В тесноватой с низким потолком землянке тепло и уютно. Убаюкивающе потрескивают смолистые сосновые чурки в железной печке-буржуйке, глаза бойцов слипаются, и на ресницы, как в калейдоскопе, слетаются, быстро меняясь, сны; спать бы и спать, но сержант поднимает и приказывает выходить во двор.

— Чтоб вы знали… — начал со своего обычного выражения Павел Александрович, сбивая веником снег с тупоносых валенок, выданных ему, как и всему оружейному расчету, с наступлением морозов. — Нас скоро завалит сугробом, если мы не возьмем в руки лопаты… Пушку так замело, что случись в сей момент наступление или атака с целью разведки боем — не выкарабкаемся!

— Атаки не будет, — широко зевнул, прикрывая щербатый рот ладонью, Коржиков, помня наставление бабки, которая советовала ему еще ребенком крестить рот, когда зеваешь, чтобы дьявол не проник внутрь, но теперь креститься ему было неудобно — засмеют!

— Почему не будет?! — удивился старшина.

— Фрицев тоже замело… Тучи не выбирают, кому свалить свой помет на голову, а кому нет.

— Хватит разглагольствовать, Коржиков, — скорее весело, чем строго сказал Осташенков. — Работать ленишься, вот и вся твоя стратегия с тактикой… Выполняй приказ! Придумал же — помет! Лопаты у входа в нашу обитель ждут вас с нетерпением…

Кто-то надел шинель, кто-то телогрейку, кто-то шубу из белой овчины, глубоко напялив на голову ушанку, все еще продолжая зевать и тихо чертыхаться, чтобы не услышал сержант и не рассердился, — все покинули тепло и, поеживаясь от мороза и зябкого ветерка, принялись разгребать сугроб по сторонам.

Темно-серые тучи, одарившие ночь сильнейшим снегопадом, теперь ползли низко над землей, тяжело волочили до отказа набитое снегом брюхо, лишь изредка скупо рассыпая по земле похожие на искусственно сотканные манжетки легкие, как пушинки, снежинки, которые резвились на ветру, словно были рады, что вырвались на волю. Каждый из бойцов, орудуя лопатой, вспоминал мудрость старых людей, утверждавших: много снега — много хлеба! И на фронте для обороняющихся глубокий снег — своего рода помощник, ибо враг побоится застрять в сугробе. Для наступающих такой снег — лишняя помеха не только для людей, но особенно для техники. Человек пройдет всюду, а танк, который несравненно мощнее любого солдата, может оказаться хорошей неподвижной мишенью для прямой наводки артиллериста… Отрадно было думать о том, что и для немца такой снегопад — не подарок. Тем более, что солдаты вермахта имели на плечах только шинелишки, а на ногах ботинки. Ведь это воинство готовили скорее для победного парада, который намечался в Москве на Красной площади, а пришлось им, как сусликам, дрожать среди негостеприимных для врагов русских полей. Да если бы солдаты и были одеты во все теплое, как их генералы и высшее офицерство, все равно земля России была бы им мачехой.

Эти мысли долго одолевали Виктора. Решив согреться, он побольше брал на лопату снега и подальше бросал его. Наконец на лбу его заблестели капельки пота. Виктор шерстяной варежкой, присланной в одной из посылок жителями то ли Урала, то ли Сибири, вытер влажное лицо. Остановился, выпуская изо рта горячий пар и опираясь на черенок лопаты.

— Послушайте, что я сочинил, — обратился он к бойцам расчета, и когда все перестали грести снег и уставились на него, заговорил стихами:

Бойцы дружно захлопали в ладоши.

— Поэт!..

— Складно-то как получилось!..

— Молодец, Виктор! — хвалили бойцы Званцова.

— Вот видите, — улыбнулся довольный Виктор. — И я сорвал аплодисменты!..

— Ты здорово сказал про Россию, — серьезно заметил Павел Александрович. — Многие, действительно, чтоб вы знали, били ее, сердечную, бьют, бывало, ее какие-нибудь супостаты, пока она не разозлится, а разозлившись, поднимется во весь рост, покажет мускулы Ильи Муромца и любого, будь ты хоть соловьем-разбойником, — на лопатки! — Он хотел еще что-то сказать, но обернулся и вдруг радостно закричал: — Лейтенант! Товарищ лейтенант!.. Вот это радость!..

Бойцы побросали лопаты в сугроб, встречая лейтенанта Герасимова.

— Товарищ лейтенант!

— Андрей Петрович!..

— Выздоровели?

— Залатали раны?

— Небось, к нам прямо из госпиталя?

В новенькой военной форме с иголочки, худой и бледный, с чисто выбритыми впалыми щеками, веселый лейтенант обнимал каждого бойца и каждому говорил:

— Спасители вы мои!..

Затем он попытался обнять сразу всех, насколько хватало рук. Под дружный смех все закачались и гурьбой повалились в сугроб.

— Как вы нас нашли, товарищ лейтенант?! — подавая руку и помогая лейтенанту подняться, удивился Виктор.

— Вы — не иголка в стогу сена, — в глубоко посаженных глазах Герасимова светился огонек счастья. — И госпиталь нашей же 60-й армии… И я еще до выписки все время надоедал с просьбой отправить меня в полк майора Выходцева…

— Уже подполковника! — заметил Павел Александрович.

— Тем более! — воскликнул лейтенант. — Я доказывал начальству, что здесь осталась моя сорокапятка, память моих погибших подчиненных… Разлучать меня с нею никак нельзя!.. Ну мне и пошли навстречу…

— Значит, вы — наш новый комбат? — обрадовался Осташенков. — Прежний-то выбыл из строя…

— Похоже, что так, Павел Александрович!..

— А коли так, то прежде всего прошу к нашему шалашу, то есть в землянку. … Пока не отогреетесь — не отпустим, чтоб вы знали!.. Только не понимайте это как подхалимаж, поблажки в бою не попросим…

Полк Выходцева, по существу, находился на передовой и постоянно принимал участие в боях, пока еще местного значения. Конечно же, нес потери, поэтому в штабе полка были рады каждому новому человеку, особенно такому, как лейтенант Герасимов, который начал войну под Белостоком и имел за плечами большой боевой опыт. И неслучайно приказом он вновь был назначен командиром батареи, правда, совершенно новой, ибо от прежней осталась только одна пушка, и орудийный расчет тоже другой, хотя и хорошо ему знакомый.

С отступлением немецких войск из-под Сталинграда выравнивались передовые позиции Южного, Юго-Западного и Воронежского фронтов. Предполагалось крупное зимнее наступление. С этой целью намечалось окружить и разгромить основные силы 6-й венгерской армии в районе Острогожска, Алексеевки, Россоши. Было определено наиболее слабое место в обороне противника в районе Кантемировки. Необходимо было быстро освободить от фашистов участок железной дороги Лиски-Кантемировка, без овладения которым нельзя было осуществлять новые наступательные операции.

Руководящий состав 60-й армии всех уровней постоянно находился в расположении своих частей. Прибыл в полк Выходцева и Константин Сергеевич Забродин. Его здесь хорошо уже знали как работника политотдела дивизии. Он ходил по окопам, беседовал с бойцами, интересовался их состоянием духа, настроением перед предстоящими боями.

— Товарищ капитан, сколько же мы будем еще замерзать в окопах? — спрашивали бойцы Константина Сергеевича. — Руки и ноги затекли от безделья!..

— Скоро, скоро будем делать разминку, потерпите, — отвечал им в тон Забродин. — Еще согреемся!..

— Долго генералы наши чухаются…

— Ошибаетесь! Они без дела не сидят, разрабатывают предстоящую операцию…

— Кто?

— Ну как кто?… Командующий нашим Воронежским фронтом генерал Голиков, штаб фронта… Недавно здесь были Жуков и Василевский. Или вы думаете, что на лыжах кататься такие люди сюда приезжали?… Я же говорю: успеем согреться!..

Помимо своих служебных обязанностей, Константин Сергеевич наконец нашел возможность поговорить со своим бывшим учеником Званцовым. Его интересовала жизнь в Нагорном после прихода туда фашистов. Виктор, что знал, рассказывал своему учителю.

— Так Свирид Огрызков, говоришь, старостой подрядился у гитлеровцев? — переспросил капитан у Виктора и сам же объяснил поступок односельчанина. — Иного от этого субъекта ожидать было нечего… Обида затмила разум и совесть: у него отобрали ветряк, лошадей, землю… Конечно, крестьянину всего этого жаль, хоть обижайся на власть, на государственный строй, однако это не должно стать причиной предательства. В любых обстоятельствах Родина остается Родиной и ее нельзя предавать… Скажу тебе по секрету, даже Деникин отказался сотрудничать с фашистами, а уж ему есть за что обижаться на Советский Союз…

Недовольным остался Константин Сергеевич, узнав, что Антонина Владимировна согласилась на предложение того Огрызкова работать в школе.

— Зачем?! — воскликнул он. — Это же явное сотрудничество с оккупантами!..

— А на кого детишек бросить, Константин Сергеевич? — возразил Виктор. — Мы в Нагорном говорили и об этом… Антонина Владимировна будет учить нашу мелюзгу тому, чему учила и нас…

— Кто же ей позволит такую роскошь?

— Она найдет способ… Вы же ее знаете!.. Не волнуйтесь за нее…

— За всех, кто находится под немцем, волноваться приходится, — в голосе капитана прозвучали нотки тревоги. — Жду не дождусь наступления на нашем фронте… Наш командарм Иван Данилович Черняховский говорил, что скоро мы двинемся на запад… Да и ты, — вдруг сменил он тему беседы, — не терзай себя, что… Ну, словом, я имею в виду тот случай на дороге… Как я понимаю, Антон сам напросился на пулю, полицаю вышло по делам же его…

— Я не хотел, но так случилось…

— Случилось так, как должно было случиться… Это же надо!.. Мы этого негодяя чуть было в партию не приняли… Какой хамелеон!.. Да и мы хорошо выглядели были бы теперь, — саркастическая улыбка скривила его губы. — Не казнись из-за него и всегда помни: мерзавцем меньше — стране легче! Особенно в условиях такой мясорубки, когда ярко проявляется сущность каждого человека, сразу видно, кто чего стоит!.. Ты молодец, что спас жизнь летчику… Как его фамилия?

— Привалов Алексей Петрович…

— Жаль, что он все-таки погиб… Но погиб-то героем!.. И вот, кстати, Захар Денисович… Сколько он невинно пострадал, ему бы только в полицаи и подаваться — мстить! Но он, как ты сказал, отверг предательство! — Константин Сергеевич помолчал, внимательно глядя на своего ученика. — И еще, Виктор, ты имеешь аттестат зрелости, а ходишь в рядовых при такой нехватке, особенно младшего комсостава… Может, пойдешь ко мне работать в политаппарате, нам образованные люди нужны, ты грамотный?… Как смотришь на это?

Под ногами скрипел снег, лицо обдувал ветер. Виктор представил себя вне орудийного расчета, представил недоумевающий грустный, но в то же время сердитый взгляд Павла Александровича, скошенное недовольное лицо Коржикова, скривленный в презрительной усмешке рот Макухина, глухое ворчание Чугункова и отрицательно покрутил головой.

— Что? — в глазах капитана засветились добрые огоньки.

— Не могу, Константин Сергеевич, — тихо и несколько виновато произнес Виктор. — Как же я ребят брошу…

— Другого ответа я от тебя и не ожидал, — успокоил его капитан. — Извини, что завел этот ненужный разговор… Оставайся в расчете, не зря народная мудрость гласит: каждая сосна на своем месте красна…

— Мой отец часто повторял эту поговорку, — улыбнулся Виктор, вспомнив Афанасия Фомича.

— К тому же, — Константин Сергеевич кивнул головой и продолжил: — У тебя все еще впереди, лишь бы жив остался… Береги себя… Нет, что я говорю, — вдруг, остановившись, сказал капитан, — беречься — это прятать голову, не высовываться, и все равно ведь достанет… Война никого не щадит — солдат ты или генерал… И тем не менее необдуманно не рискуй…

Так они, беседуя, дошли до землянки, которую занимал расчет Осташенкова. Здесь их встретил уже новый командир батареи лейтенант Герасимов, который, как и подполковник Выходцев, должен был бы сопровождать политработника дивизии. Но подполковник, кратко побеседовав с Константином Сергеевичем, ушел по своим делам, а Герасимов не стал мешать беседе бывшего директора школы со своим учеником и ждал капитана у землянки.

— Может, заглянете на горячий чаек, товарищ капитан? — хотел открыть дверь землянки лейтенант, но Коржиков его опередил и первым ее распахнул.

— С морозца почему бы не побаловаться кипяточком, — согласился Константин Сергеевич и вошел в землянку, за ним последовали другие. — Хотя…

— Хотя что? Чай не нравится, товарищ капитан, или как? — быстро уловил намек Забродина сержант.

— Почему? Чай нравится! Но и… или… — засмеялся Константин Сергеевич.

— Так мы мигом! — обрадовался Павел Александрович. — Чтоб вы знали, мы на всякий случай имеем кое-что про запас… Коржиков, где эта посуда? Ну, та, что… Здесь вечно кружки не найдешь!..

— Все на месте! — ответил Коржиков.

— Подсуетись! — почти приказал сержант.

— Есть, товарищ сержант, — мягко ударил валенок о валенок Коржиков, достал откуда-то бутылку с водкой и стал разливать ее по солдатским кружкам.

— Константину Сергеевичу вроде штрафной, — покосился Осташенков на капитана.

— Нет, нет, никаких штрафных, всем поровну, как говорится, всем сестрам по серьгам, — возразил Забродин.

Землянка оживилась. От улыбок бойцов стало как-то и теплее, и светлее. Константин Сергеевич поднял стакан.

— Знаете, за что выпьем?

— Конечно, — за всех ответил лейтенант. — За победу!

— Верно, — согласился Забродин, — но это в стратегическом плане, а сегодня поднимем… — Хотел сказать «бокалы», но глянул на кружки и осекся: — Сегодня выпьем за разгром 6-й армии Паулюса под Сталинградом, за наших героев, что сложили свои головы на берегу Волги, сказав: за Волгой для нас земли нет!.. Сказали и сделали!..

— Хороший тост, товарищ капитан, — кивнул сержант. — За это нельзя не выпить…

Звякнули кружки, все молча выпили.

— Скоро и мы сдвинемся с места, засиделись, — сказал капитан, отстраняя рукой раскрытую банку консервов, поданную ему Коржиковым. — Спасибо, спасибо, вы закусывайте сами…

Бойцы, усевшись вокруг натопленной железной печки-буржуйки, принялись ковырять кто вилкой, кто ножом в консервных банках, закусывая. В это время на пороге землянки появился сержант Елагин. Увидев жующих, он сделал было шаг назад, но лейтенант остановил его.

— А вот и наш парторг, сержант Елагин Иван Федосеевич!.. Не уходи, сержант, места здесь всем хватит…

Елагин несмело присоединился к сидящим, присел на край самодельной скамеечки рядом с сержантом.

— Коржиков, сможешь еще капельку из бутылки вытрясти? — спросил сержант.

— Могу две, но последние, — с сожалением объявил тот и, вылив остаток спиртного в свою кружку, подал ее Елагину. — Товарищ капитан тост уже произнесли… Хороший тост, за Сталинград!..

— За Сталинград! — распрямил плечи Елагин и даже встал. — За такую победу большой грех не выпить!..

Лейтенант рассмеялся.

— Священник, как рассказывал мне мой отец, в Первую мировую он был на германском фронте, перед боем напутствовал солдат молитвой, осенял их крестом, а наш Елагин — словом атеиста, а иных даже самодельным партийным билетом.

— Самое святое, товарищ лейтенант, идя в бой, вступить в партию, а за партбилетом законного образца дело не станет, — Елагин опрокинул кружку в рот и крякнул от удовольствия.

Пока бойцы судачили о том, о сем, но прежде всего о разгроме фашистов на Волге, о пленении командующего 6-й немецкой армии фельдмаршала Паулюса, Константин Сергеевич при тусклом свете у маленького запушенного снаружи снегом окошка начал было что-то писать на листе бумаги, но поморщился, недовольный темнотой. Заметив это, Осташенков зажег и поднес к нему лампу, сделанную из гильзы снаряда среднего калибра.

— Спасибо, сержант, — кивнул капитан.

Исписанный лист он сложил вчетверо и положил в свою полевую сумку.

Затем собравшиеся дружно пили дымящийся, ароматный, настоянный на травах чай. Продолжали беседовать обо всем, но о точной дате предстоявшего наступления спросить у политработника дивизии стеснялись, не без основания ожидая, что он сам об этом скажет. Должен сказать!

— Если под Москвой фашисты впервые потерпели крупное поражение, как говорится, получили под дых, — поставил капитан недопитый чай в солдатской кружке на стол, — то от Сталинграда они ползут с перебитым хребтом…

— Ползут, но огрызаются, — встал сержант Елагин. — Надо им ноги перебить и без зубов оставить, тогда и огрызаться нечем будет…

— Для этого нужно серьезно готовиться и нам, и населению, которое еще томится в гитлеровском рабстве, — продолжал Константин Сергеевич. — Наша подготовка понятна, а как настроить население, придать ему уверенность? Есть разные способы — листовки, например… Наш политотдел как раз собирается печатать такие листовки с целью распространения их с помощью авиации среди населения оккупированных районов. … Кстати, что бы вы предложили, с какими словами обратились бы к тем, кто нас долго и терпеливо ждет?

Такой вопрос застал всех врасплох. Бойцы молчали, раздумывая. Слышно было, как тянули они губами кипяток и пили маленькими глотками.

— С какими словами! — первым нарушил молчание Коржиков и вытер рукавом телогрейки влажные губы. — Должно быть, с задушевными…

— Чтоб вы знали, — прекратил пить чай и отставил от себя кружку Осташенков, — в моей башке таких слов кот наплакал… Нет, я мог бы крепко загнуть по адресу фашистов, что я всегда и делаю, расчет не даст соврать, но, — пожал он плечами, — обратиться ко всему нашему народу — кишка тонка!..

— А что! — поднял голову Макухин. — Обложить матом гитлеровцев — вот и вся недолга… Они стоят того!.. И народ поймет!.. Как пить дать, поймет!

В землянке дружно рассмеялись.

— Один выброс листовок намечено произвести над нашим родным краем, — испытующим взглядом Константин Сергеевич посмотрел на Виктора. — Может быть, и в Нагорном их увидят и прочтут… Нагорное — это наше село, — пояснил капитан собравшимся.

— Тогда что думать! — вступил в беседу Чугунков, молчавший до сих пор. — Напишите: так, мол, и так, я, бывший директор вашей школы, а теперь товарищ капитан, сообщаю…

Из кружек стал выплескивался чай — так хохотали артиллеристы!

— Нет, подождите, в этом есть смысл, — вытирая кулаком глаза, на которые от смеха набежала слеза, заметил лейтенант Герасимов. — Одно дело листовка обычная — для всех и для каждого… Другое дело — листовка адресная… Подняли бы ее в вашем Нагорном и поняли бы: это весточка от того-то, значит, он жив, действует, фашистов бьет и нас скоро спасет от коричневой чумы…

— Ну, так же вот прямо не напишешь, — усомнился Константин Сергеевич. — Листовка — это же не личное дело кого бы то ни было…

— А у меня есть идея! — оживился Виктор. — Константин Сергеевич, какое стихотворение вы нам в школе чаще всего читали?

— Стихотворение? — задумался капитан. — Учитель обычно много стихотворений читает, особенно по литературе или по истории… Не помню… Пушкин, Лермонтов… Обычное дело!.. Много читал, всего не упомнишь…

— Нет, нет, вспоминайте! — стоял на своем Виктор. — С этого стихотворения вы всегда начинали первый урок по истории СССР… Кстати, с этого стихотворения я стал увлекаться поэзией…

— Да, да, он нынче такие стихи нам прочел! — не без гордости сообщил Коржиков. — Здорово получилось!.. Свои стихи!..

— Не то, не то, — отмахнулся Виктор, краснея. — Какой я поэт!.. Я говорю о русской, классической поэзии, более того, о нашей, воронежской!..

— Ты имеешь в виду Ивана Саввича Никитина? — встрепенулся Забродин. — Его «Русь»? Да, да… это было моим вступительным словом всегда на первом уроке… «Русь» — мое любимое произведение Никитина! — И он начал читать стихи наизусть:

Затем последовали второе, третье, четвертое четверостишия. Лейтенант, весь орудийный расчет, сержант Елагин отставили кружки с недопитым чаем и заслушались незвонким, но мягким, приятным голосом капитана. Вспоминая знакомые строки, ему стал помогать Виктор:

— Вот только о православии… — попытался было вставить свое отрицательное отношение к религии парторг Елагин, но Коржиков, бесцеремонно нарушив субординацию и партийную этику, перебил сержанта: ему тоже задавали на дом отрывок из этого очень длинного, как ему тогда казалось, стихотворения, и он, гордо выпячивая грудь, включился в ряды чтецов:

— Да, да! — подскочил с места Павел Александрович. — Меча недругу!.. Именно меча, чтоб вы знали!..

И чтение стихов в три голоса продолжалось:

— Слышите? — взволнованный Осташенков принялся шагать из угла в угол по тесной землянке. — Это же про наши степи, чтоб вы знали, и незваные гости — гитлеровцы, черт бы их побрал!..

— Конечно, мы плакать о мерзавцах не станем… Нет, не станем! — комментировал стихи Павел Александрович и грозил кулаком в маленькое забитое снегом оконце землянки. — Одна им дорога — носом в сугроб!.. Пусть знают…

Последние строки читал только Константин Сергеевич, и с такой эмоциональностью и проникновением, словно слушали его не взрослые, а русые, чернявые, рыженькие детишки из Нагорного, впервые севшие за пахнувшие краской парты:

Чтение закончились, наступила благостная тишина, которая длилась с минуту и была нарушена Коржиковым.

— Вы как хотите, — вдруг сказал он проникновенно, — а у меня по спине мурашки побежали…

— Кстати, чем не листовка? — заметил лейтенант Герасимов. — Отрывки из этого стихотворения задавали в школе, но тогда они не производили такого сильного впечатления…

— Это во-первых, — продолжил мысль лейтенанта Виктор. — А во-вторых, представьте себе, что листовка с этими стихами опустилась с неба прямо в Нагорном!.. А? Все, кто учился в нашей школе и помнит уроки Константина Сергеевича, а их все помнят, даю голову на отсечение, узнают, что это именно он, наш директор школы, выбросил листовки. И в-третьих, что понятно само собой, — он жив-здоров и бьет фашистов!.. Я уже теперь ясно вижу радость на лице Антонины Владимировны, жены Константина Сергеевича… Да и не только на ее лице!.. Правда, на лицах наших полицаев я вижу и другое… Это тоже понятно!

— А у тех рожи станут кривые, — усмехнулся Чугунков.

Прощаясь, Забродин подал Виктору сложенный листок бумаги, на котором что-то писал, находясь в землянке.

— Возьми, — сказал он, — когда понадобится, предъявишь… Даю заранее, ибо война…

Не читая, Виктор спрятал листок в карман. Он догадывался, что капитан дает ему рекомендацию в партию.

Утром следующего дня начальник политотдела дивизии полковник Реутов требовал от своих подчиненных:

— Где тексты листовок? Где? Вот-вот начнем наступать, а у нас ни строчки!.. Население-то оккупированных районов надо готовить…

Первым на стол начальника положил лист бумаги капитан Забродин. Полковник только взглянул на бумагу и тут же, округлив глаза, взглянул на Константина Сергеевича.

— Это что?

— Листовка, товарищ полковник.

— Не шутите, капитан! — полковник указательным пальцем небрежно отсунул лист бумаги на край стола. — Это не листовка!

— Никаких шуток с моей стороны, товарищ полковник…

— Как так?! — взял опять в руки лист Реутов. — Здесь же… только стихотворение, — стал бегло читать, наморщив лоб. — Н. С. Никитин, «Русь»… Ну да, поэт воронежский, знаю… Но только стихи — это не листовка!

— Позвольте, позвольте, Василий Назарович, — подошел к столу заместитель начальника политотдела майор Шуцкий, глянул одним глазом на содержание листа. — Действительно, только стишок… Даже не написано «Смерть немецким оккупантам»… Но мы же не пособие для школьников готовим, Константин Сергеевич!..

— «Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо», — процитировал капитан известную строку Маяковского. — Это одно, а другое — мы ведь Воронежский фронт, находимся на воронежской земле, листовку готовим для населения Воронежской области, стихи воронежского поэта… Все логично, Вениамин Федорович!..

— Какая логика, какая логика! — горячо возразил Шуцкий. — Каждая область страны имеет своего знаменитого поэта, что же мы… с помощью листовок будем печатать энциклопедию звезд поэзии?

— Кстати, вы сами где родились, товарищ майор, если, конечно, это не секрет? — вопросительно, с ехидцей в голосе спросил Забродин у заместителя начальника.

— Не секрет, — неохотно ответил тот. — Моя малая родина — Брянщина!..

— Вы — земляк Федора Ивановича Тютчева!

— Тютчев — дворянский трубадур! — повысил голос Шуцкий. — Буржуй недорезанный…

— Тютчев — великий русский поэт!

— «Люблю грозу в начале мая»! — с презрением в голосе прочитал майор. — В этом ли его величие? Повторяю: подпевала буржуазии! — Щеки у Шуцкого покраснели от напряжения, на скулах заходили желваки. — Сторонник царского режима… Подумаешь, «умом Россию не понять»! А чем же ее, толстозадую, понимать-донимать, аршином, что ли?… И вообще, товарищи, до чего мы дожили!.. О погонах заговорили!.. Хотят на наши плечи погоны прицепить!.. Да я их, этих золотопогонников, в гражданскую направо-налево… без сожаления!..

— Суворову погоны не помешали через Альпы перейти, Кутузову — изгнать из России Наполеона… Погоны — это же традиция русской армии, Вениамин Федорович! — отстаивал свое мнение Константин Сергеевич.

— Так то русской!.. А мы Красная армия!

— Товарищ Сталин в качестве наших боевых символов назвал имена великих полководцев прошлого и даже… князя… Да, да князя Александра Невского!..

— Он немцев бил, — отрезал Шуцкий. — Сегодня это актуально!..

— Он родину защищал от врагов, а немцы это или татаро-монголы — неважно…

— Вениамин Федорович, не спорьте с учителем истории, — улыбнулся полковник Реутов, бережно положил на стол лист со стихотворением и накрыл его ладонью, словно защищая от сильно возбужденного майора. — Будем считать Ивана Саввича Никитина автором одной из наших листовок, а его «Русь» — метким оружием… Так и напечатаем, каши маслом не испортишь…

— Разумеется, — ехидно усмехнулся Шуцкий, — если это масло не прогорклое…

Полковник даже несколько оторопел, что было заметно по его нахмуренным бровям и побледневшему лицу, ставшему особенно суровым. Он взял стихотворение, поднес поближе к своим несколько близоруким глазам и стал читать хрипловатым баском:

— Ну? — глянул он на майора и, не дождавшись от него ответа, продолжал читать:

— Вы это называете прогорклым маслом? — опять бросил он короткий взгляд на Шуцкого. — Печатать! — и в углу листа размашисто наложил свою резолюцию.

Майор, втянув голову в плечи, поспешно вышел из помещения.