— Жизнь твоя, Катька, идет как по маслу, — с определенной долей зависти сказала проводница, напарница Екатерины по вагону Елизавета Петровна. Она была старше Екатерины, опытнее. А вот такого красивого жениха, и главное, образованного, начитанного инженера на железной дороге, как Игнатьев Алексей Ильич, на пути Елизаветы не попадалось. — А жених какой!.. Все незамужние, да и замужние, что уж тут головы морочить, заглядываются на твоего Алексея… А как же!.. Подумать только!..

— Какой же он мой, Лиза? — развела руками Екатерина. — Просто знакомые…

— Просто, да не просто, — заметила Елизавета Петровна. — Это же надо!.. С какой улыбкой он всякий раз встречает тебя, какие цветы подносит, мне бы хоть один букетик таких цветов!.. И что — до сих пор не договорились насчет свадьбы?… Или тебе не надоело в общаге обитать?… Смотри, девка, не прошляпь такого рыцаря!..

— Мне бы завтра не прошляпить Демида Гавриловича Негорюйцева, — отмахнулась Екатерина. — Он обещал строго меня спрашивать. Проводница поезда дальнего следования, говорит, это нс шуры-муры, не чай с сахаром, не постель и все такое, это… энциклопедия!.. А. что такое… энциклопедия, я так и не знаю…

— Я тоже… Конечно… — сделала она особое ударение на букву «ч». Это что-то такое ученое и очень важное… А как же!.. Конечно!..

Екатерина уже не один год сопровождала поезд «Харьков — Владивосток». Через всю огромную страну туда-сюда каталась. Из проводницы местного поезда выросла до проводницы поезда дальнего следования, оставалось только дорасти до проводницы фирменного состава. Об этом ей все время напоминал Негорюйцев.

— Слушай сюда, Званцова-Гриханова, — часто останавливал ее этот коренастый человек с небольшими усиками, густыми бровями, закрывавшими седеющей порослью коричневые меткие глаза, называя двойной фамилией, хотя Екатерина категорически заявляла, что она «Званцова»; он обязательно находил на ее форменной одежде соринку или пылинку, осторожно брал эту соринку пальцами и сдувал в сторону, а потом требовал: — Не отводи глаза в сторону… Проводница фирменного состава — это… это высшее… И что для этого надо? — И вновь и вновь он начинал, загибая для счета пальцы рук, повторять под хихиканье проводниц, если они здесь в этот момент находились: — Ответственность, пунктуальность, организованность, коммуникабельность и…

— И сдержанность! — хором со смехом добавляли проводницы.

— Вот именно, — грозил им пальцем и кивал головой довольный Демид Гаврилович. — Молодцы, что меня помните, не зря я вас, глупышек, учу…

— А как же!.. Конечно! — поддакивала ему Елизавета Петровна, что Демиду Гавриловичу очень нравилось и он гладил свои коротко стриженные седеющие усы под чуть вздернутым носом.

Владивосток интересный город, который разбежался своими большими и малыми домами по берегу Тихого океана, если не считать Японского моря, посреди которого природа повесила на грудь Азии ожерелье из густо населенных островов.

— Разрешаю вам побегать по городу, — разрешил начальник Демид Гаврилович проводницам. — Но, — огляделся он вокруг, — через два часа быть на вокзале… Пунктуальность…

— Пунктуальность! — перебивая и усиливая требования Негорюйцева, хором подхватили проводницы.

— Конечно!.. А как же! — заверила Елизавета Петровна.

— То-то же, — погрозил он кулаком, — я добрый, пока добрый… А теперь кыш, да смотрите, не попадайтесь на крючок тутошним морякам, особенно только что вышедшим на берег… Соскучились они, сами знаете, по каким предметам…

— Ладно!..

— Устоим!..

— Попробуйте не устоять!..

А в городе было что посмотреть. Одна бухта Золотой Рог чего стоила, а набережная Цесаревича! Здесь прохаживался во время своего путешествия в Японию будущий русский царь Николай II. Об этом меньше всего говорили, однако набережной оставили название в честь него. Конечно, побывали у памятника борцам за власть Советов на Дальнем Востоке, в Ворошиловском ГУМе. Екатерине нравилось ходить по развалинам Покровского кафедрального собора, с охотой она зашла бы даже в католический храм, но там теперь располагался архив. Побродили по Ботаническому саду, заглянули в музей знаменитого путешественника, писателя, автора «Дерсу Узала» Владимира Клавдиевича Арсеньева, даже окунулись в историю Владивостока, побывав на бортах фрегатов «Паллада» и «Надежда».

Уставшие, но полные впечатлений, проводницы вернулись к поезду. Негорюйцев встретил их настороженно, но не ругал.

— Пунктуальность! — в один голос прокричали ему проводницы.

Характер пассажира можно определить по тому, как он занимал место в вагоне. Один, скорее всего холерик, всегда и всем недоволен — это у него написано на пожелтевшем от вечного негодования лице. Несколько раз он подносит к глазам билет, осматривает место, не в меру суетится, заглядывает в окно — хорошо ли будет все видно во время движения поезда. С таким у проводницы должны быть недюжинное терпение или сдержанность, как учил и требовал начальник смены Демид Негорюйцев. Такому пассажиру трудно угодить: что бы ни сделал, ему все будет не так или во всяком случае почти не так, пока он все эти, нередко сам не зная какие, неудобства снисходительно стерпит. Другой пассажир, по всему видать флегматик, зайдет в купе, зирнув на билет и на место, кинет чемодан или сумку, посидит молча у окна, потом выйдет подышать свежим воздухом на перрон до отхода поезда… С таким пассажиром проводнице не работа, а одна радость!..

— Слушай сюда, — ходил по вагонам начальник смены и требовал: — Коммуникабельность и еще раз сдержанность, с этими людьми долго придется ехать…

Ближе к отправлению поезда пассажирский поток усиливается, начинается беготня по перрону.

— Даже моряки опоздали! — сказала Елизавета Петровна другой проводнице Инне Сергеевне.

— Может, прямо с корабля, люди военные…

Из разговора среди моряков проводницы поняли, что они провожают коллегу на запад, служить в Севастополе.

— Привет Черному морю!..

— Главное, черноморочкам! — дружно смеялись матросы.

— Лучше передай привет моей родной станции, — сказал морской офицер отъезжавшему.

— Как ее название, может, вспомню?…

— Бирюч, хотя… может, поезд на Бирюче и не останавливается, станция небольшая… О, Алексеевка!.. Там поезд обязательно постоит!..

— Хорошо, Иван Афанасьевич, Алексеевка…

— От нашего дома эта станция видна, и как поезда идут…

— Между прочим, товарищ моряк, у нас проводница из Алексеевки, — проверяя билеты, заметила Елизавета Петровна, взглянув на офицера: не молоденький, но и не старый, статный, красивый — морская форма, она всех красит.

— Из Алексеевки?! — не удивился, а скорее обрадовался Иван Афанасьевич. — Где же она?… Дайте хоть одним глазком посмотреть на землячку. …

— Сергеевна! — крикнула Елизавета Петровна. — Инна Сергеевна, позови там Екатерину… Земляк ее нашелся!.. Это же надо, край земли, и он тут как тут…

Забегали по вагонам, послышались голоса: «Званцова, Званцова!»

— Как Званцова?! — развел руками Иван Афанасьевич. — Я — Званцов!..

Застыли в ожидании моряки. Екатерина появилась внезапно, остановилась, долго всматривалась в офицера, назвавшего ее фамилию своей.

— Иван… Иван Афанасьевич… Ты ли это, Господи? — слетело с губ Екатерины. — Как ты похож на Виктора!..

— А как же, мы родные братья! — протянул руки к Екатерине Иван Званцов, обнял, прижал. — Катя, слышал, что ты… что ты была замужем за Виктором, мне писали…

— Да, да, Иван Афанасьевич!..

Пришла пора удивляться проводницам и морякам. Ивану и Екатерине только бы поговорить, вспомнить, обсудить, но стрелки больших часов на здании вокзала показывали время отхода поезда.

— Катя, когда вернешься?…

— Через полмесяца, Иван Афанасьевич!.. Смотри расписание пятьдесят четвертого…

— Буду встречать!

Поезд уже тронулся, Екатерина стояла в дверях вагона, а Иван Афанасьевич все бежал по перрону, на котором вскоре стало пусто. Последний вагон растаял в сизой мгле.

Дни пути пролетели незаметно. В Алексеевке поезд остановился, но Егора Ивановича Екатерина не увидела: он или не явился, или опоздал. У него образовалась своя семья — с хозяйкой квартиры, где он снимал жилье. Дело обычное, знакомое — муж не вернулся с фронта, и Егор Иванович вместе с постелью хозяйки постепенно принял и все обязанности бывшего хозяина. Решили свадьбу не справлять, в загс не идти, а жить в гражданском браке: если суждено, то до конца дней своих, если нет — делить нечего, разбежаться можно без всяких тяжб. Егор Иванович знал, что Екатерина — уже проводница поезда дальнего следования «Харьков — Владивосток». Она часто проезжает через Алексеевку, иногда он, когда есть свободное от работы время, видит ее в дверях вагона, иногда успевает она спрыгнуть на перрон, обнимет его, спросит, как здоровье, но такое происходит все реже и реже. О Нагорном и его жителях он даже и не заикался. Стала забывать о нем и Екатерина. Вначале все ее внимание было сосредоточено на инженере Игнатьеве Алексее Ильиче, а когда увидела во Владивостоке Ивана Званцова, стала вспоминать и Нагорное: очень захотелось ей побывать на кладбище, постоять у потемневшего креста над могильным холмиком Виктора. Во время похорон предлагали поставить над могилой звезду, но Екатерина потребовала крест и с ней никто не стал спорить — православие восторжествовало. Екатерина даже Пушкина переиначила, его строки «и темный крест в тени ветвей над бедной нянею моей» она наивно и, может быть, не очень удачно, но от души переписала: «и темный крест, жарой палим, над бедным Виктором моим». Потому что деревьев на кладбище почти не было, лишь при входе в эту тихую обитель сиротливо шелестел высокой прической из ржавой листвы старый чахнувший дуб.

На харьковском железнодорожном узле Алексей Ильич входил в число успешных инженеров. Политически зрелый и идеологически подкованный, читавший в бытность свою «Материализм и эмпириокритицизм» Ленина, чем и мог теперь похвалиться, профессионал и, наконец, умеющий сплотить вокруг себя и повести за собой, то есть не обделенный судьбой даром администратора, — словом, ходячий набор ленинских принципов подбора кадров строителей коммунистического общества. Не хватало ему в Харькове единственного — собственной квартиры. Когда подходила очередь на жилье, отдавали не ему, а женатому коллеге, да еще если тот и детей имел. Вот и созрела у Алексея Ильича мысль о женитьбе. И жену старался выбрать, как квартиру, чтобы попросторнее, посветлее, подешевле и вид на перспективу у нее чтобы был убедительный. Однако невест таких не оказалось, а обычных — пруд пруди, и в конце концов понравилась ему проводница Екатерина Званцова. Не семнадцатигодка, и сама признается, что была уже замужем, однако искать лучшую ему не хотелось, да и времени не было. Он всегда успевал с большим букетом цветов к приходу поезда «Владивосток — Харьков». Увидев окне знакомое лицо Екатерины, бежал, подняв высоко цветы, к вагону и светился не только глазами, но и всем своим круглым лицом.

— Катькин-то, Катькин, как бежит, ног под собой не чует, — завидовали незамужние и обремененные прежде такими внимательными, а теперь вдруг похолодевшими мужьями проводницы. — И опять ворох цветов несет… Мне один бы такой тюльпанчик!..

А Екатерина рдела и становилась похожей на цветы: как ей тут не позавидовать! «Тьфу, тьфу! — плевала через левое плечо Елизавета Петровна, ближайшая подруга Екатерины. — Изыди, сатана, не мешай счастью несчастной женщины…»

Сегодня Екатерина увидела, что у него в руках не только цветы, но и еще что-то более важное, интересное.

— Завтра же идем в загс, — сразу же сказал инженер.

— Почему именно завтра, Алеша? — заметно изогнула брови Екатерина, что инженеру особенно нравилось в ней.

— Послезавтра можем опоздать…

— То есть?!

— Без квартиры останемся, опять женатым отдадут…

Екатерина надула губки, как-то странно посмотрела на Алексея, а он этого даже не заметил, полагая, что поступает правильно. При встрече с Елизаветой Петровной Катя высказала мысль, что инженер не торопил бы теперь с загсом, если бы не замаячила квартира.

— Получается, что ему скорее нужна квартира, а жена — это только приставка к ней, антураж, — сказала она.

— Порядки у нас такие, что квартирами снабжают в первую очередь тех, кто уже имеет семью.

— Тогда зачем очередь устанавливать?…

— Ну, это ты у начальства спроси, а я тут не при чем, — обиженно поджала губы Елизавета Петровна. Муж ее работал сборщиком на тракторном заводе, и она уже забыла, что получить квартиру от организации, где работаешь, — проблема.

Крайне удивился Алексей Ильич тому, как равнодушно отнеслась Екатерина к его предложению о загсе. Другая не только ради того, чтобы выйти замуж, но еще и ради жилья галопом побежала бы в столь многообещающее место. А Екатерина холодно пообещала подумать на счет этого после очередного рейса на Дальний Восток. Заметили проводницы, что на этот раз в момент отхода поезда Алексей Ильич на перроне не появился.

— Не к добру это, ох, не к добру, — глубоко вздохнула Инна Сергеевна.

— Поживем — увидим, — ответила ей Елизавета Петровна и добавила: — Что Бог ни делает, все к лучшему…

А поезд набирал скорость, за окнами вагонов под ритмичный перестук колес на стыках рельсов мелькали улицы и дома большого города, и вот все это уже осталось позади: поплыли леса, поля, и чем дальше они в перспективе были, тем медленнее они уплывали назад. Жизнь в поезде шла своим чередом. Был доволен начальник поезда, гроза и повелитель проводниц Демид Гаврилович Негорюйцев. В управлении заговорили про омоложение кадров, всплыла неприятная для некоторых тема пенсии, а возраст Негорюйцева подталкивал его к этому. Однако на этот раз все обошлось, и он снова мчится, как говорится, на всех парах к берегам Тихого океана. А с ним и все его проводники — будет кому втолковывать в голову об ответственности и организованности. Дорога длинная и непредсказуемая, как в фильме «Поезд идет на восток», который он недавно увидел. Железнодорожники шептались, что Сталин посмотрел этот фильм и он ему не понравился. А Негорюйцеву картина, как и многим проводникам, очень даже приглянулась. В артисте Константине Сорокине, сыгравшем начальника поезда, Демид Гаврилович увидел себя, однако он не играл, а на самом деле являлся начальником поезда. Но таким же добрым и привлекательно-требовательным! Особенно Демиду Гавриловичу приглянулась артистка Лидия Драновская, так лихо, так задорно сыгравшая главную роль в фильме. Однако не мог же он сказать об этом товарищу Сталину. Во-первых, до Иосифа Виссарионовича добраться можно только в мыслях и, во-вторых, Бог знает, что подумает вождь мирового пролетариата о нем: у человека порох по следу сыпется, а он туда же с бесом в ребре… смазливыми артисточками увлекается. Ах, ах, ах! Хоть и правду говорят, что любви все возрасты покорны, но все же к проводницам его, Демида Гавриловича, нельзя допускать, как племенного бычка к телкам… Эх, товарищ Сталин, знал бы ты!