Несколько дней подряд бушевала вьюга, обильно, как из мешка, сыпался снег, расстилая на полях и лугах для отбеливания широкие холсты, которые и так были белы до боли в глазах, особенно когда на короткие минуты сквозь тучи прорывались лучи солнца. Но, видимо, и ветер, выбившись из сил, устает и, сложив крылья, тихонько покачивается на опушенных снегом ветвях сада. Наконец на дворе все стихло, озябшие трубы перестали сиротливо завывать и будто дружно закурили, поднимая высокие столбы дыма к небу, которое чистой голубой чашей опрокинулось над утихомирившимся краем. Насидевшиеся на горячих кирпичах печки или лежанки в тесных стенах хат дети с криком и смехом высыпали на улицу. В шумных играх они забывали о войне, хотя и играли-то в войну, забрасывая друг друга снежками.

В кутерьме и гвалте они не сразу услышали далекий гул самолета. А когда услышали и подняли головы кверху, откуда, искрясь в лучах невысокого зимнего солнца, сыпалась на них мелкая густая изморозь, то почти в зените голубого купола увидели маленькую белую точку. Это летел советский самолет. На околице села, где пересекались две дороги, еще летом немцы оборудовали постоянный пост. Мадьяр, топтавшийся на снегу в больших соломенных чунях, тоже любовался чудом природы, даже подставлял руку в перчатке под сверкавшую невесомую изморозь и улыбался, а когда вслед за детьми, игравшими здесь же, взглянул на небо, то заметно взволновался и испуганно засуетился. Забормотал о чем-то на своем языке и замахал на детей обеими руками, дескать, не скапливайтесь, разбегайтесь, ибо сверху подумают, что это солдаты, и начнут бомбить.

А дети только смеялись, месили вокруг поста сугроб. Глазенки у них зоркие, не то что у взрослых, — хорошо видели самолет. Советская авиация все чаше и чаще стала появляться над оккупированной территорией, хотя ни в Нагорном, ни в ближайших селах еще не было заметно больших скоплений немецких войск или их союзников — венгерских, румынских и реже итальянских. Пацаны окружили постового и, крича наперебой, тыкали в небо пальцами: вон, вон летит наш бомбардировщик!

Напрасно боялся венгерский солдат, пытаясь разогнать мальчишек. Вместо бомб дети опять же первыми увидели высоко, на фоне голубого неба белых голубей, медленно раскачивавшихся и опускавшихся на засугробленную землю.

— Листовки!..

— Лови их! — кричали детишки.

И даже постовой успокоился: листовок он не боялся. Но эта весть встревожила старосту.

— Как листовки, откуда, кто посмел?! — сердился он и вместе с полицаями и любопытными односельчанами, прежде всего молодыми ребятами, бежал по улице Нагорного к месту неожиданного происшествия. Свирид Кузьмич и полицаи только что обсудили безрадостные перспективы: всем было ясно — отступление немцев неизбежно.

— Уж больно обожглись они в Сталинграде…

— Рассердилась Красная армия не на шутку, — чесал затылок Егор Иванович. — Разве можно было летом подумать о таком? А? Но не это меня беспокоит, Свирид Кузьмич, немцы начнут драпать по знакомой им дороге вплоть до их Берлина!.. А нам куда?

— К черту на кулички!..

— У меня семья! — сокрушался один из полицаев.

— У всех кто-то останется, — вздохнул Гриханов, думая о жене Аграфене Макаровне и дочери Екатерине.

— Придется уходить с немцами, — успокаивал староста. — Эти хоть не расстреляют…

— Нужны мы им!..

— Как пятая нога зайцу! Будем мешать драпать! — продолжали шуметь полицаи.

И вот после такой невеселой беседы — листовки! Они и вовсе усугубили настроение прислужников фашистов, и народ в селе сильно взбудоражили. А дети, беззаботно смеясь и подпрыгивая, бегали и старались поймать падающие на сугроб листочки. Много их относило легким дыханием морозного ветерка далеко в сторону. Но и тех, что опускались на околицу села, было предостаточно. Полицаи даже загляделись на белых голубей.

— Что стоите, ослы! — заорал на них староста.

— А что делать, — возразил Егор Иванович, — они же прямо с неба…

— Отнимите листовки у этих оборванцев, — показал он рукой на детей, — все, до единой!.. И сжечь их, сжечь!..

Второго окрика старосты полицаи не стали ждать: утопая в сугробе, скользя и падая, они кинулись догонять ребятишек, хватать за шиворот, драть за уши, отнимая листовки. Над околицей неслось густо и сердито:

— Мать-перемать!..

— Щенок, отдай листовку!..

— Он еще кусается!..

— Догоню — убью!..

— Не догонишь, вражина косолапая! — отвечали дети: для них это было вроде игры в догонялки и они веселились. А когда полицаи все же догоняли, сбивали с ног, дети вместе с ними падали в сугроб, который был глубоким и мягким, так что падать в него не было больно. Какой-нибудь мальчишка вскакивал быстрее, чем полицай, и дразнил, потрясая листовкой в руке:

— Ha-ко, выкуси!..

Полицаи, выплевывая снег и чертыхаясь, ползали на четвереньках и с трудом поднимались на ноги. Собравшиеся нагорновцы, как ни странно, вместе с постовым мадьяром громко смеялись и потешались над неуклюжими движениями полицаев. Жители тоже видели падающие им почти под ноги листовки, но сами подбирать их не смели.

— Зачем гусей дразнить!..

Разъяренный староста был рядом, да и полицаи так остервенело набрасывались на детей, что взрослому вообще не поздоровилось бы.

— Что рты разинули?! — кричал на односельчан староста. — А ну марш по хатам…

В руках старосты вскоре оказалась целая кипа бумаг. Он еще некоторое время смотрел на полицаев.

— Чтобы все до единой!.. Чтоб у меня на столе все были! — поеживаясь от холода, не попадая зуб на зуб не то с мороза, не то от возбуждения, да что греха таить, и от страха, он отправился в управу, то есть в здание бывшего сельсовета, над фронтоном которого теперь, словно опущенное ухо побитого пса, болтался фашистский флаг с изображением свастики в белом круге.

Кинув на стол листовки, Свирид Кузьмич взял одну и стал вертеть в руках. И так повернет он лист бумаги, и этак — не может понять: кроме строк столбиком ничего не видно.

— Дурота какая-то, — бурчал староста.

И полицаи, собравшись опять в управе с листовками в карманах и в руках, тоже пожимали плечами.

— А где тут про оккупантов?

— И про смерть немецким… тоже ничего такого…

— Стишок!..

Свирид Кузьмич отродясь стихов не читал, более того, он в голову никак не мог взять, почему взрослые люди пишут строчки короткими столбиками. Он помнил только несколько строчек, которые с великим трудом заучивал еще в первом классе его Оська:

Последним из полицаев в управу, впустив впереди себя клубок морозного воздуха, шумно вошел крайне озадаченный Егор Иванович и потряс в воздухе отобранными у детишек листовками.

— Свирид Кузьмич, — подошел он к столу старосты и положил листовки, — они там… — кивнул он головой почему-то на окно, выходящее не на восток, а на запад, в котором была видна пустынная улица Нагорного. — Они там… — теперь он кивнул на окно, выходящае на восток, в котором была видна церковь, — издеваются над нами… Ей-богу! — И он показал листок, держа его за уголок, словно за ногу пойманного шкодливого зверька. — Тут же кроме стишка — ничего!.. Я эти самые стишки не раз видел. Книжки с ними и теперь в моей хате в углу валяются… Катька училась по этим книжкам!.. Зачем было их кидать с неба, когда они у нас и так в избытке? Зачем они нам сдались, а?

— Ты еще звягни мне, звягни! — погрозил полицаю кулаком староста. — Живешь без понятия. …А я вот покумекал и догадался: не зря они стишок энтот кинули, не зря! И мой вам приказ — собрать все до последнего листа и сжечь!.. Коли сбросили со стишком, стало быть на что-то намекают… Но вот на что?

— Намек ясен — немцы бегут!..

— И вам, мол, пора… То есть нам, — рассуждали полицаи.

Егор Иванович тупо уставился на листовки, сваленные на стол, и пожал плечами.

— Вот и ты точного намека не знаешь, — сказал ему староста, а затем поднял голову и обвел глазами всех: — Поэтому лучше их сжечь… Немцы в тонкостях разбираться не станут… И если мы все сожжем, как вредную для оккупационных властей бумагу, никаких придирок к нам не будет… Наоборот, похвалить могут!..

Егор Иванович продолжал недоумевать и дома. Вынув из кармана брюк спрятанную от старосты листовку, он развернул ее и сунул под нос Екатерине.

— Вот из-за нее я надавал по шее пацанам, а тут только стих такой, как у тебя в книжках. — Катя с негодованием отстранила руку отца, но листовку у него взяла, прочла и вдруг рассмеялась. — Ну чего, чего ржешь?! Смешно дураку, что ухо на боку! — рассердился полицай. — Я серьезно, а ты скалиться!..

— И я серьезно, батя, — перестала смеяться дочь, ибо стала догадываться, в чем тут дело. — Это стихотворение Никитина…

— Ну?

— Наш директор школы Константин Сергеевич всегда на первом уроке по истории читал эти стихи…

— Ну и что?

— А то, — Катя еще раз пробежала глазами по листовке. — Это я так думаю… Константин Сергеевич напомнил нам этим посланием, что скоро вернется домой с Красной армией… Ты что, не видишь, как немцы и мадьяры зашевелились? Уже пятки подмазывают… Их гонят, батя, в три шеи гонят! — Она взглянула на отца, печаль и боль отразились в ее больших красивых глазах. — Уезжал бы ты куда-нибудь от греха подальше…

— Да куцы же он поедет? — выглянула из кухни Аграфена Макаровна, которая поролась у печки, чутко прислушиваясь к разговору мужа и дочери.

— На кудыкину гору, мать, — сокрушенно произнес Егор Иванович.

— Ты с ума сошла, дочка! — взглянула на Екатерину Аграфена Макаровна. — Господи Царю Небесный Иисусе Христе, помилуй нас и сохрани, — широко перекрестилась она на святой угол хаты, где за слабо мерцавшей лампадкой темнели полузакрытые ризами лики святых.

— Христа тоже предал Иуда, — заметила Екатерина. — Таких никто и нигде не любит… Придут наши, батю сразу арестуют, а то еще не дай Бог… — голос у Кати дрогнул, глаза затуманились, она отвернулась к окну и стала смотреть на улицу.

Егор Иванович молча, ибо возразить дочери было нечего, потоптался на месте, озираясь то на жену, то на Екатерину. Ему стало душно. Он сбросил с плеч шинель полицая, кинул на лавку шапку и сел за стол, нервно стуча по нему пальцами.

— Спроси кого хочешь, — поднял он глаза на дочь, — я хоть на кого-нибудь замахнулся плеткой? За что же меня к стенке ставить? — вдруг пожаловался он не то дочери, не то самому себе. — Я летчика отказался в комендатуру вести, притворился, что рука сильно разболелась… А Виктор твой повел!.. Зря ты меня стращаешь, Катька, — вдруг он сменил тон и погрозил дочери пальцем здоровой руки. — Возгря зеленая, а туда же, приговор мне выносишь!.. Под суд меня, конечно, отдадут, — опять уронил он голову на грудь, — какой ни есть, а изменник я, но бежать не побегу, некуда, да и не хочу… Нехай заарестуют, судьи, думаю, за мою рану в руку скосят пару лет… Ведь ранен я был, когда нас ротный поднял из окопов и крикнул: «Вперед за товарища Сталина!» Вот за кого меня ранило!.. За товарища Сталина!.. А остальные годы отсижу…

Екатерина рассеянно слушала отца, он теперь часто произносил покаянные речи и с ним все было ясно: наказание придется нести и семье от позора не отмыться. Сегодня отец назвал имя Виктора, и мысли ее были теперь далеко от дома: где теперь Виктор и жив ли он? Что произошло с ним тогда по дороге в комендатуру, никто толком так и не узнал. Полицаи твердили, что он в отместку за смерть двоюродного брата стал преследовать летчика, стрелял в него, да по неопытности, скорее, не попал, а тот оказался изворотливее, тоже отстреливался и сразил парня. Только вот куда он спрятал его труп? Загадка! Не успели же волки разорвать его на части и растаскать по лесу! Причем летом! А Митька и Тихон в один голос уверяли ее, что Виктор, наоборот, помог Алексею освободиться и ушел с ним.

— Даю голову на отсеченье, что так и есть! — заявлял Тихон.

— Не мог Витька сдать летчика немцам, — доказывал Митька, — мы же его знаем: не мог он сделать подлость!..

— Тем более против такого человека, как летчик Привалов! — поддерживал мысль Митьки Тихон.

Но опять же, думала Екатерина, мог ли Виктор стрелять в Антона, в своего родственника, хотя они и не были уж так близки друг с другом? И сердце девушки разрывалось от боли, и она уже не слышала стенаний отца, который, по ее глубокому убеждению, нанес вред себе в первую очередь и семье, став полицаем, хотя и безвредным, как говорили о нем в селе.

Хитрые мальчишки не все листовки отдали полицаям. Они устроили соревнования кто больше поймает в воздухе листов бумаги и кто ловчее увернется от полицая и больше спрячет их за пазухой. И в результате вечером того же дня несколько листовок лежали на столе перед Антониной Владимировной. Она нежно, со слезами на глазах разглаживала их ладонью.

— Их пацаны спрятали от полицаев, — объяснял учительнице Тихон, который и принес листовки в школу. — В листовке только стихотворение Никитина, но суть ее все равно понятна…

— Да, да, Тихон, — радовалась Антонина Владимировна, — тут все ясно… Я не сомневаюсь… Хотя подписи Константина Сергеевича нет, но это он, я сердцем чувствую, он!.. Я немножко знаю, что он служит комиссаром, то есть политработником, в одной из воинских частей… Листовки как раз по его службе!.. Только он мог придумать такое… Иван Саввич Никитин, «Русь»! Любимое его стихотворение!.. И как это замечательно, Тихон!.. Тонкие листочки, но и они жгут руки полицаям, не дают покоя старосте, напоминают фашистам об их позорной гибели… В истории Руси не раз такое бывало: захватывали ее половцы, татаро-монголы, немецкие рыцари, французы пытались поработить ее, не дать ей выпрямиться, но она всегда вставала с колен и побеждала… Скоро, скоро и нынешние рыцари побегут отсюда несолоно хлебавши… Иначе нам жить-то не стоит!

— Уже бегут, Антонина Владимировна!..

Сгущались сумерки, и Тихон поспешил домой: ночью запрещалось ходить по улице. Пока немецких или мадьярских патрулей в Нагорном не было, но староста стращал односельчан, что скоро патрули появятся. Особенно Тихону было страшно после того, как он помог унтер-офицеру Блюггеру и его помощнику Шиху замерзнуть в снегу. И хорошо сделал он, что вовремя ушел от Антонины Владимировны. В школу из уезда вернулась Эльза. В тесной комнатушке она сердито расшвыряла по углам обувь, небрежно повесила на крючок белую шубенку, упала на кровать лицом на подушку и дала волю слезам, рыдая и вздрагивая всем телом. В таком положении ее и застала Антонина Владимировна.

— Это вы? — не поднимаясь с постели, недовольно спросила Эльза.

— О, да тут море слез! — полушутливо, полусерьезно заметила Антонина Владимировна.

— Вам-то хорошо, а мне-то… — не договорив, Эльза опять уткнулась носом в подушку и заплакала.

— Да что случилось, Эльза? — Антонине Владимировне стало искренне жаль эту, в сущности, заблудшую, несчастную женщину, и она присела на стул рядом с кроватью.

— Еще ничего не случилось, — икнула Эльза и вдруг подняла голову, по лицу ее вместе со слезами растекались румяна и другие краски для бровей, ресниц и губ. — Какая Эльза!.. Зовите меня Лизой… Меня мама так звала… — И она кулаком стала размазывать остатки марафета по щекам. — Еще ничего не случилось, но случится… В комендатуре уже готовы драпать… Фон Ризендорф разговаривать со мной не захотел, передал через этого свинтуса… переводчика Кранца, чтобы я возвращалась в эту конюшню, — ударила она кулачком по широкой кровати, — и ждала особых распоряжений… А какие могут быть распоряжения, да еще особые, когда они сами уже навострили лыжи, собрались бежать, как крысы с тонущего корабля, сволочи!.. И этот… эсэсовец гауптман Эрлих Эккерт-меккерт нос от меня отворотил, да и Нюрку он, говорят, прогнал… Как надоевшую собаку прогнал…

— Эх, Лиза, Лиза, — вздохнула Антонина Владимировна.

— Я молода, я жить хочу, Антонина Владимировна, — вновь захныкала Эльза. — Жизнь-то одна!.. И куца мне теперь деваться? — И вдруг она решительно встала с постели. — Не стану я ждать их распоряжений… Убегу! Убегу ко всем чертям!.. Все равно, где пропадать…

Утром Антонина Владимировна нашла комнату пустой, холодной. Эльза ушла, оставив открытой форточку. Было неясно, куда отправилась эта учительница иностранных языков. Вновь начала крутить виражи по высокому и прочному, как мост, снежному настилу метель. За обширным, огороженным двором школы сразу же начиналось поле, за которым темнела кромка леса. Вскоре метель закипела молоком, и в этом кипении, подумала Антонина Владимировна, уже никогда не найти следов ушедшей в неизвестность, пытавшейся обмануть судьбу Лизы-Эльзы.