Александру приходилось часто сплевывать себе под ноги, но песок продолжал скрипеть на зубах. Жаль было людей, животных, особенно лошадей. Для перевозки большой части военной техники, другого имущества, раненых широко применялась конная тяга. Таким транспортом пользовались и немцы, но значительно в меньшей мере. Гитлеровцы владели большим парком грузовых автомобилей. Александр, выросший в деревне и считавший лошадей почти священными животными, очень переживал, видя, как лишенные качественного корма, овса, они буквально выбивались из сил, вытаскивая из песка повозки и пушки. Немало загнанных лошадей валялось вдоль дорог. Вороны и другие степные хищники, не пугаясь людей и выстрелов, кружились над ними. «Хорошо хоть погибших красноармейцев успеваем землей засыпать», — глядя на крикливые кровожадные полчища стервятников невесело подумал Александр и с досадой поморщился оттого, что в мыслях произнес слово «хорошо», которое никак не соответствовало всему виденному. С тревогой смотрел он на повозки с ранеными бойцами, с разным военным скарбом, зная, что гитлеровцы начали решительное наступление на волжскую твердыню — Сталинград. Как сдержать эту чудовищную лавину, эту западную орду двадцатого века, ворвавшуюся в пределы России по приказу новоявленного хана Батыя — Адольфа Гитлера?

Уже несколько дней бойцы 112-й стрелковой дивизии, которой командовал теперь полковник Ермолкин, сменивший погибшего полковника Сологуба, мерили испепеляющую восточными сухими ветрами, поднимавшими в воздух тучи горячего песка и забивавшими глазами, рот и уши, степь между Доном и Волгой, сдерживая вместе с другими частями Красной армии главные силы 6-й армии Паулюса и 4-й танковой армии Гота, нацеленные на Сталинград.

В штабе комсоставу дивизии объяснили:

— Ставка Гитлера разработала единый план по окружению войск Сталинградского и Юго-Восточного фронтов и овладению правым берегом Волги, чтобы взять Сталинград в клещи… Предстоят тяжелые бои.

— Будто они не были тяжелыми до этого, — рассказывал Званцов старшине Сидоренко о положении дел, возвратясь из штаба.

Через три дня красноармейцы батальона омыли в волжской воде руки и лица у поселка Лабошанка, что севернее Сталинграда.

— Какое сегодня число, Сидоренко, что-то я запутался? — Александр зачерпнул в пригоршни набегавшую на прибрежные камешки воду, плеснул ее на свое лицо, смывая с него пыль.

— Двадцать третьего августа, товарищ старший лейтенант, — ответил старшина, который уже успел умыться и теперь вытирался полотенцем.

С недавнего времени Сидоренко возглавил роту, командир которой погиб в результате очередной бомбежки. Других командиров не было, и комбат остановил свой выбор на старшине. Даже не будучи лейтенантом, он вполне подходил для этой должности по своим личным качествам, отваге, смекалке и, главное, по уважению со стороны бойцов.

Освежив влагой лицо и вдыхая прохладу, Александр невольно залюбовался широкой гладью реки. «Не знаю, — размышлял он, — прав Гоголь или нет, описывая Днепр, но если бы он видел Волгу в этом месте, то неизвестно, какую бы придумал гиперболу. Эту реку, действительно, не всякая птица перелетит… Не река, а сама история: вот сейчас появятся челны Степана Разина с его подвыпившей ватагой, вот он сам с персидской княжной на руках…»

— Товарищ старший лейтенант, товарищ старший лейтенант, — прервал вдруг лирическое настроение Званцова рядовой Агеев. — Немцы? Вона там! — показал он рукой на взгорок. — Близко!

Александр поднял руку, предупреждая, чтобы не шумели, побежал по рыжей колючей траве наверх взгорка, пригибаясь, и лежа приложил к глазам бинокль. И он увидел, как немецкие солдаты, оставив танки в метрах пятидесяти от берега, сбегали к реке, опускали руки в воду, смеясь, обрызгивали друг друга, и тоже рассматривали противоположный берег Волги.

— Кто ими командует, товарищ старший лейтенант? — щелкнул затвором винтовки рядовой Жигалко.

— Какая тебе разница? — раздраженно проворчал за комбата Агеев. — Обняться с ним хочешь, что ли: мол, приветствуем вас на берегу нашей матушки-реки, да?

— Я хотел бы пулей его поприветствовать, понял? — с недовольным выражением на уставшем лице ответил Жигалко. — Видишь, мутят нашу Волгу своими грязными мордами, сволочи! Как же так!..

— Командует немецкими войсками генерал-полковник Фридрих фон Паулюс, — не отрывая от глаз бинокль, объяснил бойцам Александр. — Поздороваться с ним нас не допустят… пока! — добавил он. — А там видно будет… Я думаю, захлебнутся они волжской водой… И мы им с удовольствием поможем!..

Комбат созвал командиров рот лейтенантов Свирского, Угарова, Степанкова и Сидоренко.

— Со штабом дивизии связи нет, — сказал Званцов, — поэтому и приказа ждать не приходится… Но он нам теперь и не нужен… Отступать нам некуда, сами видите — Волга!.. И фашисты в этом месте форсировать ее не станут — широко и глубоко… Они двинутся на юг, к городу, то есть прямо на нас: иного пути им просто-напросто нет… Поэтому слушайте мой приказ: окопаться и, если доведется, отстреливаясь, на животе отползать к городу… Не вставать и не бежать — отползать!

И батальон быстро зарылся в песок, замер в ожидании. Немцы не долго оставались на месте. Это был их небольшой передовой отряд. Заревели моторы и танки, а вслед за ними и несколько бронетранспортеров, как и предполагал старший лейтенант, двинулись вдоль берега на юг.

— К бою! — приказ Званцова, словно ветерок, пролетел по цепи окопавшихся красноармейцев, и особенно коротко: — Огонь!

Гитлеровцев плотным огнем батальон встретил с близкого расстояния. От неожиданности немцы, видимо, растерялись, остановились. Из бронетранспортеров стали выпрыгивать и прижиматься к ним автоматчики.

— Почему танки остановились? — недоумевал ротный Угаров. — У нас же ни одной пушки…

— Это мы знаем, Семен Игнатьевич, а фашисты — нет… Но то, что мы умеем хорошо пользоваться гранатами, для них не секрет… Мало ли их сгорело в степи!.. Еще бы бутылок с зажигательной смесью! К сожалению, у нас этого чудо-оружия не осталось… Но опять же об этом знаем только мы…

После интенсивной, но короткой перестрелки немцы свернули в сторону и ушли от реки в степь.

— Уходят, мерзавцы, — подполз к Званцову лейтенант Свирский. — Драпают!

— Не стали рисковать, в обход к городу пошли, — оценивал ситуацию Званцов. — Мы для них — цель второстепенная, город — вот их направление главного удара…

Южнее от расположения батальона над Волгой высоко в небо уперся огромный столб черного дыма. Там начиналась героическая трагедия города, там решалась, по существу, судьба страны.

Когда была налажена связь, батальон Званцова получил приказ штаба дивизии, немедленно войти в город. Сталинград раскинулся вдоль берега Волги длинной полосой. Фашисты пытались захватить северную его часть. Однако поселки Орловка, Спартаковка, Рынок оказались неприступными для немцев. Вместе с бойцами 62-й армии город здесь защищало все население. Не оставил здесь свои позиции и батальон Александра. И гитлеровцы получили от ворот поворот.

Однако положение оставалось крайне тяжелым. Сталинград, густо застроенный преимущественно деревянными домами, от первых же бомбежек буквально тонул в огне. Горели здания, дымились промышленные предприятия, а тушить было нечем — водопроводы разрушены, в колодцах воды не хватает. Обстановка еще больше усугубилась, когда 13 сентября немецкие войска приступили к непосредственному штурму города. Бои разгорелись на улицах и площадях, в садах и домах. Нередко случалось так, что в одной половине дома находились красноармейцы, в другой — фашисты.

112-я дивизия, наряду с другими воинскими частями, принявшая на себя одну из первых волн штурма, таяла на глазах. Званцов сам не видел, но позже узнал, как погиб в развалинах города лейтенант Максимовский: на его батальон немецкая авиация, имевшая превосходство в воздухе, обрушила десятки бомб. От взрыва одной из них и погиб лейтенант. Медсестра Верочка, сообщившая эту горькую новость, вытерла куском бинта влажные глаза. Она давно не плакала, но Максимовского ей стало очень жаль. Эта хрупкая девушка вытаскивала из-под огня раненых бойцов, закрывала глаза убитым. Ей удалось отправить в медсанбант рядового Агеева.

— Сестричка, я выживу, — стонал окровавленный Агеев, — хочу побывать дома… детишек увидеть… у меня их двое… обе девочки…

— Выживешь, Агейчик мой, обязательно выживешь, — утешала его Верочка. — В госпитале не таких выхаживают…

— Спасибо, Вера, спасибо… А комбату скажи… вот я… подвел…

— Ты не волнуйся, крепись, — склонилась над раненым медсестра.

Позже стало известно, что и медсанбат попал под обстрел и в огне никто не уцелел.

Званцов заметил одну особенность немецкой авиации. Иногда гитлеровские асы буквально преследовали скрывавшихся в развалинах одиноких бойцов, а иногда не бомбили даже небольшие части. Это происходило тогда, когда расстояние между красноармейцами и немецкими солдатами было минимальным, и летчики боялись попасть в своих. Поэтому Александр подводил свой батальон поближе к позициям противника и тогда можно было не опасаться налетов. Батальон долго удерживал три каменных дома. Красноармейцы слышали насмешливые крики фашистов:

— Русиш, завтра ты буль-буль Вольга…

— Сначала я тебя, гада, в твоей собственной крови утоплю, — громко отвечал им старшина Сидоренко и запевал своим красивым басом: — Есть на Волге утес, диким мохом порос…

Немцы в ярости открывали на его голос огонь, пули дробили кирпичи в стенах, крошки и пыль сыпались на головы бойцов. В рукопашном бою Сидоренко не было равных: он разбрасывал фашистских вояк по углам, как тряпки. И Званцов досадовал, что никак не мог добраться до штаба, чтобы написать соответствующую бумагу о присвоении командиру роты Василию Федоровичу Сидоренко воинского звания «лейтенант». «Вот остановим этих тевтонских псов-рыцарей, — думал он, — и я пойду в штаб…» Однако остановить противника было нелегко. Отстреливаясь из каждой зияющей дыры, образовавшейся в стенах в результате взрывов бомб и снарядов, бойцы батальона медленно, поливая кровью метр за метром, вытеснялись превосходящими силами гитлеровцев в сторону крутого берега Волги.

Ни Александр, ни оставшиеся в живых бойцы батальона не знали, что Гитлер поставил перед 6-й армией Паулюса очередной срок для взятия Сталинграда — 25 сентября, но на себе чувствовали ожесточенную бомбежку и обстрел из всех видов оружия. Старшина Сидоренко с несколькими бойцами своей роты встретил в небольшой полуразрушенной комнате дома целый взвод немецких солдат. Завязалась рукопашная схватка, ибо стрелять было невозможно — был риск попасть в своих, по этой же причине невозможно было и взрывать гранаты. Была настоящая резня, сверкали в руках лезвия кинжалов, слышались крики и стоны. Старшину, как свора бешенных собак, облепили солдаты в зеленой форме. После того, как кровавая сеча закончилась, Верочка с трудом вытащила из-под битого кирпича и щебенки тяжелое тело старшины. Он, не открывая глаз, глухо стонал от боли.

— Василий Федорович! — склонился над ним Званцов, — ты слышишь меня?

— Слышу, — тихо прошептал Сидоренко, было видно по его лицу, как трудно ему было даже шептать, — передай… — это слово он произнес четко, приоткрыл окровавленные губы, тут же смолк, и голова его опрокинулась набок. Верочка кинулась щупать пульс — его не было.

— Умер! — с ужасом крикнула она, зарыдав. — Василий Федорович, старшина!..

— Что просил передать перед смертью Сидоренко и кому, останется тайной, — сказал Званцов.

— Никакой тайны, — погладила Верочка своей маленькой рукой большую кисть руки Сидоренко, — у него жена и дети остались… Он просил им передать, что… что… — она опять стала вытирать рукавом гимнастерки набежавшие на глаза слезы.

Схоронили старшину в небольшом дворике, между домами. Благо земля здесь оказалась податливой, без камней, можно было без труда выкопать углубление.

— Потом его похоронят в братской могиле, — снял каску и склонил голову над невысоким холмиком свежей земли лейтенант Степанков и вдруг добавил: — Прощай, старшина, и не грусти, мы скоро встретимся…

— Не каркай! — рассердился лейтенант Угаров, но тут же смягчил гнев: — Об этом лучше не думай… Каждому свое на роду написано… Война нам самой судьбой уготована, так что…

Прислонившись к стене дома легко раненный в плечо Жигалко громко читал «Отче наш». В другой обстановке Александр наверняка пожурил бы солдата за публичное чтение молитвы. Воспитанному со школьной скамьи в духе, как тогда любили повторять вслед за Лениным, воинствующего атеизма, ему любая молитва резала слух. Но теперь Александру стало даже обидно, что он не запомнил ни единой строки из молитвы Господней, которую, провожая его в армию, читала мать Анисья Никоновна. Каракулями она даже написала эту молитву на листке бумаги и сунула ему в карман. Но вот где теперь этот листок, Александр не знал — сколько уже он сменил гимнастерок, в кармане одной из них листок матери, видимо, так и остался, о чем Званцов теперь откровенно пожалел.

— Прошу к столу! — вдруг услышал комбат голос лейтенанта Свирского, прыгнувшего из проема окна с фляжкой и плитками шоколада в руках. — Вернее, помянем Василия Федоровича, хороший был старшина… Я видел там, в комнате… Столько фрицев он уложил!.. Я начал считать и бросил…

— Не только старшину Сидоренко, помянем всех погибших, — согласился Званцов, принимая из рук Свирского фляжку. — Комдива полковника Сологуба, капитана Держакова, лейтенанта Максимовского, рядового Агеева и всех, всех… несть им числа…

Временами во время ожесточенных схваток один и тот же дом переходил из рук в руки красноармейцев и немецких солдат. И трудно было определить, где проходила огненная линия, разделявшая враждующие стороны. Иногда встречались бойцы других советских воинских частей. В одном из боев Званцову попался на глаза незнакомый капитан, раненный в обе руки. Он был весь в пыли и грязи.

— Наш? — неожиданно и не к месту спросил Александр.

— Ну а чей же! — удивился капитан.

— Я имею в виду нашу 112-ю дивизию?

— Нет, я из 13-й гвардейской стрелковой дивизии Героя Советского Союза генерал-майора Родимцева Александра Ильича… Слыхал о таком?

— Кто же Родимцева не знает!

— Стряхните с меня пыль, черт возьми… Я не раз «приземлялся» в воронки, прятался в развалинах, на меня пикировали «Юнкерсы», понимаете, на меня одного… Вот сволочи!

Верочка стряхнула с гимнастерки капитана пыль, бинтом вытерла лицо, перевязала раны.

— Теперь я до своих доберусь, — улыбнулся капитан, — а то подумают, что пропал без вести или еще что-нибудь… Меня завалило кирпичами… Пока выбрался, сами понимаете, без рук тяжело, смотрю, наши уже тю-тю… Попробуй в этом бедламе разберись, куда они направились…

— Теперь весь город — место боя, от берега Волги до Мамаева кургана, — вздохнул Званцов.

— Был и на Мамаевом, сказал капитан. — Вот где резня!.. Оттуда весь город, как на ладони… А над городом, будто мухи, немецкие и наши самолеты. Немецких, к сожалению, больше…

Подошел с перевязанным плечом рядовой Жигалко. Заложив указательный палец в правое ухо, долго тряс им. Вынул палец, прислушался.

— Или я оглох, или что? — обратился он к Званцову, выглядывавшему на пустынную и там-сям дымящуюся улицу.

— Ты не оглох, Жигалко, не оглох, — комбат и сам внимательно прислушивался.

Грозная тишина, наступившая внезапно, тревожила его. Неспроста фашисты отошли и затаились. Так уже не раз бывало. После затишья вспыхивал новый огневой шквал, возобновлялся новый натиск противника, рвущегося к крутому берегу Волги, под откосом которого находились основные силы защитников Сталинграда, штаб и командный пункт командующего 62-й армией Василия Ивановича Чуйкова.

— Может, нам сблизиться с немчурой, — плечом толкнул Александра капитан.

— Тебе только и сближаться, — горько усмехнулся Званцов. — Скажи еще, что в рукопашную пойдешь, — глянул он на забинтованные руки капитана.

— Да, угораздило, — вздохнул капитан, — хоть бы одну руку задело, а то сразу обе… Как назло!

— Кстати, что вы капитан, видно, а как фамилия? Моя — Званцов Александр Афанасьевич.

— Петров! Петров я, Петровых на Руси, если собрать, выйдет не одно ополчение… А звать меня Михаилом Васильевичем, может, не забудете…

В этот момент воздух наполнился нарастающим гулом моторов.

— Вот и вся разгадка тишины, — насторожился комбат, — готовится новый штурм, но сначала начнут обрабатывать авиацией… Поэтому их пехота и отошла, чтобы укрыться понадежнее… Сейчас начнется представление!

— Черт! Руки, руки! — почти кричал капитан Петров. — Остались зубы… и то оружие…

— Вам лучше в санбат, капитан, — посоветовал Званцов.

— А где он санбат, а где что, — пожал плечами Петров и скрылся в развалинах дома.

Но будут новые развалины, которые сокрушат под собой все живое. И комбат приказал бойцам скрытно, где надо, ползком на брюхе сблизиться с притаившимися за такими же развалинами немецкими солдатами.

— Пусть и они нам пока помогают, а после мы с ними обменяемся приветствиями…

Десятки самолетов с крестами на крыльях и фюзеляже появились над непокоренными кварталами города, сбрасывая на них сотни тонн огненно-стального груза. Пыль и дым окутали все: ни увидеть бойцов, ни докричаться до них. После воздушной атаки через улицу из всех щелей разбитых зданий вспыхнул бешеный огонь из пушек, гранатометов, огнеметов, и нескончаемый свинцовый ливень из пулеметов и автоматов обрушился на головы бойцов батальона. Званцов с трудом выбрался из-под развалин, но тут же вновь был засыпан камнями и пылью: рядом взорвался снаряд.

— Старший лейтенант! — падая, услышал он голос, несказанно далекий, но очень знакомый. «Ну что же это такое?! — подумал он. — Почему я падаю… так глубоко… и в такую темень… Сидоренко, почему света нет?»

Пришел в себя Званцов в полевом госпитале, сооруженном в высоком — откосе на берегу Волги. Стены помещения были обиты фанерными листами, между соединениями которых в момент взрывов снарядов и бомб, шурша, сыпался песок. Александр попытался пошевелиться, но тело не подчинялось его воле, лишь голову он смог повернуть набок. Рядом лежало много раненых красноармейцев. Заметив, что Званцов пошевелился, к нему подошел человек в белом халате, лица которого Александр никак не мог разглядеть. Это был врач. Он наклонился, внимательно посмотрел на Александра и спросил:

— Вы можете говорить?

— Да, — тихо протянул Александр, — могу… — И вдруг спросил: — Кто из батальона остался жив?

— Не знаю, голубчик, — развел руками врач. — Может, живы, а возможно, все погибли… Но вы не переживайте. Такая мясорубка?… Радуйтесь, что вы живы…

— Это несправедливо, — прошептал Александр.

— Что несправедливо? — еще ниже наклонился над ним врач.

— Мне к своим надо…

— Ну вот! — покачал головой врач. — А кто же Сталинград защищать будет?

Затем врач отошел и вернулся не один. С ним была Верочка. Раненая, в бинтах, но ходить могла. Это она, сама окровавленная, из груды камней и щебня вытащила комбата, но до берега добраться с ним не смогла, ей подсобили красноармейцы. Батальон Званцова весь остался под развалинами. Александр, открыв глаза, узнал Верочку, попытался улыбнуться ей, но не смог.

— Здесь оставаться небезопасно, сестра, подошел к Верочке врач, — его, — кивнул он на комбата, — срочно нужно переправить на тот берег, только там его еще можно попытаться спасти… Да и вам. голубушка, надо в госпиталь… Есть еще одна неповрежденная лодка, тяжелораненых отправим на ней… На плотах нельзя, грести некому — вот беда!

— Я с ним, — тихо, но решительно сказала Верочка, и врач не стал возражать, а, наоборот, поддержал:

— Хорошо, хорошо, — кивнул он, — я же сказал: вам тоже ведь надо туда… К тому же будете оказывать раненым помощь… Волга-то, она широкая, одним махом ее не одолеть…

Лодка оказалась небольшой. В нее уложили семерых раненых красноармейцев и Александра. Верочка умостилась рядом с ним, взяв его руку в свою и нежно гладила. Уже стемнело, можно было переправляться. Днем на переправу со свистом и шипением падали сотни бомб и снарядов врага. градом сыпались пули из пулеметов и автоматов. Но и в ночное время было небезопасно. Воду часто озаряли осветительные ракеты немцев, однако все же ночью оставался шанс благополучно переправиться на противоположный берег. Однорукий пожилой человек в военной форме, видимо боец, сел в конце лодки у мотора.

— Ничего, сестричка, — глухо сказал он Верочке, не беспокойся, я не первый раз переплываю туда и сюда, небось, и теперь Бог помилует, не даст нам утонуть…

Он здоровой рукой завел мотор, который сразу же заработал, пуская густые едкие клубы дыма. Лодка, покачиваясь на волне, медленно, как показалось Верочке, крадучись, двинулась вперед. Сначала ничего не было видно. Лодка плыла в темноте, лишь отблеск пожаров в городе освещал ее контуры и согнувшуюся фигуру бойца у мотора. Но вот вспыхнула осветительная ракета, и Верочка увидела, что справа и слева двигались плоты и еще какие-то лодки с людьми. Откуда-то с берега ударила пушка, затем другая. На водной глади вверх поднимались фонтаны воды и дымя Немцы стали обстреливать Волгу но всей ее ширине. Вдобавок к тому, над рекой появились самолеты. С обоих берегов по ним били зенитные орудия, целая стена трассирующих пуль пронизывала темный небосклон, отражаясь в воде.

— И каждую ночь вот так, — услышала Верочка голос сидящего у мотора человека. — Покоя не дают!..

Лодка двигалась не так быстро, как хотелось Верочке, А нельзя ли увеличить скорость? — спросила она. Нет, нельзя, — услышала она в ответ. — Идем на пределе…

В свете появившихся над рекой новых ракет медсестра лучше рассмотрела перевозчика, который что-то говорил, но что — она не сразу услышала. Лишь потом до нее стали долетать слова: «Святым Боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас и сохрани». И так несколько раз. Девушке уже самой захотелось повторить бесхитростные слова молитвы, но в этот момент совсем, совсем близко что-то с надрывом зашипело и заныло. Верочка увидела, как в испуге пригнулся к мотору перевозчик. Она инсктиктивно закрыла собой Александра, спасая его от чего-то приближающегося, неведомого и неотвратимо-страшного. Снаряд, выпущенный из ствола немецкой пушки, упал под левый борт лодки и взорвался. Огромный столб огня, дыма и щепок взметнулся к небу. Через несколько минут, когда дым рассеялся, на все еще неуспокоившихся волнах, освещенных висевшими над рекой осветительными ракетами, где была лодка, качались и дымились обугленные щепки и на воде догорали остатки масла и бензина, выплеснутого из разбитого мотора.

А другие плоты и лодки продолжали свои путь к спасению.