поля и его помнят… А как же!..
Тем же вечером навестила Екатерина одноклассницу Варвару. Она сидела с годовалой дочкой и требовала от мужа поскорее открыть в колхозе детские ясли: очень уж ей надоело скучать в хате — не той она закваски, чтобы киснуть там, хотелось пойти к людям, на работу, в поле — все веселее жить!
Услышав о Екатерине, пришла к Варваре и Анна Иванова. Правда, она была постарше их, не одноклассница. Анна много работала и добилась особого положения среди женщин, заметили ее, в какое-то общество пригласили, и теперь она с делегацией собирается поехать за границу — посчастливилось Италию посмотреть.
— Города даже наметили, куда поедем, — сказала Анна Екатерине, — и, на мою удачу, в эту самую… Тоскану, откуда их Уго, которого я знала еще живого, а потом и похоронила… Где-то в нашей земельке много итальянцев лежат и Уго среди них…
— И что им, итальянцам, дома не сиделось… — сказала Варвара.
— Говорят, Муссолини, главный их, навредил, всех обманул!.. Поеду, может, родню Уго найду, веселый парень был, убили, а ради чего?
— А какого рожна он к нам полез? — воскликнула Екатерина.
— Да разве он по своей воле? — резко возразила Анна.
— По своей, Анечка, по своей… Мог бы в партизаны уйти…
— Мог бы, да не додумался… Задним умом мы все мудрые!..
Несколько дней спустя поезд дальнего следования в полдень преодолевал прогон между станциями Бирюч и Алексеевка. День был солнечный, ясный. На небольшом промежутке из окна вагона хорошо было видно Нагорное — хаты, будто отара овец, и белая церковь, словно лебедь, над ними. Екатерина стояла у окна, пока Нагорное не скрылось за строениями и не растаяло в дрожащей сизой дымке летнего дня. В Алексеевке поезд под номером 53 задержался на минуту. Пассажиров оказалось мало, заметила Екатерина двух мужиков — они везли на восток связанные из сорги веники. Выгрузят в каком-нибудь городе Сибири и на базаре продадут. Каждый в этой жизни крутился, как мог. Вспомнила Екатерина, как в молодости училась плести также из сорги кошелки и, когда отца исключили из колхоза, носила их продавать в эту же самую… Алексеевку!
Дни проходили за днями, огни одних городов и поселков сменялись другими огнями, а поезд все шел и шел, будто ненасытное железное чудовище из древней легенды, жадно глотая километр за километром, и стране, казалось, не было конца и края. Ходили разговоры, что однажды французскому генералу де Голю, глубоко уважаемому в СССР, захотелось то ли посмотреть на нашу страну, то ли отведать омуля. Посадили президента, он тогда возглавлял Французскую республику, в самолет и отправили на Байкал. Летел он, летел, даже устал до изнеможения. Самолет опустился на аэродром в Иркутске, генерал наконец спустился, довольный, по трапу, и ему сказали, что это только полстраны — чтобы добраться до берегов Тихого океана, надо лететь еще столько же, а то и больше. Удивился де Голь. А ведь поднимись высоко над серединой Франции и увидишь берега Атлантического океана! Вот какова она, Россия! И видимо, не без основания заметил австрийский поэт и философ, горячий поклонник и почти родоначальник экзистенционализма Райнер Мария Рильке, что Россия граничит с Богом. И ему нельзя отказать в правоте. Не без помощи Всевышнего подарили нам мудрые и отважные наши предки величайшее природное богатство — пользуйся и благоденствуй, однако, возможно, мы, купаясь в этом несметном изобилии, оказались столь бездумно и бесхозяйственно расточительны, что никак не можем сбросить с себя бремя подчас непонятной нам самим нищеты, и оттого мы часто, если не постоянно, бедны; парадокс — нищие, потому что богатые. Тот же немец пустую консервную банку не выбросит, использует для дела. А у нас земли сколько душа пожелает — осваивай, залежей — несметные кладовые — открывай, пользуйся, — всего немерено: это нас и разбаловало.
Поезд, прибывший во Владивосток из Харькова, встретило яростное солнце, омытое волнами Тихого океана. Еще встретил его морской офицер Иван Афанасьевич Званцов. Он долго ждал прихода 53-го. И вот, наконец, шумно пыхтя и выпуская неизрасходованный в пути пар, паровоз подтянул к перрону длинный состав вагонов, из которых хлынул сплошной поток приехавших, а им навстречу не меньший — встречающих: шум, крики, радость, объятия. Екатерина еще издали заметила Ивана Афанасьевича и, пропустив пассажиров, с подножки своего вагона махала ему рукой.
— Дождалась-таки, — с невольной завистью улыбнулась Елизавета Петровна, стоя на другой подножке в конце вагона. — Вот почему инженер в Харькове бегал вдоль нашего вагона, но так и не встретил Екатерину. … Ух и хитрая девка!.. Ладно уж, — сказала она потом Екатерине, — ступай с ним, я уж сама наведу в вагоне порядок…
Предупредил Екатерину и начальник поезда Негорюйцев.
— Но к нашему отходу чтобы была как штык, — сказал Демид Гаврилович, может быть, с сокровенной завистью поглядывая на статного морского офицера, тайно обвиняя не его, а свои годы.
— Пунктуальность! — подняв руку и смеясь, ответила ему Екатерина.
— И дисциплина, — уточнил Демид Гаврилович и, подмигнув, Званцову, пошутил: — Вы, товарищ капитан второго ранга, наших лучших проводниц не сманивайте. Япония под боком, на японок обратите внимание, там есть такие шикарные узкоглазочки!..
— Есть, товарищ начальник поезда, обратить внимание на узкоглазочек, — по-военному отрапортовал Демиду Гавриловичу Званцов, приложив руку к козырьку фуражки.
— То-то же, — с явным удовлетворением принял рапорт начальник.
Встреча короткая, обо всем не вспомнишь, но Екатерина подробно рассказала Ивану о последнем посещении Нагорного, об Анисье Никоновне и Афанасии Фомиче.
— Будто мне не хочется побывать дома, — задумался Иван, в который уже раз показывая Екатерине достопримечательности города, — но туда не сбегаешь в свободное время — более десяти тысяч километров… Вот будет у меня большой отпуск — отставка, поеду, может, даже и останусь там навсегда… Скучаю я по Нагорному!.. А пока… Владивосток, он тоже нашенский, — с улыбкой вспомнил он ленинское определение города, — хоть и далекая, но родина… Вот… вот, — вдруг осекся и задумался он. — Никита Хрущев отдал китайцам Порт-Артур, а ведь я лично изгонял из него японских самураев… Как можно разбазаривать страну, не понимаю!.. Но главное, ссорится ныне Хрущев с тем же Мао…
— Из-за чего? — вскинула брови Екатерина. — Что не поделили?… Землю?…
— Идеологию… Китайцам не понравился XX съезд нашей партии… Даже не сам съезд, а разоблачение на нем культа Сталина… Культ Сталина у нас — культ Мао Дзедуна в Китае!.. Удар по Сталину у нас — это удар по вождю в Китае!.. Собрали все цитаты Мао в одну «Красную книжечку» и поклоняются ей, как христиане Библии или мусульмане Корану… Каждая цитата Мао выше любого политического учения в мире… К месту и не к месту цитаты чуть ли не во сне повторяют хунвейбины, молодые, чаще всего просто безграмотные деревенские парни… чем безграмотней, тем правоверней хунвейбин! Им внушили, что Хрущев-ревизионист, а что это такое, спроси, не ответят, но кто придерживается мнения ревизионистов — на распыл или на перевоспитание в деревню, на каторжные работы!.. А идея мирного сосуществования… Что в ней плохого? Просто нет войны, люди не убивают друг друга, но сторонник этой идеи — заклятый враг Китая и вообще всего человечества… И вот уж Порт-Артура на карте нет, а есть какой-то Далян!.. Стыдно и обидно!..
— Ну, Китай… Это же от Нагорного так далеко! — развела руками Екатерина. — Сюда едешь, едешь, едешь, колеса стучат и стучат, и, кажется, проходит вечность…
— Верно, Катя, все это за тридевять земель и морей, но и Брест, и Владивосток, прибавь к ним Сахалин и Камчатку, — все они вот здесь, — коснулся он рукой левой части груди, — в сердце… Таков уж русский человек!.. Настоящий русский, а не абы кто! — погрозил он ей указательным пальцем и вздохнул, скорее не с сожалением, а с восхищением. — А таких у нас абсолютное большинство… Прости, что я с этой темой к тебе полез…
— Ничего, Иван Афанасьевич, это важно, — кивнула Екатерина.
— Это жизнь, — согласился он, — причем день сегодняшний…
Они еще долго ездили и ходили по Владивостоку, говорили обо всем, но о личном не произнесли ни слова, хотя постоянно думали об этом. Оба были одиноки, как перекати-поле: куда ветер в степи подует, туда и они покатятся. Но на всем белом свете не было, как им казалось в некоторые минуты, людей, более близких друг другу, чем они. И скорое расставание с отходом 54-го поезда дальнего следования «Владивосток-Харьков» не являлось расставанием навсегда, а представлялась лишь короткой разлукой, после которой должна начаться большая, еще непонятная, неизведанная жизнь.
И уже на перроне, где пассажиры сновали, как муравьи в муравейнике, Екатерина вдруг сказала Ивану Афанасьевичу:
— Я в Харькове напишу заявление… Поезд номер 53 сюда будет для меня последним…
— А я сменю квартиру, — неожиданно для самого себя сказал Иван Афанасьевич. — Однокомнатную, какая у меня теперь есть, сменю на двухкомнатную… А может, мне государственную дадут… Выслуга лет и прочее…
Так они, не замечая, по существу объяснились друг другу в глубоких чувствах, если не сказать в любви, и обо всем договорились. Иван Афанасьевич провожал Екатерину с грустью и надеждой, часто посматривал на часы и досадовал, что стрелки так быстро бегут по циферблату, особенно минутная.
— Пунктуальность превыше всего! — с гордостью констатировал этот факт Демид Гаврилович и нараспев повторил полюбившиеся ему слова песни из фильма «Поезд идет на восток», подражая композитору и певцу Тихону Хренникову, сыгравшему небольшую роль в этой кинокартине: — Поезд идет все быстрей и быстрей… бу-бу-бу!
Поезд тронулся ровно в назначенное время. Быстро уменьшался в размерах последний вагон уходящего состава, а старший морской офицер, капитан второго ранга, это был Иван Афанасьевич Званцов, прощаясь, все еще махал и махал вслед ему рукой под насмешливые взгляды работников железнодорожного вокзала и пассажиров очередного рейса, с тяжелыми чемоданами и увесистыми баулами, как всегда, суетливо заполнявших перрон.