Пока Анна, теребя от волнительного ожидания в руках носовой платок, сидела у стола, председатель райисполкома Прилепов нервно ходил по кабинету. Седой, несколько мешковатый и от времени сгорбленный, он шумно шмыгал носом и что-то недовольно бурчал про себя.

— Ну, вот нет! — вдруг остановился он напротив Анны, которая от неожиданности хотела встать с места, но он рукой показал, чтобы она не поднималась. — О ком ни подумаю, не подходит… Разумеется, это пока, в данный момент, потом найдется человек, которого предложим для избрания… — А пока — нет! — широко развел он руками. — Так ж Анна Дмитриевна, придется вам еще поработать… Ну, ты не опускай голову — сказал он, видя, что Анна не соглашается с ним, — думаешь, мне легко? У тебя один сельсовет, а у меня их около двадцати, стало быть, и проблем у меня во столько же раз больше, при том, что и в моем кармане — вошь на аркане… Средств никаких!.. И по годам я уже не тот орел, что высоко летает, а тот, что на заборе каркает и не битюг бельгийский, чтобы район из такой нужды быстро вытянуть… Горючее и у меня — собственный пот… Все — договорились!

— Вы другое дело, Павел Иванович, — робко стояла на своем Анна, — вы грамотный, партийный, а я — ноль без палочки… Мне тяпку в руки — и в поле, а не в кабинете слезы вдовам вытирать… Ведь вы же сами обещали, что я в сельсовете временно, но как ушел на фронт Пискунов Василий Степанович, так про меня и забыли, жди, когда он вернется… да и вернется ли, от него ни слуху ни духу!.. Не председатель я сельсовета, Павел Иванович, не по моей шее ярмо…

— Это советская власть ярмо? — нахмурил клочковатые брови Прилепов.

— Не власть, Павел Иванович, а должность… Зря не придирайтесь!

— Ладно, ладно, не обижайтесь… Мне стало известно, что Пискунов жив… По возрасту его демобилизуют, а когда приедет домой, мы его опять водрузим на прежний его пьедестал — пускай руководит'.

— Когда это будет!.. Жди с моря погоды, — разочарованно произнесла Анна.

— Я предполагаю, не долго ждать, — Прилепов сел за стол, — Аня… Анечка… Я понимаю, как тебе трудно, но назови кандидатуру!

— Пожалуйста! — охотно, с радостью отозвалась Анна. — Если кандидатуру. … Пожалуйста! Виктор Званцов — чем не председатель сельсовета? Молодой, грамотный… как это… анци… энциклопедия!

— Энциклопедия, — поправил Прилепов.

— И я же об этом говорю: о чем ни спроси, он все знает, у него в кармане среднее образование! Лучший ученик в школе был!

— Да, да, — кивнул массивной головой Прилепов. — Но ты же сама говоришь, что на этой должности должен быть партийный человек, а Званцова совсем недавно исключили из партии…

— Ну и, — у нее чуть не вырвалось слово «дураки», но Анна вовремя спохватилась, прикусила язык. — И вы его исключили, Павел Иванович? — с укоризной спросила она.

Я как раз воздержался… Кстати, и Морозов тоже, но большинство членов бюро приняло такое решение… Я считаю, что со Званцовым не все выяснено…

— А что выяснять-то?… Что? Не убивал он Привалова!.. Я Виктору Званцову верю больше, чем самой себе… Я могу выкинуть что-либо этакое, а он нет!

— И я… верю, но веру к делу не пришьешь, вот в чем заковыка, — он встал и опять стал ходить взад и вперед. — Поэтому о Званцове речи пока не может быть… Но неужели у вас в Нагорном, кроме Званцова…

— У нас в Нагорном, — вдруг прервала Прилепова Анна и тоже встала, у нас в Нагорном есть еще человек… Господи, как же я раньше о ней не подумала! Толковая, активная, со средним образованием, гром-баба, хотя и не замужем еще… То есть муж был, хотя и не расписаны, Александр Званцов, брат Виктора, пришла похоронка, он в Сталинграде погиб, герой! Теперь его сынок без штанишек по селу бегает… Татьяна Петровна Крайникова! Прекрасный человек, хотя и женщина!

— Ну, что женщина — это не беда, эмансипация женщин — дело хорошее…

— Что, что? — не поняла Анна.

— Иная женщина стоит нескольких мужиков — вот что!

— Это я знаю по себе, была в Грузии, в болотах по поясь возилась, насмотрелась на тамошних мужиков… У них одни юбки на уме!..

— Посмотрим, Анна Дмитриевна, обсудим кандидатуру Крайниковой, — Прилепов понизил голос, — тут видишь ли, какая червоточина, есть графа: был ли или была ли на оккупированной территории? Будто люди виноваты, что оказались под немцем… Даже вот сынок Татьяны, о котором вы говорите, тоже с черной меткой… И такие метки людям мешают… Но это между нами!..

— Вы, Павел Иванович, об этом мне могли бы и не говорить, — так же тихо сказала Анна. — Знаю! Если бы я, например, захотела учиться на дипломата, мне показали бы дулю с маслом… Но Таньку же мы не в дипломаты метим: в председатели одного захолустного сельсовета.

— Хорошо, хорошо, посоветуемся…

После свадьбы Виктор стал думать о работе. Сидеть на шее родителей он не собирался, тем более что теперь появились у него новые обязанности — забота о собственной семье. Как-то встретил на улице Антонину Владимировну, которая доказала районному начальству, да и люди помогли, что она правильно поступила, уча детишек в годы оккупации, воспитывая их прежде всего в духе патриотизма и прививая им через уроки именно русскую культуру, а не фашистскую идеологию. Все Нагорное встало на ее сторону. И Антонину Владимировну назначили директором школы.

— Но вот беда, учителей катастрофически не хватает, — пожаловалась она Виктору. — А ты ведь был у нас в школе на виду, один из лучших, по всем предметам имел отличные оценки… Мог бы помочь школе… Впрочем, Виктор Афанасьевич, я поговорю в районе об этом… Будешь работать и заочно учиться в педагогическом…

Прежде всего Антонина Владимировна обратилась к новому председателю сельсовета Татьяне Крайниковой. которую недавно избрали на эту должность к радости Анны. Татьяна внимательно выслушала просьбу директора и согласилась: среди многих других наболевших трудных проблем, обсужденных на приеме у Прилепова, была обозначена и эта проблема. Председатель райисполкома только пожал плечами, услышав предложение Крайниковой взять учителем в местную школу Виктора Званцова, и посоветовал ей обратиться в отдел по образованию. Там ее тоже внимательно выслушали, созвонились с кем сочли нужным в райкоме партии и вежливо ответили:

— Званцов не годится.

— Почему? — удивилась Татьяна. — Он что — дважды два не знает? Или «мама мыла раму» на доске не напишет? Я вместе с ним училась: он может вести начальные классы, да и не только начальные!.. Может!

— У него нет педагогического образования…

— Сегодня нет, а завтра будет!.. Разве нельзя учиться заочно?

Но в отделе уклонились от прямого ответа. Даже когда Татьяна попросила назначить Виктора в школу военруком, должность которого в Нагорновской средней школе пустовала, ей снова отказали:

— Нет.

И она опять отправилась к Прилепову и высказала наболевшее.

— А почему бы вам самой, Татьяна Петровна, лично не помочь школе? — вдруг не то спросил, не то предложил председатель райисполкома. — У вас тоже среднее образование… Возьмите какую-нибудь дисциплину на себя…

— Здрасте, Павел Иванович! — воскликнула Татьяна. — Не о себе я хлопочу! Надо, так я пойду и проведу уроки, хотя у меня, как и у Званцова, на что указывают в районо, нет педагогического образования… Да и в школе я училась хуже Виктора… Я больше романами увлекалась, о Печорине мечтала. А Виктор хорошо знал и математику, и физику, и даже химию, которую я терпеть не могла…

Прилепов рассмеялся, ему нравилась искренность и болезнь за других людей нового председателя сельсовета, а потом, кинув взгляд на Татьяну из-под бровей, сказал:

— Званцов другое дело, но пока он никуда не проходящий… Поэтому вы и сами не надейтесь и его не обнадеживайте… Говорил я о нем в райкоме партии. Говорил! Но ответ такой: не может подозреваемый в сотрудничестве с гитлеровцами воспитывать наших детей… С каким трудом Антонине Владимировне Забродиной разрешили работать в школе… Но это опять же между нами, — погрозил он Татьяне пальцем. — Нужно время, чтобы разобраться… Дело ведь серьезное, знаешь!

— Еще бы, — вздохнула Татьяна, — но я не верю, что Виктор убил летчика…

— Анна Дмитриевна то же самое утверждала, но я ей сказал, что и вам теперь скажу: веру в пухлую папку бюрократа не вложишь…

Не ладилось у Виктора с работой и в колхозе. Председатель Прокофий Дорофеевич вначале метил его в бригадиры, но вдруг раздумал, а по какой причине, не объяснил, скорее всего, решил Виктор, его заставили раздумать. Ведь за тройку на свадьбе ему влепили по первое число и наградили выговором. Во всяком случае, разговора об этом больше не было, а бригадиром стала Анна, которая долго упиралась, не желая больше «командовать людьми» — и не умеет, и стыдно.

— Ты справлялась с обязанностями председателя сельсовета, а бригадиром тебе быть — что семечки грызть, — рисовал ей перспективу Конюхов.

Однажды в ноябре, когда начались холодные затяжные дожди, было скверно и на улице, и на душе, председатель вызвал Виктора в правление. Сунув ноги в резиновые сапоги и накинув на голову солдатскую плащ-палатку, Виктор пошел навстречу секущему в лицо частому дождику, скользя и увязая сапогами в раскисшем черноземе, который являлся благодатью для высоких урожаев летом и непролазным препятствием для транспорта в осеннюю и весеннюю слизь. В помещении правления также было пасмурно и скучно.

— Вот какие дела, Виктор Афанасьевич, — встретил Конюхов вытиравшего рукавом мокрое от дождя лицо Званцова, — наш колхоз заимел небольшое стадо бычков и телок… больше телок. Говорят, аж из Германии пригнали….А ухаживать за ними некому, — председатель внимательно наблюдал за реакцией Виктора, но у того на лице не дрогнул ни один мускул. Он сразу понял, к чему клонит Прокофий Дорофеевич.

— Хотите назначить меня скотником? — резко спросил он.

— Там трудодни хорошие, — заметил председатель.

— А сколько стоит трудодень — двадцать граммов зерна?… Ладно, — к радости председателя кивнул головой Виктор. — Если на большее в колхозе у меня ума не хватает, то могу и за немецкими телятами походить, — съерничал он. — Когда прикажете приступать?

— Да хоть сегодня, нет, хоть сейчас… Мерзнут, ревут, не привыкли к нашему климату животные, — Конюхов явно не ожидал, что Виктор так быстро и легко согласиться с его предложением.

Так и стал лейтенант в отставке Званцов простым скотником. Вставал он чуть свет и шел в плохо утепленное помещение, затыкал в стенах углы соломой, которые за ночь выдувал ветер, сгребал большой совковой лопатой навозную жижицу и выносил ее во двор. Работал лопатой он сердито, не жалея сил, словно боролся с той нечистотой, которая проникала вместе с колючим осенним дождем во все поры жизни, отравляя день за днем, час за часом. Газеты пестрели статьями и репортажами о послевоенных трудовых победах, а он, чавкая сапогами по грязи, на лопате выносил навоз и сбрасывал его в кучу — для удобрения полей, когда наступит весна, говорил ему не раз председатель колхоза.

Сильно разогретый и вспотевший, Виктор вешал на гвоздик, вбитый в стену, верхнюю одежду и выбегал во двор на холод. Чтобы облегчить свой труд, он сделал тележку из старых колес и стал навоз вывозить. Но тоже было нелегко. К вечеру уставал невероятно. Дома от него пахло телятами и навозом. Если прежде Виктор брился ежедневно по утрам, то теперь брал бритву в руки лишь раз в неделю. Стал чаще пользоваться крепкими словечками, от чего коробило жену, мать и даже отца, который за матерным словом в карман не лез. Без ругни, все больше убеждался Виктор, в правлении не дадут даже клочка соломы для подстилки телятам, не говоря уж про корм для животных. Теперь Виктор ничем не отличался от соседских мужиков, будучи всегда в грязном плаще, в резиновых сапогах с налипшим навозом и с сучковатой палкой в руке.

Екатерина разрывалась на два двора. Оказав необходимую помощь мачехе, так в Нагорном называли свекровь, она бежала к матери, которая стала все чаще хворать, не слазить с горячих кирпичей русской печки.

— Уйду я к сестре Лидке, — говорила Аграфена Макаровна дочери, — там хата теплее и вдвоем легче время коротать…

Но Екатерина всячески противилась планам матери, она не мота представить свое существование вдали от нее.

— Не спеши, мама, скоро все как-нибудь образуется, — убеждала она мать. — Да и я… как же я без тебя?

О том, что скоро может вернуться отец, да и вернется ли вообще, Екатерина даже не думала. Он остался для нее неутихающей головной болью. Иногда надеялась, но сама не понимала на что.

Жизнь ее усугублялась еще и тем, что Виктор все чаще стал приходить домой с запахом спиртного, он даже стал курить, хотя это ему было совершенно противопоказано. До ранения, как признавался он сам, лишь иногда баловался приятно пахнущими папиросами. Когда солдаты батареи густо дымили, то и ему хотелось откусить кончик сигареты, если не было папирос, и глубоко вдохнуть дурманящий дым. А зимой, в морозные дни, курево, казалось, даже согревало, если не тело, то хотя бы душу. После ранения врачи категорически запретили ему даже думать о папиросах, с легкими и так не все в порядке. А теперь он стал пользоваться страшно вонючими цигарками, наполненными крупно нарезанной махоркой или дешевыми сигаретами, которые в достатке имелись на полках вновь открытого нагорновского кооперативного магазина, где кроме серых, вонючих кусков хозяйственного мыла, спичек, соли, керосина да сигарет, ничего не было. Однажды Виктор пришел домой в стельку пьяным, еле держался на ногах, но веселый, радостный.

— Знаешь, Катя, а жизнь не такая уж и плохая, — заявил он с порога. — Бычки и телочки мои растут, правда, слабо, кормов мало, да и те, что даем, курам на смех… От соломы какой же будет привес?… Но мы все равно не сдаемся!

— Не сдавайся, — ворчала Екатерина, стаскивая с него сапоги, снимая с плеч одежду и укладывая спать.

— А председатель наш, знаешь, к кому стал заглядывать? — хихикнул он.

— К Зинке, — ответила Екатерина. — А ты ревнуешь, да?

— Да ты что! К этой потаскухе…

— А сам, — обиженно сказала Екатерина, — совести у тебя нет…

— Прости, Катя, но я сам не понимаю, как это тогда случилось…

— Ну, и больше ни слова о ней!

— Слушаюсь, товарищ генерал! — хотел стоя отрапортовать жене Виктор, но не удержался и повалился на кровать.

Вино, водка и после работы и во время нее все больше входили в привычку Виктора, и Екатерина тайком от него сходила к отцу Серафиму с просьбой усовестить мужа, других он, даже председателя колхоза, в грош не ставил: и не послушает, и матом окрестит. Священник сокрушенно качал головой и обещал как-нибудь заглянуть к ним или позвать к себе Виктора. Зайти не смог или не захотел, а виновника семейных неурядиц позвал к себе на огонек, припас для этого бутылку нормальной водки с заводской маркой.

— А где царский напиток? — были первыми словами Виктора, когда он вошел в дом отца Серафима. — Не вижу на столе кагора!

— Зачем вино, оно на печень влияет, цирроз — священник ожидал, что Виктор сразу же попросит именно вина. — А если мы по сто граммов фронтовых, как солдаты перед наступлением?

— Я — за! — поднял обе руки обрадованный гость. — Кто бы против, только не я… Грешить я стал этим делом, отец Серафим… Только когда выпью, задурманю мозги, приходит душевное равновесие, все забывается, жизнь розовеет… Ей-богу!

— При чем тут Бог, не гневи Господа, Виктор Афанасьевич, — пожурил его священник, — не упоминай Бога всуе…

— Это как при чем Бог? Сам Иисус Христос пил вино, он даже воду на одной свадьбе в вино превратил и не раз говорил апостолам: кровь, дескать, моя — вино!

— Вижу, вижу — начитался? — успокоил его священник, наливая в небольшие стаканчики водку.

— Ну что это, отец Серафим? — умоляющим тоном заметил Виктор. — Это же курице на один глоток, а у меня горло широкое, луженое… Как гаркну на Конюхова, так он сразу же в кусты?… Неужели у вас граненых стаканов, наших, маленковских не найдется? — в то время в обиход вошла привычка граненые стакана называть маленковскими, по имени видного партийного деятеля Георгия Маленкова.

— Я же обещал — сто фронтовых? — твердо ответил священник. — Вот ты упомянул о грехе, грешен, мол, я… Но сначала давай выпьем, — поднял он свою стопку, заметив, что Виктор как загипнотизированный смотрит на водку. — Так вот, — продолжал отец Серафим, вытирая чистым рушником губы. — В Библии сказано «Несть человек, иже жив будет день един, и не согрешит». Все люди грешны, чист только один Господь. Что такое грех? Духовная проказа… Да ты не смотри на рюмки, водки больше не будет, слушай…

— Я слушаю, отец Серафим, — сделал умиленное выражение на лице Виктор. — Водки больше не будет, — голос его отразил искреннее страдание.

— У древних римлян была поговорка…

— Какая? — живо спросил Виктор, плохо слушая священника.

— Эрраре гуманиум ест, по-русски это так: человеку свойственно ошибаться.

— Верно! Умные были люди, эти древние римляне, — хлопнул в ладоши Виктор. — Молодцы! Я тоже ошибаюсь, стало быть тоже молодец!..

— Грех не просто болезнь, язва…

— Чего? Желудка?

— Души, Виктор Афанасьевич, души, — священник ткнул пальцем в грудь собеседника, который в свою очередь легко погладил свою грудь ладонью, словно это и была душа. — Беда, что грехом скована наша воля, человек становится бессильным… Апостол Павел так и говорит: «Не еже хощу доброе, сие творю, а еже не хощу злое сие содеваю».

— Крепко сказал Павел, — кивнул Виктор, — только я не совсем врубился…

— Доброе, которое хочу, не делаю, а злое, которое не хочу, делаю…

— A-а, ну это понятно.

— Ты что же, хочешь, чтобы тебя дома встречали вдрызг пьяным?

— Нет, вдрызг я не бываю… Так, просто выпью иной раз, друзья угостят… Это кто вас, отец Серафим, против меня настроил, а? Жена?

— Я сам все вижу, брат мой по оружию… И мне горько видеть тебя таким… Пойми, мы же солдаты, такое прошли, не дрогнули, не опустились… Я понимаю твою обиду, твою боль, но ты должен выстоять, должен победить!.. Как тогда… на Курской дуге!.. И вообще, ходил бы ты чаще в церковь, а то я тебя давно в ней не видел.

— Заморские телята отбирают все время, отец Серафим!

Дома Виктор ни словом не обмолвился, что посетил отца Серафима. Был ласков со всеми, шутил за ужином. А когда родители ушли спать и отец вскоре во всю мощь своего носа захрапел, Виктор не выдержал:

— Пойми меня, Катенька, — начал он, — обида у меня не за то, что навоз выгребаю, а за то, что меня самого за навоз принимают, меня, который в упор немецкие танки расстреливал, и они горели, как скирды сухой соломы, который по Германии победителем прошел! И что же? Врал усатый, — он пугливо поглядел на окна, на двери, не подслушивает никто, — когда поднимал тост за русский народ… Я что — не русский ему? Или не за меня он поднимал стакан с коньяком?… Да, я капелька, микроба невидимая… Но такие же, как я, капельки слились в этакий… Как его? Ну, Айвазовский? Картина такая есть, я в журнале видел… Как же его?… Да, слились в девятый вал и накрыли им фашистов, и они захлебнулись в этом валу. Так оцени же эти капельки, не дай вволю хлеба, понимаем, после войны живем, но дай мне достоинство, гордость человеческую, которую мы кровью своею добыли, черт возьми! А мне никто не верит… Даже председатель захудалого колхоза, который сам ежедневно тонет в самогонке, стал смотреть на меня издали, будто я чумной какой… Запугали и его бедалагу! Знаешь, недавно он пьяный кричал: я любого могу в Сибирь законопатить! В первую очередь он имел в виду меня, я с ним перед этим сильно поругался из-за кормов для телят… Я хоть и скотник, но по-скотски ко мне не относись, не люблю!..

Екатерина молчала и только нежно гладила его голову, когда они легли в постель.

— Ты бы побрился, — провела она рукой по его щетине на щеке.

— Завтра обязательно, — пообещал Виктор и вдруг стал выговаривать непонятные слова: — Эр-ра-ре гуманиум ест…

— О чем ты, Витя? — удивилась и одновременно встревожилась Екатерина.

— Отец Серафим говорил… Начитанный наш батюшка!.. Быть ему епископом! А может даже патриархом! Нет, патриархом не станет, а архиепископом будет… И будет у нас свой человек в высших кругах церковной иерархии!

В один из пасмурных ноябрьских дней Виктора позвали к Власьевне. Он крайне удивился, но пошел к ней. В хате горели свечи, старуха лежала на деревянной кровати, возле нее сидели две ее сверстницы со скорбными лицами. Власьевна умирала. Оказывается, у нее уже побывал отец Серафим, исповедовал ее. С недоумением Виктор приблизился к кровати больной. В бледной, осунувшейся, сильно похудевшей старушки он с трудом узнал Власьевну. Увидев Виктора, она сделала попытку улыбнуться.

— Власьевна, ты что-то рано собралась на тот свет, — сказал Виктор, улыбаясь, он не знал, как вести себя в подобных случаях.

— Видно, пора, — в ответ тихо прошептала она. — Как Оська меня напужал, так у меня усе унутри и оборвалось… Ты прости меня, Витя, — еще тише прошептала она. — Ты один остался… Я всех вас ругала за свой сад… Никто из ребят не вернулся, — в глубоких впадинах глаз у нее блеснули слезы, — Но я и там их, иродов, найду и попрошу прощенья…

— Ну, что вы, Власьевна, разве вы нас хоть когда-нибудь обижали, — Виктору самому захотелось плакать, он еле сдерживал себя, с Власьевной уходило его озорное детство, веселое отрочество, вспомнились друзья: Митька, Тихон, Степан, Пашка, другие одноклассники — все полегли на полях сражений.

— А ты тут меня прости, — прошептала старуха.

— Прощаю, хотя… хотя вы ни в чем передо мной не виноваты…

— Ну, иди, а я отдохну, — тихо сказала Власьевна и отвернула лицо к стене.

Виктор почти бегом выбежал из хаты.

Вечером того же дня Власьевна скончалась. Хоронили ее с отпеванием в церкви. За гробом на кладбище шло несколько человек, и все пожилые. Дул холодный, пронизывающий ветер, на редких снежинках с севера летела зима и очень старые люди оставались дома. Среди провожавших Власьевну был и Виктор. Он нес крест и он же укрепил его на могиле.

Еще несколько дней пролетели незаметно. Казалось, что жизнь вошла в свое обычное русло: трудная, но выдерживать ее можно было, тем более, что по газетным сообщениям Виктор узнавал об улучшении с каждым днем. Не радовала только начавшаяся зима. Снег то выпадал, то таял. Чаще шел дождь. Небольшой мороз по ночам прихватывал образовавшиеся ледяной коркой увлажненные дождями посевы на полях. Корка взбухала и отрывала стебли озимых от корней, губила будущий урожай. Старики в один голос утверждали, что такая зима не к добру.

Перед самым Новым годом Виктора прямо с работы попросили немедленно прийти в сельсовет: вызывает какое-то начальство. Прямо из телятника, в одежде скотника, сильно пахнущей навозом и силосом, Званцов отправился на вызов. С загадочной улыбкой Татьяна указала Виктору на дверь своего кабинета.

— Он там, — кивнула она и сама осталась в приемной.

За столом кабинета сидел незнакомый Виктору человек в штатском.

— Присаживайтесь, Виктор Афанасьевич, — предложил он, указывая рукой на свободный стул. — Я представляю органы государственной безопасности… Вместо Круподерова, может, помните его?

— Еще как! — вырвалось у Виктора.

— Вот и хорошо, — представитель наклонился над столом, плечи его вздрогнули, он тихо смеялся к большому недоумению и даже злости Званцова: вызвал, растревожил, оторвал от работы и теперь смеется, делать ему нечего!

Он уже раскрыл было рот, чтобы сказать что-нибудь обидное этому… представителю, как вдруг тот поднял голову и весело посмотрел на Виктора.

— Не узнал! — теперь уже громко рассмеялся владелец удостоверения работника государственной безопасности. — Не узнал, чертов Зван!

— Валерка!? — вскочил с места крайне удивленный Виктор. — Валерка Демин!?

— Теперь узнал, а вот Таня сразу расколола мою личность! Да ты сиди, чего вскочил!

— Ну, ты даешь! — опустился на стул Званцов.

— Даю угля, мелкого, но, — улыбнулся Демин.

— И ты по мою душу? — вдруг серьезно спросил Виктор.

— А то как же, по твою…

— Достали уже до самого дна! Все соскребли!

— Но я глубоко лезть не стану, Витя, — как-то тепло, как бывало в школе, когда они, закадычные друзья, о чем-либо беседовали, сказал Демин и в том же тоне продолжал: — Говорю сразу: я все, все про тебя знаю, всю правду… Всю подноготную!

— Но… — хотел было выпалить Виктор, что никто ему не верит, однако Демин поднял руку, предупреждая: помолчи, мол. — Но правду твою я в никакую папку пока не подошью и я ищу, ищу, каким образом закрыть эту папку и сказать тебе: не волнуйся, все позади!.. А сегодня… хочу выяснить маленький нюансик из твоей военной биографии, — он вынул из папки исписанный лист бумаги и поднес поближе к глазам Виктора. — Это запись Чугункова, узнаешь почерк?

— Да, вроде его… Чугунков, мой бывший подчиненный, артиллерист…

В нескольких словах Демин объяснил, зачем он позвал Виктора. Суть состояла в том, что Чугунков, нет, не то, чтобы обвинял, а свидетельствовал факт слишком уж большого восторга своего комбата Званцова, который он выражал при встрече с англичанами. Даже обнял и поцеловал одного их солдата.

— Было ли это? — поинтересовался Демин.

— Валерий Ильич! — перешел на официальный тон Виктор. — В тот момент я не то, что солдата, самого Монтгомери, их командующего сто раз поцеловал бы, да что Монтгомери — Черчилля! Ведь мы вместе войну закончили, такого зверя в землю упаковали!.. Или мне надо было пойти и синяки под глазами всей английской армии наставить? Да сам наш Батов Павел Иванович с Монтгомери в дружеских отношениях быт!..

— Понимаю, понимаю, — кивнул Демин головой, — Но вот все это Чугунков твой намудрил… Со слишком большой дозы, что ли!.. А Черчилль, дорогой мой однокашник, — это Англия и ведет она в отношении, СССР, ну, как и до войны — противоречиво! Классовый антагонизм он так и прет из толстопузого Черчилля!.. Доводы Чугункова, конечно же, не вызывают, ну… как бы сказать… не то, что доверия… Они не заслуживали бы столь пристального внимания, если бы, — Демин запнулся, — если бы не твое, как он сочинил, подозрительное поведение во время оккупации… Так ты и не вспомнил до сей поры название деревни, где погиб летчик Привалов?

— Название похожее на сад, — вздохнул Виктор, — так объяснял мне все время Осташенков… Летом найду эту деревню, кровь из носу — найду!

— Вместе поищем, — улыбнулся Демин и встал. — Вот и все, Витя, Виктор Афанасьевич, мне надо было отреагировать на эту стряпню Чугункова…

— Как он мог, сколько мы одной шинелью укрывались по ночам и в непогоду… Поклеп!

— К сожалению, цена поклепа сегодня-это Особое совещание, Главное управление лагерей МВД СССР и даже… пуля!..

— Но мне-то за что?

— Я тебе верю… Ты думаешь, я тем и занимаюсь, что шпионов ловлю? Об этом можно только мечтать: просеиваю эти поклепы через свою интуицию и совесть. А это тяжелее, чем идти в атаку под перекрестным огнем… Считай, что ты в рубашке родился, представь себе, что на моем месте сидит Круподеров!.. Так что крепись, я немножко разгребу свои дела и приеду в Нагорное, посидим, побеседуем с тобой, вспомним наши школьные денечки, очень хочу увидеть твою жену, я смутно помню ее — глазастая! А пока можешь идти к своим телятам… До встречи, Витя!

Они крепко пожали друг другу руки.

В приемной Виктора встретила Татьяна.

— Ну что? — глаза ее смеялись, хотя лицо было серьезное, как и положено председателю сельсовета в такой обстановке.

— Вот он уедет, я тебе покажу, где раки зимуют, не сказала сразу! — весело отмахнулся Виктор и ушел.

Домой вернулся он поздно и сильно пьяный. Грудь нараспашку, без шапки. Екатерина уже знала, что его вызывал человек из района и допрашивал. Она помогла мужу раздеться, уложить его в постель. Анисья Никоновна принесла из кухни первак, настоянный на прополисе и вместе с Екатериной стали натирать спину и грудь Виктора, который возмущался и поносил разными словами Чугункова.

— Мы все сволочи, — хрипло ворчал он, — сами себе роем яму… А Чугунков оказался еще сволочнее! У него нога на одной жиле телипалась, когда я его уносил от ящика со снарядами… Из-за него я не успел упасть на землю перед взрывом ящика, поэтому меня и садануло… Из-за него! Да и его я спас на свою голову… Нет, он правду написал, что я с английскими солдатами обнимался… А кто тогда не приветствовал союзников? Что же теперь всех, кто встречал американцев на Эльбе за решетку? А? — он хотел подняться. — Потому я малость и выпил…

— Лежи, лежи! — укутывала его одеялами жена, чтобы пропотел. — И постарайся уснуть…

— А Валерка молодец!

— Какой Валерка?

— Демин… Помнишь, Валерка Демин, мой одноклассник… Знаешь, кто он теперь? — шепотом спросил он и поднял палец: мол, секретно.

— Он чекист! Душевный чекист…

Несмотря на все старания Анисьи Никоновны и Екатерины Виктор сильно простудился, подхватил воспаление легких, обессиленных тяжелым ранением. Жар, высокая температура, кашель напугали жену и всех родных. Машин скорой помощи в районе еще не было. Пришлось везти Виктора в районную больницу на конной повозке. Много дней провалялся он на больничной койке, но и после того, как его выписали, болезнь не прекратилась: она то утихала, то вновь обострялась. А к весне вообще стала прогрессировать. Приезжали врачи, делали уколы, давали порошки разные, советовали. Анисья Никоновна придумывала одну припарку за другой, приводила бабак-шептух, те читали над ним молитвы, оставляли в бутылках и пузырьках наговоренную и настоянную воду, но положение не улучшалось. С наступление весны ему стало еще хуже, он побледнел, похудел, ничего не хотел есть. Однажды Виктор увидел сон: будто он опустился в подземелье, где справа и слева лежали мертвецы, укрытые белыми простынями. Но ему не было страшно. Он шел и шел, затем свернул вправо, там его встретил брат Александр и только тогда Виктору стало нестерпимо страшно. Он бросился к выходу. В это время мертвецы поднялись из-под простыней и потянулись к нему руками. Отбиваясь от них, он выбежал наружу, но там на скамеечке сидел Осташенков.

— Садись и ты, Витя, — предложил сержант. — Здесь спокойно… Война закончилась, пушку я уже зачехлил, чтоб ты знал…

Гнилую, бесснежную и дождливую зиму 1946 года сменила звонким изумрудным смехом весна. Почти на каждом дереве, скрываясь в густой зеленой листве, пели соловьи. Не помнили старожилы, чтобы столько было трелей, как в этом первом послевоенном году. Это была по-настоящему соловьиная весна! Виктор вечером распахивал окно и слушал, слушал, считая сколько колен в пении соловья, поселившегося в соседском саду. Вот он начинает щелкать-раз, два, ему уже отвечает то ли свистом, то ли залихватским переливом другой, а над речкой в ивовых косах третий так разошелся, что даже луна, заслушавшись, остановилась в небе и упала в воду, плавно покачиваясь на медленной волне. Жить в такую пору — умирать не надо! И Виктор, несмотря на усилившуюся болезнь, радовался такими вечерами, забывая обо всех горестях и заботах.

Но весна, как и все хорошее, прошла очень быстро. Уже во второй половине мая с неба спорхнул последний клочок белого облачка. Совершенно чистое, незабываемо голубое, без единой тучки высокое небо дышало накаленным лучами яростного солнца зноем. Не в силах вынести жару трескалась земля, превращаясь в горячий пепел, желтели и выгорали на колхозном поле и на огородах крестьян растения, на глазах мелели Серединка и Тихоструйки, высыхали ручьи, из некоторых колодцев-журавлей ушла вода.

— Одна беда не приходит, — жаловались люди друг другу, — то была война, а нынче новая напасть-засуха… Придется с голодухи пухнуть…