Во второй половине следующего дня нагорновцы видели, как Виктор, орудуя топором и молотком, отбивал доски, закрывавшие окна хаты Грихановых. Во дворе суетились Аграфена Макаровна и Екатерина, внося на крыльцо кое-какой скарб, привезенный на попутном автомобиле, остановленном на дороге и оплаченном Виктором. Некоторые односельчане думали, что сам Егор Иванович вернулся домой по какой-нибудь амнистии: полицай-то он полицай, но ведь никому плохого он не сделал. Что стал единоличником до войны в сознании людей само по себе давно стерлось. Вернулись с войны единоличники, некоторые даже с медалями, а Стефан Нянин остался на полях сражений, родным его принесли похоронку, где ясно было сказано, что он пал смертью храбрых. А за снисхождения Гриханову многие в Нагорном подписались, ибо пошел он в полицаи по глупости, а не по убеждению. Вспомнили мужики, что и они ведь обидели его, выгнав из колхоза за синяк под глазом Федула: пусть был бы тот милосердным к лошади и не случилось бы драки. Но сколько ни мозолили глаза нагорновцы, однако Егор Иванович в своем дворе не появился: попасть за решетку легко, освободиться от нее очень трудно! Зато во дворе по-хозяйски распоряжался Виктор Званцов. Стало быть, решили односельчане, скоро быть свадьбе и гадали лишь об одном: кого пригласят на свадьбу. Раньше могло приходить все село, теперь же по скудности сусек и погребов много не пригласишь.

И в самом деле, тем же вечером Виктор объявил родителям, что женится на Екатерине Егоровне Грихановой.

— Оно, конечно, Катька девка ладная, — рассуждал Афанасий Фомич, — однако, как поглядят на это соседи?

— А что соседи! — возразил уязвленный Виктор. — Подумаешь!.. Я женюсь, мне с нею жить, а им какое дело!

— А такое, сынок, что она… дочь все-таки, — мялся отец.

— Она что — полицаем была? — наступал Виктор на отца. — Не на вас же теперь шишки летят за то, что якобы я расстрелял летчика за Антоху, будь он трижды проклят! На меня тычут пальцем, батя, на меня…

Анисья Никоновна долго крестилась и молчала, а потом сказала:

— Пускай женится, только как мы свадьбу справлять станем? Раньше-то кабана к этому дню выкармливали, кур, гусей… А нынче что мы на стол поставим? От людей сраму не оберешься…

— Какой срам, мама, о чем ты балакаешь! — усмехнулся Виктор. — Будто у людей нынче «златые горы и реки полные вина»… Все — голь перекатная! Огурцов на стол поставим, пусть ими и хрустят… Главное, самогонкой запастись.

— Сами брагу заведем, — пообещал Афанасий Фомич, — и соседей попросим… Может, милиция так цепляться не станет… Свадьба все-таки!.. Зелья хватит! — махнул он рукой.

На том и порешили.

В тот же день Виктор по настойчивой просьбе отца неохотно рассказал, как его исключали из партии. Ему неприятен был весь этот разговор. Редкий человек, меланхолического характера, любит вспоминать, как его когда-то и кто-то обидел. Ну, на то он и меланхолик, у него и глаза на мокром месте устроены: — чуть что — сразу слезу лить. Виктору, сангвинику, хотелось поскорее забывать о неприятном. Ночью он вдруг вскочил с постели и стал ходить из угла в угол по хате.

— Ты чего это, Витя? — встревожилась Анисья Никоновна, которая чутко спала и сразу услышала шаги по горнице.

— А вот что, мама, — подошел он и присел на край кровати. — Утром иду к отцу Серафиму договариваться о венчании… Все должно быть как у людей… Венчание — это серьезное дело, необходимое, мне отец Серафим рассказывал… Тем более, что я теперь беспартийный, оглядываться ни на кого не надо — могу идти под венец! Справим нашу свадьбу с Катей по-русски… Все! — и он пошел к своей постели, залез под одеяло и заснул.

Анисья Никоновна шептала молитву за молитвой, в душе она была очень рада за сына.

— Господи, помоги ему, — перекрестилась она, засыпая.

Не откладывая дело в долгий ящик, на следующий день поближе к вечеру Виктор постучался в дверь к отцу Серафиму. Священник уже собирался отдыхать, службы в это вечер в церкви не было. Батюшка встретил постучавшегося с некоторым удивлением: вид у Виктора был несколько необычным, глаза блестели, в голосе чувствовалась взволнованность.

— Что стряслось, Виктор Афанасьевич?

— Особо ничего, отец Серафим, вы уж меня простите за беспокойство.

Я не думал, что так рано будешь собираться на покой…

— Ладно, ладно, не стой изваянием, садись, — указал священник Виктору на стул, — что тебя беспокоит?

— Ей-богу, зря я, — оглядывая комнату, покрутил Виктор головой. — Жениться собрался я, вот и…

— Ты женишься?! Это хорошо! — обрадовался священник, эта весть его успокоила. — Женитьба — дело богоугодное! На ком?

— На Кате… На Екатерине Грихановой, но… — запнулся он.

— Что — но?

— Хотим венчаться в церкви… Можно?

— Понимаю, — задумался священник. — Понимаю… Партийная преграда…

— Уже нет, отец Серафим!

— Вот тут я ничего не понимаю… Почему нет?

— Я уже не партийный, выгнали…

— Апостол Матфей сказал: «Блаженны изгнанные за правду…» Я не стану спрашивать, за что и как… Это дело политическое, а не религиозное … Тогда к венцу у тебя дорога открыта! — Он опять подумал немного, развернул Евангелие, которое всегда лежало у него на столе, и опять закрыл. — Проникнись мыслью, Виктор Афанасьевич, что обряды бракосочетания позволяют нам понять важность священного таинства и обязанности. … Нужны обручальные кольца… Они символы вечности, чистоты и драгоценности союза бракосочетающихся. Кольца всегда останутся на ваших руках, они будут напоминать всюду, ежечасно о взаимных обязанностях твоих и жены твоей Екатерины… Так? А практически все проще, Анна Дмитриевна в сельсовете может надеть на ваши руки кольца…

— А куда она денется, — усмехнулся Виктор, — это ее работа… Только, правда, кольца у нас не дорогие…

— Суть не в дороговизне, — махнул рукой отец Серафим. — Главное, чтобы кольца были… А теперь венцы! Возложение их говорит о величайшем достоинстве брачного союза! Это знак царского достоинства. Апостол Павел уподобляет союз мужа и жены соединению Христа с Церковью. А в сельсовете венцы над вашими головами не поднимут. Перед алтарем предложу вам выпить из общей чаши вина. И с этой минуты, по Господней заповеди, вы должны делить между собой и радости, и горе, которые случаются на жизненном пути людей. В церкви вы — будущие муж и жена — с соединенными руками троекратно обойдете вокруг аналоя, на котором лежат крест и Евангелия, святое откровение. Что это означает? А то, что с этой минуты вы обязаны совместно и единодушно нести на себе крест Христов и жить по законам Божьим… Почему я тебе, Виктор Афанасьевич, об этом рассказываю?

— Почему? — машинально переспросил Виктор, хотя понимал, что все сказанное отцом Серафимом имеет глубокий смысл и важность для него и Екатерины.

— А потому, что венчание не дань моде, не представление, а приобщение к Богу, и к этому нужно нравственно подготовиться… Но, — отец Серафим подал руку Виктору, — душевно поздравляю тебя, Виктор Афанасьевич, побратим мой по оружию, буду просить Бога, чтобы супружеская жизнь твоя была именно такова, каковой она должна быть по духу святой Православной Церкви…

— Спасибо, я все понял…

— И еще пойми, Виктор Афанасьевич: меня не громко, но внушительно ругают, что я венчаю молодых, — вдруг пожаловался отец Серафим. — Хотя сколько таких наберется!.. Одни отвыкли, другие боятся, а третьи стыдятся… Понимаешь, стыдятся! Русский человек стыдится в Божий храм войти! До чего мы докатились, мы, православные! Какой разгул бесовщины! Но все равно, отбросив в сторону все неприятные беседы в районе с заинтересованными лицами, я тебя обвенчаю как положено, чего нам бояться, ведь мы с тобой русские солдаты! — Отец Серафим остановился, засмотревшись на Виктора, который, в свою очередь, с нескрываемым удивлением, широко раскрыв рот, смотрел на священника.

— Ты что? — настороженно спросил отец Серафим.

— А я… я ничего, — покрутил головой Виктор, а потом глубоко вздохнул и сказал: — Не пойму я тебя: с одной стороны, ты — поп, а с другой… Ты, я знаю, ни разу слова не проронил против коллективизации, хотя другие священники…

— Я за других не отвечаю, — с досадой отмахнулся отец Серафим. — Не выступал против коллективизации? Верно, не выступал, — твердо сказал священник и стал объяснять: — Десять человек всегда сделают больше, быстрее и лучше, чем один… Общиной легче!.. На Руси всегда была община… Кстати, ты бывший партийный, вряд ли знаешь, как о ней, этой общине, писал Карл Маркс в своих ответах на письма Веры Засулич, пытавшейся узнать о грядущей революции в России… Да, да! Маркс писал, что пролетарской революции в России не будет, ибо пролетариата в стране кот наплакал, поэтому вся надежда на общину, она в России есть, а на Западе, к сожалению, нет. А где община, там и колхоз, — рассмеялся священник, а потом совершенно серьезно сказал: — Большевики игнорировали своего идейного вождя, — подумал немного и продолжал: — Ну, то Маркс и его последователи, а вот открой «Деяния святых апостолов», прочти, что они сообщают из глубины веков! Дай бог памяти, — потер он ладонью лоб и стал вспоминать: — Да, вот… «все же верующие были вместе и имели все общее… И продавали имения и всякую собственность, и разделяли всем, смотря по нужде каждого…» Чем не колхоз? — опять рассмеялся отец Серафим. — Так, что русская община по сути своей является апостольской, близкой к коллективному хозяйству… Давай прямо скажем, доля колхозов в победе над чумой гитлеризма чрезвычайно велика! Горсть зерна для ленинградца в блокаде означала жизнь!.. Так-то!..

— Нет, ты не поп, а работник отдела пропаганды райкома, — восхитился Виктор. — Не лаптем щи хлебаешь!..

— Советский поп! — в тон ему, смеясь, подсказал священник. — А раз так, — уже звонким голосом сказал он и достал из шкафчика бутылку кагора, налил вина в две рюмки, — за твою новую жизнь, Виктор, за то, что ты женишься на любимой девушке, и за то, что можешь безбоязненно ходить в наш храм и молиться… За твое счастье, лейтенант армии победителей!..

Свадьбу справляли спустя неделю. Подсуетилась и Аграфена Макаровна, собрав, что могла, хотя Виктор убеждал ее не обременять себя хлопотами.

— Это до войны свадьбу в Нагорном официально играли два дня: день у жениха, день у невесты, — объяснял он. — Ну, а не официально — насколько хватило водки и закуски… Иной раз гости забывали, где их дом!.. А теперь, Аграфена Макаровна, хватит и одного дня, у нас отгуляем!..

— Но как же, как же, — охала озабоченная Аграфена Макаровна, — у меня одна дочь, как же я ее так-то вот спроважу со двора? Израсходуем все, что Бог нам дал, свадьбу справим, как в старые времена… От продажи кошелок я кое-что приберегла на всякий случай, даже Егорка не знал, а то отнял бы… А меня выдавали за него как? У меня одна коса, да и та без новой ленты, а у него одни штаны из холстины… И ничего жили! И теперь жили бы как все люди, если бы он не был дураком, — в полицаи полез' Тьфу! Вот и сиди теперь, — погрозила она кулаком в окно, словно за ним томился в неволе ее Егорка. — А как же, зятек, с венчанием? — Вдруг встрепенулась Аграфена Макаровна. — Ты, чай, партиец, как же насчет церкви? — она не знала, что в его кармане уже не было партийного билета, который вместе с владельцем прошел тяжелый фронтовой путь.

Задавали этот вопрос Виктору и соседи, и вначале даже председатель сельсовета Анна Дмитриевна, а потом узнала и грустно посмотрела на исключенного.

— То, что билет отобрали, — куда ни шло, — сказала она, — чтобы последствий не было… Боюсь я этих воронков!

— Бог не даст — свинья не съест, — доверительно ответил ей Виктор. — Ты только распиши нас по закону, а остальное — увидим…

— За мной дело не станет, — улыбнулась она, — запишу в книгу регистрации браков — и баста!.. Эх, Виктор, завидую я тебе — венчаться в церкви будешь! Как это хорошо, как это по-людски, — и горестно вздохнула. — Мне бы Алешеньку возвратить, да не придет он, — всплакнула Анна, но тут же успокоилась и ладонью вытерла со щеки набежавшую слезу, ибо за дверями ее кабинета уже толпились люди, ожидая приема, а председателю сельсовета быть заплаканной как-то неприлично.

— После свадьбы, Аня, я поеду в ту деревню и найду место, где похоронен Алексей Иванович…

— Да где ж эта деревня?

— Осташенков, который видел гибель Алексея Ивановича, не раз говорил мне, что название этой деревни похоже на сад…

— Помню и я Осташенкова, но сколько у нас сел с одинаковым названием — пропасть! Поди — найди!..

— Найду! — решительно заявил Виктор.

Председатель колхоза Прокофий Дорофеевич Конюхов в день свадьбы подъехал в дому Званцовых на тройке. В упряжке были не рысаки какие-нибудь, которые грызут удила, бьют по земле копытами и потряхивают гривами, желая помчать молодых с ветерком наперегонки, а обычные колхозные лошаденки. Но все же тройка!

— Это мой строгий выговор с занесением в учетную карточку, — смеясь, показал на тройку Конюхов, намекая на то, что Виктора исключили из рядов партии, и теперь он поедет в церковь венчаться на колхозном транспорте. — Узнают в райкоме — не сносить головы? Но где наше не пропадало!

Лошаденки понуро стояли в упряжке, вместо кареты — обычная скрипучая телега с поставленными на ней стульями для жениха, невесты и девушек, которые, по старинному обычаю, по пути в церковь и обратно должны петь свадебные песни.

— Посмотри, — подвел председатель Виктора к повозке и показал на дугу коренной. Колокольчик! Я нашел! На все Нагорное звенеть будет!.. Твоя свадьба в таких масштабах первая в нашем колхозе после войны!.. А это значит, что мы возрождаемся, как эта. — задумался он, — ну, птица, вспомни, ты грамотный… Феликс, что ли?

— Феникс, — рассмеялся Виктор.

— Я и говорю — Феникс, который возрождается… из чего?

— Ну, не из перьев же!.. Из пепла.

— Правильно, из военного пепла! Из перьев только мой петух, такой горластый — уему на него нет, будит проклятый ни свет ни заря… Я его зарежу! — а потом тихо сказал. — Я знаю, Виктор, всю твою эпопею и я тебе верю, иначе я не стал бы снаряжать такую лихую тройку… Ну, давай, тряхни гордо головой — свадьба же! — легко шлепнул он рукой по морде коренной гнедой кобылы.

Проснулась Екатерина рано, едва блики рассвета обозначили окна. Она быстро встала, оделась и стала заплетать длинную тяжелую косу. Затем порылась в старом сундуке, вынула из него девичий сарафан, сотканный из черной шерсти, достала аккуратно сложенную и завернутую в чистую тряпицу паневу, сдула пылинки с сороки, повертела в руках башмаки, спереди и сзади украшенные узорчиками из медных гвоздиков — все подготовила к свадебному процессу. Мать тоже уже не спала, а хлопотала на кухне, думая, как отбыть завтрашний день, когда свадьба должна продолжиться в их дворе.

— Солнышко-то как играет, как играет, как на Великдень, — Аграфена Макаровна, щурясь, пыталась глядеть в окно на яркое солнце, от которого в глазах женщины плыли радужные круги. — Свадьбе твоей радуется, дочка!..

— Ты не очень на солнце пялься, а то недолго и ослепнуть, — посоветовала Екатерина матери, — оно играет в твоих глазах: я тебе сколько раз объясняла… Ой, как летит время, как оно летит, скоро гости и подруги собираться станут…

Спустя час вместе с гостями к дому Грихановых потянулись любопытные, чтобы потолкаться, поглазеть, ведь давно в Нагорном не было настоящей свадьбы: многолюдной, веселой, задорной! Гомон, смех, анекдоты, обсуждение достоинства жениха и невесты: все-таки Виктор под подозрением и Екатерина дочь полицая, хотя и безвредного, но все же служившего фрицам.

— Говорят, Катька и Оська… этого самого, — слышалось в толпе.

— Говорят, что кур доят!

— Дыма без огня не бывает!

— А иной дам сильно вонючий, чхать хочется!

— Вот если я стану липнуть к твой бабе, будет она виновата?

— Я ей морду на спину поверну, а тебе по сопатке врежу!

— Но сначала спилишь со своей башки рога!..

— Погляди сперва на свою тыкву: чистый олень!..

Ругались, но не злились, без обиды. Дружный смех заполнял двор. Он еще больше усилился, когда очень пьяная приплелась сюда Зинаида Званцова. Шатаясь, она несла невесть что, но людям запомнились ее слова, что она первая в Нагорном проверила, насколько силен Катькин жених.

— Крепкий мужик! — кричала Зинаида. — Всю ночь обхаживал!.. Он и моего мужа на тот свет отправил, чтобы поскорее ко мне под одеяло нырнуть!.. Не верите? Гады! А этой Катьке я косы повыдергиваю… Лахудра!..

— Да закройте ей пьяный рот, — требовали, стыдясь и негодуя, бабы.

— Молчи уж, иродка! — погрозила Зинаиде Власьевна, которая тоже пришла на свадьбу хоть одним глазком глянуть, несмотря на недомогание и усилившуюся болезнь. Для Власьевны иродами были все: и злая собака, и хулиган, забравшийся в ее сад, и немец, и пьяный мужик, и даже пьяная баба.

— Мужики, да отведите Зинку домой, свадьбу испортит, зараза!

— Всю радость людям испоганит!

Двое мужиков взяли Зинаиду под руки.

— Пойдем!..

— Сволочи! Пыталась вырваться из рук мужиков Зинаида. — Не лапай меня за здеся!..

С трудом ее довели до хаты и оставили. Она уселась на крыльце и заголосила.

— Антошенька, на кого же ты меня, сиротинушку, оставил… Ой! Ой!.. Все меня лапают… Сво-ло-чи!

Собравшимся во дворе и на улице перед домом Грихановых, особенно бабам, хотелось увидеть свою молодость, радостное превращение девушки в замужнюю женщину. В хате подруги Екатерины — Варька, Татьяна, другие одноклассницы и просто соседки под старинные грустные свадебные песни развивали у Екатерины тугую косу с голубой и алой лентами, закручивали на затылке шишок. Затем медленно, тоже под песни, снимали сарафан, последний знак девичества, и надевали широкую паневу с позументом или, как говорили в селе «с бразументом», и назади расшитую нитками разных цветов. Подпоясывали тонкую талию Екатерины широким шерстяным, похожим на радугу поясом, спереди привязывали завеску, вид фартука, с большим набором пришитых разных по окраске лент, обували в чирики, то есть в башмаки, на голову надевали богато украшенную позолоченными узорчиками высокую сороку.

— Ты хоть бы для виду слезу пусти, с девичеством расстаешься, — шептала Екатерине Варька Поречина, ставшая теперь по мужу Умранова. — Так невестам положено…

— Я все слезы давно уже выплакала, ни одной не осталось…

Большие красивые глаза Екатерины не хотели туманиться слезами, они, словно взошедшие над горизонтом два солнца, излучали долгожданную радость, сердце ее учащенно билось, в душе «девятым валом» вставали не переживаемые доселе чувства. Хоть убей, не могла она плакать, хотя понимала, что для порядка и большего впечатления раскрывших рты от восхищения, да и самой обыкновенной зависти набившихся в хату девок и баб, сделать это нужно было бы. Да и о чем было ей плакать? О детстве и отрочестве, так они были не столь безоблачными, об отце-полицае, так он сам виноват во всем, о Викторе, так он рядом, он женится на ней!..

Зато Аграфена Макаровна, глядя на дочь и замешав радость на слезах, плакала не скрывая лица. Она в нужде и заботах как-то не замечала, что Екатерина такая пригожая, даже на картинках таких не рисуют! Увидел бы Егорка теперь свою дочь! Аграфена Макаровна ждала своего мужа, пилившего теперь в сибирской тайге сосны для великих строек коммунизма, одновременно ругала его за петушиную невоздержанность: зачем полез драться с малахольным Федулом, почему вместо головы подумал иным местом, прежде чем лезть в полицаи! Ведь он воевал, ранен был, жил бы теперь в Нагорном, и люди к нему относились бы уважительно, как-никак инвалид войны — был бы на свободе и гулял бы теперь на свадьбе! Но истинно говорят: человек предполагает, а Бог располагает.

А когда тройка с дребезжащим колокольчиком под украшенной разноцветными ленточками дугой коренной савраски, крепко перепуганной таким к ней отношением, ведь даже в колтуны ее гривы, запутанной репейником, кто-то привязал ленты, и подгоняемая кнутом, подъехала ко двору, восторгов было масса. Виктор соскочил с телеги, опрокинув на ней стул, на котором сидел, и вошел в калитку, расталкивая ребятишек, ожидавших, что он кинет им несколько горстей леденцов. И Виктор оправдал их ожидание, достав из кармана две горсти конфет-подушечек и часть даже более дорогих в цветных бумажках, купленных в кооперативном магазине, хотел бросить под ноги детям, но пожалел и принялся раздавать, не обижая самых маленьких. В это время подруги, держа под руки, вывели на крыльцо Екатерину, всю сияющую от поблескивающей сороки на голове, гарусников и целого ряда бус на груди, и необыкновенно красивую. Тут уж все — и мужики, и бабы — глазели на нее, разинув рты от изумления. Виктор взял ее нежно за руку и усадил на телегу, на нее же взгромоздились и подруги, которые дружно запели уже веселую свадебную песню.

Сопровождаемая большой толпой зевак, тройка двинулась к сельсовету, над которым развевалось на легком ветерке новое красное полотнище флага, словно приветствуя молодоженов. Анна по этому случаю нарядная, но чрезвычайно серьезная, что ни толкуй, а она ведь председатель сельсовета, власть, и впервые в своей жизни своим актом скрепляла брачный союз между молодыми людьми Нагорного. Взволнованная, она вышла на крылечко, взглянула на новый флат, который приказала сегодня утром поднять, и вдруг, сама не зная почему, низко поклонилась людям и плавным, если не сказать, торжественным движением руки пригласила молодых внутрь сельсовета.

Я не поп в церкви и не нудный лектор из райцентра, хорошо говорить не научена, и только скажу: крепко любите друг друга, живите дружно и долю и обязательно побыстрее заводите деток… Надо же Нагорное людьми пополнять!

Виктор и Екатерина расписались в книге бракосочетания, лежавшей на отдельном столике, покрытом красным сукном, рядом с букетом свежих цветов в стеклянном кувшине под большим портретом генералиссимуса Сталина.

А теперь, Витя и Катя, — Анна хотела еще что-то сказать, но махнула рукой. — Ах, хватит слов, дайте я вас расцелую, — и обняла молодых. — А кольца пусть наденет на ваши пальцы отец Серафим…

Из сельсовета процессия двинулась пешком к церкви, которая была рядом. В храм как никогда набилось много народа: всем было интересно увидеть почти уже позабытое венчание. Отец Серафим в новой ризе подвел молодоженов к аналою, над головами Виктора и Екатерины подняли венцы, священник прочитал необходимые по ритуалу молитвы, одел на пальцы молодых кольца, которые затем медленно, важно трижды обошли аналой.

— На пальцы своих рук вы надели перстни, суть символы вечности, чистоты и драгоценности вашего союза, — сказал негромко отец Серафим, осеняя их возвращенной в храм иконой Тихвинской Божьей Матери.

— Пусть они всегда остаются на ваших руках и беспрестанно напоминают вам о ваших взаимных обязанностях… Пусть сойдет на вас величавое спокойствие святых праотцев наших, их непоколебимое уважение к семье, детям и всех пришедших по воле Бога в этот мир, — священник внимательно посмотрел на брачующихся и глубоко вздохнул. — Примите мое душевное поздравление во исполнение всех ваших желаний и будем просить Бога, чтобы жизнь ваша была именно такова, какового она должна быть по духу нашей святой Православной Церкви…

Венчание прошло на удивление нагорновцы приподнято-торжествен go и красиво. Сквозь узкие удлиненные окна храма пробились лучи солнца и заиграли золотыми нитями на старой, еще отца его, вышитой ризе священника, на сосредоточенных, но счастливых липах молодоженов и всех собравшихся под высоким и звонким куполом церкви с нестертыми, несмотря на все старания атеистов и хулиганствующих безбожников, ликами святых. Словно и солиле хотело посмотреть на процесс первого после войны венчания молодых в Нагорном.

При выходе из церкви молодых встретит старший сержант Ратиков. Он был в гражданской одежде, при галстуке. Милиционер галантно раскланялся и попытался было поцеловать Катину руку, но она опередила и сама поцеловала Радикова в щеку, отчего она превратилась в маковый цвет.

— Спасибо, без тебя не было бы нынче моей свадьбы, — тихо сказала Катя.

— Не за что, не за что, — смутился блюститель правопорядка.

— Едем с нами гулять, — положил Виктор руку на плечо старшего сержанта милиции.

Из церкви тройка, словно ощутив всю важность события, бойко покатила повозку с участниками свадьбы по улице, где уже во всю играла гармонь: Афанасий Фомич сходил в Подгорное, отыскал там хромого гармониста с красным от частого употребления спиртного лицом и, заплатив ему небольшую мзду, привел на свадьбу: пообещав ему выпивки хоть залейся, но лишь после того, как гости сами напьются и вволю напляшутся. Гармошка, конечно же. прибавила свадьбе веселья.

— Не-ет, наш Митька играл ловчее! — оценивали игру чужого гармониста нагорновцы. — У него гармонь не играла, а разговаривала, а у этого… так… пиликает!..

— Сравнил! У Митьки пальцы сами по клавишам бегали!

— Когда он играл нашу общую, — так называли в Нагорном хороводную пляску, схожую мелодией с известной «Камаринской», — сама земля ходуном ходила!

— И такого гармониста убили!

Свадьба продолжалась допоздна. Ели не так много, но зато пили, не жалея сивухи, которая стала появляться на столах после дружного уничтожения водки, закупленной в магазине. В темноте Виктор увел Екатерину в хижку, небольшой уютный сарай, в котором содержат обычно не домашних животных, а всяческую домашнюю кладь, где предусмотрительная Анисья Никоновна, как когда-то в день свадьбы Ивана и Евдокии, приготовила постель, ведь в такую ночь молодым в доме негде будет приютиться и полюбезничать. Виктор осторожно снял с Кати сороку, и бережно отложил ее в сторону. Ни он, ни она, сидя за столом, не один раз под требовательные крики «Горько!» поднимая стаканы с налитым спиртным, вовсе не пили, а лишь касались губами края стаканов, соблюдали обычай — быть трезвыми, особенно в первую, да и ближайшие по следующие ночи после свадьбы, пока молодая жена не зачнет ребенка. От пьяных родителей чаще всего и появляется дебильное потомство.

Утром, когда все встали, Екатерина сгребла простынь, но Анисья Никоновна только и ждала этого. Она протянула к простыне руки.

— Дай сюда…

Екатерина прижала простыню к себе.

— Зачем, мама?

— Давай, давай, — рассердилась Анисья Никоновна.

А через некоторое время, позвав соседей, развернула перед ними простынь с небольшими красными пятнышками крови в середине.

— Врут люди насчет Оськи! — гордо заявила Анисья Никоновна. — Катенька честная девушка, и такой она вышла замуж за моего сына!

Вскоре об этом узнала почти вся женская половина села, которая и вынесла вердикт: брехня про связь Оськи с Катькой.

— Молодец Катерина! — хвалили ее бабы и добавляли, непроизвольно слетавшие с языка слова: — Хоть и дочь полицая.

На второй день, по обычаю, свадьба от хаты Званцовых, не спеша, важно шествовала к дому невесты, чтобы продолжить веселье. Впереди всех плясали, пели и просто горланили, били в косы, бубны, дули в дудки, пищики ряженые водяные, домовые, ведьмы и всякая другая нечисть, кто во что горазд, и потешали народ. В эти минуты люди забывали, что была война, что душит небывалая нищета, что где-то есть ЦК, политбюро, обкомы и райкомы с жигалкиными и прочими ревнителями мировой социалистической революции. Здесь был простой народ, добрый, веселый, неунывающий, способный своротить горы и собственной жизнью защитить родную землю. За ряжеными Виктор вел под руку Екатерину, за ними шли родные, знакомые, председатель колхоза и Анна, а затем уж тянулись и просто зрители.