В последние сутки января Константину Сергеевичу приходилось мало спать. Не было в дивизии такого подразделения, где бы он не побывал. Дивизия периодически участвовала в малозначительных боях, перестрелках. Шла проба мускулов 60-й советской и 2-й немецкой армий. Фашистам так и не удалось полностью овладеть Воронежем, а после их жестокого поражения на Волге подул ветер еще более грозных перемен. В декабре Верховный главнокомандующий И. В. Сталин приказал готовить операцию в полосе Воронежского фронта. На помощь командующему фронтом генерал-лейтенанту Голикову приезжали заместитель главнокомандующего Жуков и начальник Генерального штаба Красной армии Василевский, которыми была определена дата наступления — 13 января 1943 года. Однако боевые действия начались на два дня раньше.
Глубокие снега, бездорожье не смогли помешать советским войскам с боями продвигаться вперед, хотя и не так быстро, как хотелось бы командованию. Километр за километром, деревня за деревней, город за городом освобождались от немецко-фашистских захватчиков. Широкомасштабное изгнание гитлеровцев шло по всей линии фронта, растянувшейся на сотни километров.
В эти дни Константину Сергеевичу удалось еще раз встретиться с Виктором.
— Очень сожалею, — с огорчением в голосе сказал Забродин своему бывшему ученику, — сожалею, что нашу армию не отправили на южное крыло фронта… Там основные силы захватчиков расчленены в двух районах. … Догадываешься, в каких? — В глазах капитана Виктор увидел те самые огоньки, которые всегда светились у директора школы на уроках по истории в ожидании правильного ответа ученика.
И как не раз в школе, Виктор отрицательно покрутил головой.
— Не знаю, Константин Сергеевич, — откровенно признался он.
— Эх ты, двоечник! — толкнул капитан рукой в плечо Виктора. — Никакого у тебя стратегического мышления… Под Россошью и в районе Алексеевки… Там пятнадцать вражеских дивизий перестали вообще существовать, а шесть так истрепаны, что от них остались лишь жалкие ошметки… И это же рядом с нашим Нагорным!.. В селе, поди, по ночам видны сполохи взрывов и слышна канонада артиллерийских залпов…
— А куда же нас направят, если не секрет?
— В сторону Касторного… У нас прямой путь — на Курск!.. И ты в этот город, славный своими соловьями, можешь войти уже с погонами на плечах… 17 января вышел такой приказ… Традиции имеют большое значение: в них, как солнце в капле воды, сфокусированы наши победы над теми, кто покушался на Русь и на Россию вообще…
Воронежско-Касторненская операция также успешно развивалась. Под ударами 60-й и 40-й армий уже 29 января 2-я немецкая армия была окончательно разгромлена, расчленена на небольшие подразделения, которые, оказавшись в окружении, бродили как неприкаянные по бездорожью, увязая в сугробах. У небольшого населенного пункта под названием Веселое колонна автомашин с красноармейцами, в том числе и «виллис», на котором ехал и Константин Сергеевич, внезапно попала под интенсивный обстрел одного из таких блуждавших подразделений. Считалось, что местность здесь была свободна от немцев и никто не видел опасности. Однако случилось непредвиденное, как это часто бывает на войне: немцы долго месили глубокие снега, пытаясь пробиться к своим, только не зная, где они, и наткнулись на красноармейцев. Завязался бой. Бойцы выпрыгивали из кузовов автомашин, падали в сугроб, образуя оборону.
К лежавшему в снегу капитану подполз незнакомый ему солдат.
— Товарищ капитан, возьмите автомат… он немецкий, но это ничего. — Лицо солдата в густой снежной пыли трудно было рассмотреть. — Я сам у фрица этот автомат добыл… И патроны есть… полный боекомплект!..
— Спасибо, — принял автомат Константин Сергеевич, раздосадованный тем, что, кроме пистолета, не имел при себе другого более уважительного оружия. — Так ты что… это… фрица завалил? — спросил он, щелкнув затвором.
— То же, что и он сделал бы со мной, но я опередил его, товарищ капитан, ткнул носом в наш снег. — Не поворачивая головы, боец вел огонь по наседавшим гитлеровцам. — Жаль, конечно, может, и у него дети есть, как у меня… Но ведь я не просил его лезть в наш огород… Поэтому, товарищ капитан, что ж его жалеть, пусть его пожалеет Гитлер…
— Верно рассуждаешь! — Забродин хотел спросить, как зовут бойца, но времени не хватило.
Как и все бойцы, он бил и бил по зеленым фигурам фашистов, посылая короткие автоматные очереди, вынуждая цепочки немецких солдат прижиматься к земле и падать сраженными. Неожиданный бой продолжался не менее получаса. И казалось, все должно завершиться благополучно: на помощь красноармейцам прилетела авиация. Низко летевшие штурмовики, стремительно делая круг за кругом над головами гитлеровцев, сбрасывали на них тонны бомб. В этой обстановке противник остервенело сопротивлялся, четко понимая, что у него оставалось два пути: погибнуть или сдаться в плен. Некоторые из немецких солдат уже стали поднимать руки.
Но в этот момент прозвучала, возможно, теперь и не нужная команда: «В атаку!» Подчиняясь приказу, бойцы поднялись во весь рост и, не прекращая вести огонь, пошли вперед. В одном ряду с ними поднялся и пошел с немецким автоматом наперевес и Константин Сергеевич. Иначе поступить он не мог ни по уставу Красной армии, ни по партийности, ни по служебной обязанности как политработник, ни по обычной человеческой совести. Он уже много раз принимал непосредственное участие в боевых действиях дивизии, отступая до Воронежа и защищая его. И теперь, когда возникла необходимость, продиктованная ответственностью и долгом, он открыто пошел в атаку. Им овладело странное чувство, не испытанное прежде. Такие атаки вовсе не были похожи на те, о которых составляются сводки в штабе и политотделе дивизии. В них не всегда слышен замогильный свист пуль, разрывы снарядов и гранат, не падают на бегу сраженные люди, а просто значатся в списках как погибшие смертью храбрых за Родину, за Сталина, не раздаются ужасные стоны и крики раненых, которых не успевают выносить из-под огня санитары и медсестры.
Страха не было. Константин Сергеевич шел, увязая в снегу, подчиненный неведомой ему воле, которая вела кого к победе, а кого к смерти ради этой же самой победы. Он шел, стреляя из автомата, пока нечто острое и нестерпимо горячее не обожгло его грудь. Константин Сергеевич, хватая ртом морозный воздух, которого вдруг стало так ему не хватать, поднял в руке высоко автомат и, опускаясь сначала на колени, упал на бок. «Сейчас, сейчас я поднимусь и пойду, пойду», — казалось, говорил он сам себе и другим, уверяя, что с ним все в порядке. Но лицо его утонуло в сугробе и от еще теплого дыхания таял снег. И он еще услышал прозвучавшее где-то далеко, далеко о нем:
— Капитан упал, помогите ему!..
«Не надо, не надо, я сам, — будто говорил он кому-то, не шевеля губами. — Да что ж это такое!» А затем — темный бесконечный провал.
Если бы Константин Сергеевич пришел в себя через сутки или двое, то увидел бы чистую палату походного госпиталя, врачей и медсестер в белых халатах. Он увидел бы знакомые лица работников политотдела, приезжавших справляться о его здоровье, о том, как проходил процесс лечения и каковы перспективы его выздоровления. Но сознание не возвращалось к Константину Сергеевичу, хотя оно еще и теплилось где-то в сумрачной глубине рассудка. Медсестра, которой было поручено наблюдать за ранеными, в том числе и за капитаном, все время слышала от него одно и то же:
— Ну, поднимайте же, поднимайте… — еле слышно шептал Константин Сергеевич, и страдальческая тень набегала на его лицо.
Невыразимо трудное состояние, давившее со всех сторон, не давало ему покоя. Он смутно видел себя, знакомых нагорновцев и незнакомых бойцов, стоявших густой толпой у церкви и пытавшихся в который уже раз поднять на колокольню медный колокол. Тот самый колокол, который он снимал с церкви. Именно тот, но почему-то ставший очень большим, тяжелым и совершенно новым, нестерпимо блестящим на невесть откуда появившемся свете. Константину Сергеевичу во что бы то ни стало нужно было поднять колокол наверх, но он каждый раз срывался и падал вниз. И это было так мучительно, так трудно…
— Что же вы! — корил он тех, кто помогал ему тянуть канаты, хотя четко их лиц не мог различать, все расплывалось в синем призрачном тумане, быстро менялось. — Смажьте дегтем веревки, тогда легче будет. — Но колокол снова и снова падал и опять слышалось горькое: — Эх, вы!..
Временами Константин Сергеевич затихал. Лежал спокойно, ровно дыша, и температура была невысокой, давление почти нормальным. И врачи надеялись на благополучный исход: капитан поправится, станет транспортабельным и его можно будет перевести в какой-нибудь стационарный госпиталь, где условия лечения, конечно же, лучше и где больше надежды на возвращение в строй. Но часы отстукивали какой-то промежуток времени, у него вновь поднималась температура, подскакивало до верхнего предела кровяное давление и он опять и опять сквозь почти не шевелившиеся губы цедил:
— Еще, еще раз… поднимайте, поднимайте… Ну что же вы!.. Он опять упал…
И осунувшееся лицо Константина Сергеевича мрачнело еще сильнее. Видно было, что ему очень больно, даже не от той боли, что разрывала ему грудь, а от того, что он никак не мог что-то поднять. Так продолжалось несколько томительных суток. Наконец капитан открыл глаза и явственно, четко спросил:
— А где же рядовой Званцов?… Почему его до сих пор нет?…
Спросил он только один раз. Врачи обрадовались: политработник идет на поправку. Через штаб дивизии попросили найти названного им рядового, надеясь, что встреча с ним каким-то образом положительно скажется на состоянии раненого и поможет ему быстрее оклематься.
Не только Виктор, но и весь орудийный расчет Осташенкова удивился, когда на их огневую точку пришел незнакомый старший лейтенант.
— Кто из вас Званцов? — вглядывался он в лица артиллеристов.
— Я, — неуверенно ответил Виктор и с недоумением посмотрел на офицера. — Рядовой Званцов — это я…
— Идите за мной… Только быстро!..
По траншее, низко пригибаясь, они ушли подальше от передовой линии. Там их ждал «виллис». Виктор сразу узнал его: именно в этой автомашине он часто видел Константина Сергеевича. Дорога к полевому госпиталю оказалась неблизкой. Ехали долго, пробираясь между скоплениями военной техники. Танки, самоходки, автомашины, гусеничные трактора с тяжелыми пушками медленно двигались к передовым позициям.
А в это время дежурная медсестра, утомленная от долгих бессонных ночей и тихонько дремавшая, по привычке открыла глаза и увидела необычно вытянутое лицо капитана. Она спешно пощупала его пульс — он не откликался на ее чуткие пальцы. На сигнал медсестры прибежал лечащий врач, который после тщательно осмотра констатировал кончину Константина Сергеевича.
— Он, наверно, поднял и успокоился, — грустно произнес врач, закрывая глаза капитану.
— А что он поднимал? — вытерла носовым платком слезы медсестра: ей было искренне жаль капитана, у койки которого она просидела столько времени, надеясь, что он откроет глаза и скажет: «Мне легче…»
— Что поднял? — переспросил врач. — А кто ж его знает, сестричка, — задумался он. — Разве мы мало что побросали! Причем побросали такого, что не даст нам не только спокойно жить, но и умереть… А впрочем, сестра, это к данному факту не относится, — спохватился врач. — Факт один-единственный: капитан Забродин скончался от смертельной раны в грудь… Я и так удивляюсь, что он долго жил после того, как пуля почти коснулась его сердца… Организм крепкий, человеку бы жить да жить!..
И как раз в эти трагические минуты Виктор подъезжал к госпиталю. Он вошел в палату и, к своему ужасу, увидел, как бывшего директора школы, любимого учителя, снимают с койки и укладывают на носилки.
— Я опоздал? — дрогнувшим голосом спросил Виктор, решительно шагнув к носилкам и отвернув край простыни с лица Константина Сергеевича. О том, что капитан Забродин тяжело ранен, ему сообщили еще по пути в госпиталь.
— Да, молодой человек, — пожал плечами врач. — Но он все равно так больше и не пришел в себя… Вы знали его?
— Константина Сергеевича?… Он учил меня в школе…
— А-а, — неопределенно произнес врач и ушел.
Виктор, не стесняясь медсестры, которая продолжала вытирать затуманенные слезами глаза, горько заплакал.