Так Виктор не волновался даже перед боем, когда предстояло батарею сорокапяток двигать вместе с пехотой вперед, поддерживая ее огнем, уничтожая пулеметные гнезда, доты, а нередко бронетранспортеры и танки. И все это на виду, как на ладони, под прямым прицелом фашистов. То ли привычка, то ли презрение к смерти владели в такой ситуации им, то ли что-то необъяснимое другое.
Но отчего ему было так переживать и беспокоиться, переступая порог просторного кабинета Красноконского райкома парши, куда его вызвали для рассмотрения персонального дела. В этом кабинете обычно проходили заседания бюро райкома. За т-образным столом, накрытым красным сукном с пузатым графином воды и стаканами посреди, сидело несколько человек, которых Виктор видел впервые. И только одного он хорошо знал — это был майор Круподеров, следователь госбезопасности, который уже с пристрастием допрашивал его. В торце стола сидел первый секретарь райкома Морозов. О нем Виктор слышал еще до войны, мельком видел однажды в Нагорном, но лично с ним никогда не встречался. И еще… Да нет, Виктор не ошибся, это был Пантелеймон Жигалкин. Но как он постарел, похудел, потемнел лицом. Жигалкин бросал на Виктора презрительно-уничтожающие взгляды и криво усмехался, заведомо решая, что перед ним если не классовый враг, то явный перерожденец.
Сидевшие за столом с любопытством разглядывали подтянутого, молодцеватого, с орденами и медалями на груди лейтенанта. Ему предложили место на другом конце стола. Райкомовский работник кратко зачитал по бумажке суть дела.
— Нам предстоит обсудить не весьма приятный вопрос, — взглянул еще раз на Виктора, сказал Морозов, по лицу которого было заметно, что ему жаль было лейтенанта, но порядок есть порядок. — Итак, перед нами коммунист Званцов Виктор Афанасьевич… А подробно суть дела нам доложит следователь НКГБ майор Круподеров Гарий Вацлавович… Пожалуйста, — кивнул он майору.
Круподеров встал, одернул назади гимнастерку, поправил на тощем животе ремень с большой медной пряжкой со звездой и открыл папку с бумагами. Затем он, не торопясь, рассказал знакомую историю с летчиком, делая ударение и настаивая на том, что Привалова Алексея Ивановича, уничтожившего на окраине Красноконска немало немецких солдат, в том числе и важного генерала, убил Званцов, мстя за своего родственника полицая Антона Перфильевича Званцова.
— Имейте в виду, — не отрывал глаз от бумаги Круподеров, — у полицая такая же фамилия — Званцов, что подтверждает лишний раз их кровные узы, — подчеркнул он и стал молча ожидать, как среагируют на это заседавшие.
— Ну и что? — поднял седую голову председатель райисполкома, до того, казалось, дремавший и равнодушный ко всему, что происходит в кабинете член бюро. Я Прилепов!.. Если кто под такой же фамилией совершит подлость, то и я подлец! Так что ли? Даже если этой мой брат или свояк?
— Я не то имел в виду, товарищ Прилепов, — горячился Круподеров. — Разумеется, дело не в фамилии… Но полицай Званцов родственник, двоюродный брат Званцову, который сидит перед вами, при чем близкий родственник!
— И что же? — не унимался Прилепов. — Сын за отца не отвечает, а тут двоюродный — вода на киселе! Это не аргументы для обвинения.
Но майор продолжал перечислять «грехи» Виктора, ссылаясь на то, что все свидетели, которые могли бы подтвердить факты, приводимые Виктором при первом допросе следователю, погибли.
— Случайно ли это? — задал вопрос членам бюро майор и с ехидной ухмылкой добавил: — Видите ли, пули специально выбирали этих людей… Не кажется ли вам, что все это, по меньшей мере, странно… Мне лично — да!
— Пули не выбирают, товарищ Круподеров! — резко заметил Прилепов и от напряжения по его крупному лицу пробежала розовая метель. — Мне странно все это слушать…
— Павел Иванович, успокойтесь и не перебивайте, — стукнул карандашом по столу Морозов. — Вам будет предоставлено слово…
— Юрий Федорович, — пожал плечами Прилепов, — но здесь же дело шьется! Это же видно без микроскопа!
— Я беспристрастно веду следствие, товарищ Прилепов, — вытер вспотевший лоб майор. — Не в моих правилах шить, как вы изволили выразиться, кому бы то ни было дело… Такое заявление в мой адрес… сами знаете… Речь идет о гибели советского летчика от руки предателя… Разобраться в этом — не моя частная лавочка, а государственная и одновременно партийная, — он перевел дыхание, достал из папки новый лист бумаги и потряс им над столом. — Один из свидетелей в живых все-таки остался… Чугунков Влас Игнатьевич! Артиллерист, ранен, ноту потерял…
— Так он жив!? — забыв обо всем, что теперь происходило, радостно воскликнул Виктор, подхватываясь с места.
— Жив, жив, — злорадно усмехнулся Круподеров. — И вот запись его слов… Подписанная им самим… Так вот Чугунков подтверждает, что лейтенант Званцов встречался на передовой с предателем Осипом Свиридовичем Огрызковым…
— Встречался, я не скрываю, — подтвердил Виктор, — но на лбу у него не было написано, что он изменник и немецкий диверсант… Младший лейтенант из штаба — и все! А что было потом, я вам сообщал… Кстати, Чугунков, да, видел его, отдыхал в это время в окопе, но он не знал, что фамилия младшего лейтенанта Огрызков, да еще и Осип Свиридович! Нет, правда, я это точно помню, называл тогда предателя Оськой. Да, называл! Это имя Чугунков мог слышать.
— Так вот, — не обращая внимания на слова Виктора, продолжал майор. — Этот Оська, по словам Чугункова, говорил, что вы убили летчика, отомстив за родственника…
В кабинете возникло оживление. Все повернули головы в сторону Виктора, ожидая, как он, изворачиваясь, начнет опровергать свидетельства своего бывшего подчиненного.
— Да, он это говорил, — вдруг совершенно спокойно ответил Званцов. — А что он еще сказал, уходя, Чугунков не вспомнил? Оська передал мне привет от своей якобы жены Екатерины Грихановой, но она как была, так и осталась моей девушкой и замуж за него не выходила, ждала всю войну меня… Оська врал, чтобы вывести меня из себя, особенно перед таким наступлением, какое началось на следующий день на Курской дуге…
— Нет, — рассматривал бумагу Круподеров, — ничего об этой… Екатерине здесь не сказано. — Хотя общеизвестно, что эта… Екатерина — дочь полицая… Вот круг людей, в котором любил вращаться Званцов!
— Покажите, — протянул руку Морозов и взял запись Чугункова.
В кабинете воцарилась напряженная тишина. Слышен был лишь шелест бумаги в руках первого секретаря райкома партии.
— Да, это свидетельство Чугункова, но, — Морозов взглянул на следователя, — почему вы, товарищ Круподеров, приводите факты лишь выгодные вашей версии? Почему вы умалчиваете вот об этом: Чугунков говорит, что комбат, то есть Званцов Виктор Афанасьевич спас ему жизнь, отнес его тяжело раненого от загоревшегося ящика с патронами… Вот… снаряды взорвались, и сам Званцов был ранен осколками в грудь…
— Этот факт, Юрий Федорович, непосредственно к делу о гибели летчика Привалова не относится, — майор вызывающе смотрел то на Морозова, то на членов парткома, то на Виктора, чувствуя за собой силу и возможности органов НКГБ. — Мой вывод, товарищи, однозначный: Званцов Виктор Афанасьевич, несмотря на его участие в войне, имеет даже награды, виновен в гибели советского летчика Привалова Алексея Ивановича. С него должны быть сняты погоны лейтенанта Советской армии, он не достоин их, лишить орденов и медалей, исключить из рядов нашей партии и дело передать на рассмотрение в компетентные органы… Там разберутся подробнее!
— Ну и ну, — только и мог произнести Прилепов.
— И таким образом одним махом поломать судьбу человека, — едко усмехнулся Морозов. — Погоны лейтенанта Званцов снимет и так, он в отставке по инвалидности, орденов и медалей прошу не касаться: каждая награда дана ему за конкретный факт, совершенный в бою… Лишить наград — это значит перечеркнуть все бои, в которых участвовал Званцов, собственной кровью добывая каждую медаль, каждый орден… Кстати, не только награды, о них он тогда не думал, о победе над фашизмом он думал… Что касается быть или не быть Званцову в партии, то следует учесть, что вступил он в нее не сидя на горячей печке, а идя в пекло, в бой… Да не в какой-нибудь, а на Курской дуге! Немцы в плен коммунистов не брали, это вам хорошо известно, они их расстреливали на месте.
С самого начала заседания бюро Виктор заметил, что Жигалкин сидел на своем стуле как на раскаленной сковороде. Он ерзал, крутился, дергался, листал лежавшую перед ним какую-то книжку, какую именно, Виктору видно не было, зло посматривал на него и часто кивал головой в знак согласия с доводами следователя. Жигалкина-то Виктор знал не понаслышке, как и все жители Нагорного, где он ошивался еще до революционных событий 1917 года. Помнили его как батрака Пентельку, час, когда он грозился расправиться с мироедами, то есть с теми, у кого приходилось ему работать. Чувствовал Виктор, что и на этот раз Жигалкин не упустит случая, чтобы обличить отступника, а то и предателя и потребовать сурового наказания для него. Так, естественно, и произошло.
— То, что Званцов вступил в партию перед боем, конечно же, заслуживает всяческого уважения, — начал Жигалкин, попросив у Морозова слова. — Но почему только перед боем? Почему не раньше? Раздумывал? А я знаю почему… Не к высоким идеям лежала у него душа, а к этой… дочери единоличника Гриханова, который во время оккупации стал полицаем…. Почему не другого кого, а именно Виктора Званцова взял с собой другой полицай Антон Званцов в помощники, чтобы вести героя летчика в немецкую комендатуру? Ответ ясен, товарищи! Вы скажете, что это было тогда… до вступления в партию… Но вот вернулся Званцов с фронта и куда же он направил, так сказать, стопы свои? А я скажу куда — к местному священнику, нашел-таки единомышленника! Колокол, который был снят по настоятельной инициативе нагорновцев с церкви и выброшен как элемент опиума народа в речку, он, Званцов, ныряя в холодную воду, достал, несмотря на то, что жители Нагорного активно протестовали против этого безнравственного мероприятия.
— Те, кто спрятали тогда колокол от сборщиков металлолома и тем самым спасли его как реликвию, как элемент истории нашего села, лежат сегодня под Белгородом и Орлом, — не выдержал Виктор обвинения Жигалкина. — И не вам, Пантелеймон Кондратьевич, их метить черной краской… А кто касается священника, отца Серафима, то он вчерашний солдат, фронтовик, среди наград, кстати, у него имеется орден Славы, и я почитаю за честь иметь такого друга, мы, когда собираемся, больше говорим о тех дорогах, по которым прошла наша молодость.
— Нет, вы слышите, он мистик! — воскликнул Жигалкин, — Он верующий! — он стал судорожно листать книгу и, найдя нужную ему страницу, стал читать: — «Мы, коммунисты, люди особого склада. Мы скроены из особого материала. Мы те, которые составляют армию великого пролетарского стратега, армию товарища Ленина…» Вот, — поднял книгу Жигалкин и ткнул пальцем в страницу. — Страница двести семьдесят шестая… Вы знаете, Званцов, кто это сказал? Нет? — Виктор пожал плечами. — Не знаете!.. Это сказал товарищ Сталин!.. Вы что — никогда не брали в руки «Истории ВКП(б)»? Так какой же вы после этого коммунист? А?
— Я историю партии проходил на фронте практически, — опять не сдержался Виктор, прервав Жигалкина. — Когда мы катили пушки в цепи наступавшей пехоты, мне некогда было держать в руках книгу, надо было выбивать немецкие танки, выжигать пулеметные точки…
— Настоящий коммунист нашел бы время для этой настольной книги, — оглядывал заседавших Жигалкин, желая найти среди них поддержку.
Однако большинство членов бюро, втянув головы в плечи, молчали, черкая квадратики, кружочки, звездочки, треугольнички на страничках развернутых блокнотов. И только Прилепов, шумно вздыхая, все повторял:
— Ну ину…
— Еще к сказанному я хотел бы добавить штришок, — в тоне Пантелеймона продолжал майор, — Тот же Чугунков рассказал, в записях с его слов это имеется, как Званцов защищал от наших солдат немецких женщин. … Это было бы ничего, но сам-то он не гнушался сожительствовать с немкой! Повторяю, в записи это — черным по белому…
— Чугунков, видимо, до сих пор не забыл, что я не позволил ему совершить гнусный поступок — насиловать немецкую девушку, — ответил Виктор. — А обо мне он написал явную ложь, от обиды…
— А сегодня вы на ком женаты? — с подковыркой задал вопрос Жигалкин.
— Еще не женат, но женюсь на любимой девушке, — ничуть не смущаясь, решительно ответил Виктор. — Или члену партии и это возброняется?
— Но разлюбезная твоя — дочь полицая Гриханова! — обвинительно-торжественно объявил Жигалкин. — Видите ли, для него в Нагорном не нашлось более достойной пары!
— Любовь зла, — нервно хихикнул Круподеров, но, увидев суровое лицо Морозова, прикусил нижнюю губу.
— Ну, к чему тут девушка, жена! — мягко шлепнул по столу широкой ладонью Прилепов. — Кого любить, кого не любить — это что, уставом партии регламентируется? Дочь полицая!.. Она ли заставила его сотрудничать с фашистами?
Но Жигалкин не унимался.
— Последняя ее встреча была с разыскиваемым компетентными органами предателем Осипом Огрызковым, пусть подтвердит майор Круподеров…
— Это верно, верно! — поспешил поддержать Пантелеймона следователь. — Она действительно встречалась…
— Хорошая встреча, — с горечью произнес Виктор. — У нее на шее петля, под ногами шаткий стул, а позади, прячась за ее спиной, Оська с пистолетом… Если бы не старший сержант Ратиков, то… И вообще, по какому праву вы вмешиваетесь в мои чувства к любимой женщине? повернулся он к Жигалкину. — Я эти чувства сквозь войну пронес, как святыню… Не лезьте вы, в конце концов, кирзовым сапогом в мою душу!..
Опустошенный, разбитый Виктор был уже равнодушен ко всему, что происходило на заседании в райкоме. Он слабо отреагировал на то, что большинством членов бюро был исключен из партии. Воздержались при голосовании Морозов и Прилепов. Первый секретарь обосновал свое решением тем, что в деле Званцова много невыясненного.
— Надо работать дальше, а просто огулом обвинить человека не годится, совесть не позволяет, — заявил он в заключительном слове.
А Прилепов выразил свое отношение к делу еще короче:
— Жигалкин и Круподеров перегнули палку…
Остальные члены бюро находились на грани совести и страха перед представителем НКГБ. Победил страх.
Однако Круподеров, видя решимость Морозова, сделал шаг назад, не арестовал Виктора, как планировал, чтобы победно рапортовать вышестоящему начальству о завершении расследования, и тоже занял выжидательную позицию, как паук, уверенный в том, что в его сплетенную липкую паутину намеченная жертва попадет все равно.
Отдавая партийный билет Морозову, Виктор с ноткой вины в голосе заметил:
— Извините, Юрий Федорович, испорчен уголок билета… это от ранения…
Морозов внимательно осмотрел билет, изменился в лице, но ничего не сказал, и только после того, как Званцов вышел, обратился к Круподерову:
— Гарий Вацлавович, вы можете показать мне свой партбилет?
— Вам? Вам могу, Юрий Федорович, только не знаю зачем… Но все равно, — он вынул из кармана билет, развернул его. — Вот… взносы плачу аккуратно, билет чистенький, я берегу его как зеницу ока, как и положено настоящему коммунисту, — протянул его Морозову.
— Нет, нет, — мне его не надо давать, — я и так вижу, вижу… Чистенький, не замаранный! — Затем он развернул билет Званцова, уголок которого был в засохшей крови. — Вот какой билет мы отобрали у человека!.. Видите, он в крови, он был в бою, он ранен, этот партбилет, ему место не в архиве, а в музее боевой славы…
— Я вас не понимаю, товарищ первый секретарь! — покраснел Круподеров. — К чему все это?
— Все вы понимаете, майор, все… Находясь в окопе, билет чистым не может быть при всем желании его владельца…
Все члены бюро еще ниже опустили головы и молчали: неловко им было, и совесть грызла, кроме Жигалкина, который ерзал на стуле.
Морально униженный и физически сильно уставший Виктор вернулся домой, когда за окном уже стало темнеть.
— Садись вечерять, — предложила мать.
— Нет, — отказался он. — Нынче меня накормили — во! — ребром ладони коснулся сын горла, но видя, что мать недоумевает, что это значит, добавил: — Уважили ветерана войны.