Едва засинели окна, Анисья Никоновна опустила голые ноги с кровати на пол, и, зевая и крестясь, стала нащупывать пальцами ног старые, растоптанные тапочки, но, не найдя их в темноте, видимо, случайно сунула далеко под кровать, на цыпочках пошла посмотреть, как спит Виктор: боялась как бы он не простудился вчера в холодной воде, вытаскивая колокол. Каково же было ее удивление, когда сына на кровати не оказалось. «Может, он по нужде вышел, — подумала она, приметив, что все, чем она накрывала его с вечера, откинуто в сторону, — да так оно и есть…» И Анисья Никоновна, теперь уже не соблюдая осторожность и тишину, которую все равно рвал на клочья громким храпом Афанасий Фомич, пошлепала к себе в спальню. Залезла под еще теплое стеганое одеяло и опять прикорнула. Хотела на минутку вздремнуть, до восхода солнышка, а уснула так крепко, что никакой храп сo свистом и бульканьем мужа не помешал ей увидеть целый калейдоскоп всевозможных приятных и дурных снов.

Пока спала мать и пел носом гимн храповицкому отец, Виктор в раздумье сидел на крылечке, накинув на плечи офицерский, но уже без погон китель, который накануне хорошо вычистила Анисья Никоновна, нежно называя его тителем. После того, как мать натерла перваком ему спину и грудь, он быстро уснул, пропотел в три ручья под наброшенным на него ворохом одежды, не считая одеяла, но перед самой зарей — луп глазами и больше не мог их сомкнуть. Спать больше не хотелось. Екатерина не выходила у него из головы: как она там, был ли у нее Оська, не арестовали ли его? Виктор понимал, что такого прохиндея трудно поймать. В немецкой разведшколе, наверняка, научили его многому, в том числе и конспирации. И Виктор решил немедленно отправиться в соседний район, хотя где находится Завальное он представления не имел, даже впервые слышал такое название деревни. Хотел предупредить родителей, но не решился прерывать их сон. «Потом все им объясню, — подумал он, — а то еще отговаривать начнут… Мать так обязательно!». И он ушел, скрываясь в сумерках.

По пустынной улице села лениво текла густо-синяя предзаревая тишина, лишь изредка нарушаемая каким-нибудь беспокойным петухом. Ему издали отвечал другой и еще дальше третий — и так в перекличке эти никем не назначенные часовые добровольно оповещали, что в Нагорном порядок и покой, что больше, как прежде, чужие солдаты ловить их собратьев не будут, а уж лишатся головы-то от ласковых рук своих же хозяек. Утренняя звезда ярко сияла над горизонтом, ковш Большой Медведицы перевернулся почти вверх дном. Вечерами звездное небо хорошо знакомо всем, а предутреннее не каждому, не всякий станет просыпаться специально для того, чтобы увидеть его необычную роспись светил. А если проснется по делу, то больше зевает и трет ладонями и кулаками заспанные глаза, не обращая внимания на какие-то там Висожары. как в Нагорном называли Плеяды, или какую-то там Венеру, которую все знали как Утреннюю звезду.

Виктор торопился к железнодорожной станции. Приходуюсь добираться до нее пешком, ибо не то, что автомобиля, попутной повозки на дороге не появлялось: и рано, и мало было автомашин, а про автобусы и говорить было нечего, они существовали пока лишь в мечтах сельских жителей. Зато воздух какой — свежий, прохладный, настоянный на аромате увядающих трав и жнивья. Степь, распластавшая по обе стороны дороги свои, казалось, беспредельные крылья, а впереди заканчивавшаяся высоким, может, даже скифами наметенным курганом с триангуляционной вышкой на самой его макушке, была наполнена запахом свежей соломы: здесь с опозданием завершили уборку пшеницы. Это место ему было знакомо, здесь когда-то до войны он со всей школой и, главное с Катей, собирал черепашек.

Лучи солнца уже ярким огненно-красным веером играли на восточном небосклоне, когда Виктор по шпалам подходил к станции, которая встретила его суетней и голосами пассажиров. Кого здесь только не было: демобилизованные солдаты с пустыми вещмешками, просто мужики и бабы с тяжелыми мешками и сумками в руках и на плечах, сонные детишки — все ждали прихода рабочего поезда. На нем Виктору предстояло проехать всего лишь шесть полустанков, а там видно будет, как добраться до Завального.

Поезд вскоре появился. Старенький паровоз выкашливал густые клубы дыма и, хрипло свистя, предупреждая о своем прибытии, устало подъехал к перрону. И тут началось!.. Пассажиры бросились на него, как сильно изголодавшиеся хищники где-нибудь в африканской саванне. Давка, крики, ругань. Через минуту Виктор увидел облепленные людьми вагоны. Внутри битком набито тел, другие снаружи буквально висели, держась за поручни, третьи гордо восседали на крышах, довольные, что поедут с ветерком до своей станции, но все-таки поедут! И Виктор махнул рукой. Такая комфортабельность его не удовлетворяла, да и здоровье не позволяло тискаться в толпе. И он решил пешком добираться до границы соседнего района, которая была не так уж и далеко.

Всю дорогу, пока он шел к станции, его душил беспрерывный кашель. Теперь, когда предутренней сырости не стало, кашель утих. «Все равно надо идти к врачам, — беспокоился он и тут же сам назначил срок. — Вот справлюсь с делами и пойду…» А пока он решил пешком добираться до неизвестной ему деревни. «Ничего, язык до Киева доведет!» — подбодрял он сам себя.

Утро оживило дорогу: появились конные повозки, трактора и даже полуторки. Но только ближе к полудню, когда Виктор устал уже и «голосовать», надеясь проехать хотя бы несколько километров, рядом с ним, взвизгнув тормозами и подняв горячую пыль, остановился грузовик. Из кабины полуторки на Виктора, весело улыбаясь, смотрел совсем юный рыжий шофер.

— Если вы идете прямо и прямо, то и я еду прямо и прямо, — теперь уже громко засмеялся шофер и кивнул в сторону убегавшей меж полей и деревень дороги.

— А как ты догадался! — в свою очередь засмеялся Виктор, обрадованный тем, что появилась возможность пожалеть собственные ноги.

— Тогда садитесь… с той стороны ко мне в кабину, — предложил водитель, — в кузове чего трястись… Да там у меня и все занято неизвестно чем… — он назвал районную МТС, из чего Виктор понял, что, наконец-то, он на территории соседнего района. — Сюда, — водитель с силой открыл дверцу, которая от времени немного перекосилась и отворялась теперь с трудом. — Сами вы ее снаружи ни за что не откроете… Вот такая у меня колымага, на грани фантастики! — он переключил сцепление, которое тоже «заедало», и полуторка тронулась.

Дорога была ухабистая, усидеть в кабине спокойно было не просто, но и так ехать было лучше, чем хорошо идти. Автомобиль, урча и фыркая, наматывал на свои лысые колеса километр за километром.

— Мне в Завальное, — стараясь от частых толчков и тряски не прикусить язык, сказал Виктор.

— В Завальное? — переспросил шофер и на минутку задумался, видимо, соображая, где это есть такая деревня, и все же вспомнил. — Есть в нашем районе такой… населенный пункт, конечно, не город, хотя я туда ни разу не ездил… Нужды не было, — как бы извиняясь, добавил он. — Я видел указатель на дороге вправо: «Завальное»… Да мы будем проезжать, сами увидите… Там мы остановимся, и вы пойдете… Сколько километров, точно сказать не могу… А вы по демобилизации?

— Да.

— Вижу, — глянул шофер на плечи Виктора. — Погоны недавно сняли… Вся гимнастерка сильно выгорела, а там, где были погоны, — еще зеленая… Погоны без знаков или как?

— Лейтенант…

— Я так и думал… Это сразу видно, — лицо у парня в конопушках, нос вздернут кверху, глаза серые, веселые. — Мой отец тоже, правда, сержантом с фронта пришел… Живой! За всю войну ему пуля только щиколотку царапнула… Бывает же!..

— Повезло твоему отцу, — сказал Виктор. — Редкий случай… Ну как у вас жизнь? — не зная, как продолжить разговор, как бы между прочим спросил он, ибо сидеть молча было неудобно, да и качка в кабине наводила дремоту, если учесть, что он мало спал ночью.

— Хорошо! — с радостью отозвался шофер, тоже желавший побеседовать. — Войны нет, похоронок больше не шлют, бабы не голосят… Хорошо! — подтвердил он и, немного помолчав, продолжал. — Все, как говорит мой отец, по путю… Конечно, после войны, как после пожара. Представить можно, — рассуждал он как взрослый, много повидавший на своем веку. — Только бы налогов поменьше… Коровы на дворе нет — молоко все равно давай, нет кабана — мясо сдай, есть в огороде яблоня, даже если она и без яблок, плати за нее, а там шерсть, а там неизвестно что… Так у нас в деревне все сады повырубили! Дворы насквозь ветрами пронизывает… В общем, живем — «назови мне такую обитель», — сказав это, водитель встрепенулся, стал боязливо поглядывать на Виктора, который тут же в уме продолжил: «где бы сеятель твой и хранитель, где бы русский мужик не страдал», не показывая вида, что вник в смысл сказанного, и шофер успокоился, дескать, от куда вернувшемуся с фронта человеку помнить Некрасова, к тому же попутчик неожиданно перевел тему разговора.

— Давно водишь антилопу гну?

— Давно! — звонко отозвался шофер. — Как немцев выгнали, так меня и посадили за руль… Случайно вышло…

— Как?

— Фашисты, драпая, бросили у нас в деревне эту таратайку… Зачем им советский автомобиль, да еще полуторка! На нее много солдат не возьмешь… Наши из района приезжали, забрать хотели, может на запчасти, кто их знает, но председатель колхоза, инвалид, острый мужик — ни в какую: не отдам, говорит, самим нужна! А районные смеются: да у тебя в колхозе пока ни одного мужика в здоровом виде не имеется, кто будет на этой рухляди ездить? Пушкин? А тут мы, ребята, вокруг вертимся от нечего делать. Председатель хвать меня за шиворот, случайно, я ближе всех от него оказался, и говорит: вот он может водить автомобиль! Районные еще пуще за животы хватаются, хохочут, а ну, толкают меня в спину, садись, порули. Я, сам не помню как, прыг в кабину, страх как хотелось поддержать председателя, да и вообще… Взялся за руль, туда-сюда, а что дальше делать? Тыкаюсь наобум Лазаря… Пот с меня в три ручья… Слышу, председатель доказывает районным, что машина долго стояла и теперь плохо заводится… Я тоже выбрался из кабины, бегаю вокруг полуторки, талдычу, что она вот-вот заведется… Ну, те посмотрели, посмотрели, не знаю, кого им стало жальче — меня или председателя, потолковали, потолковали, мол, это не машина, а ломачье, махнули и уехали. А меня председатель заставил учиться на шофера… Практически! Я и теперь умею три приема делать: рулить, ногой на педали нажимать и переключать скорости… Нет, вру, — засмеялся водитель, — еще бензин в бак и воду в радиатор заливать, да кое-куда и масла залить, но это такая хитрость, что и ребенок справился бы… В мотор пока не заглядываю, там для меня тьма-тьмущая… Есть у нас в деревне одноногий дядя Гриша, он кое в чем разбирается и мне помогает… Ему председатель за это лишний трудодень накидывает… А трудодень-то пустой!.. Если бы у дяди Гриши на фронте не оторвало ногу, он был бы теперь шофером, а не я… Ну, вот и все, — машина резко остановилась. — Вот и указатель! Видите, дорога вправо завернула? Там, наверно, и есть Завальное, товарищ лейтенант…

— А как звать-то тебя? — вылезая из кабины, спросил Виктор.

— Меня-то? Меня Алешкой зовут…

— Спасибо, Алексей, ты меня здорово выручил, — спрыгнул Виктор на землю.

— Да чего там! — замялся Алешка. — Вдвоем было веселей… Ну прощайте, мне в МТС…

— Пока! — помахал во след машины Виктор.

Он прошел метров сорок по проселку, как его догнал, громко тарахтя, старенький мотоцикл, который вел мальчик лет двенадцати. Виктор поднял руку, мотоцикл остановился.

— Мой мотоцикл двоих не довезет; — извинился мальчик, с любопытством разглядывая незнакомого человека, доброжелательная улыбка которого не вызывала у него тревоги. — Он и меня еле тащит…

— Не беспокойся! — заметил Виктор озабоченность мальчугана. — Я просто хочу спросить: эта дорога приведет меня в Завальное?

— А то как же — приведет! — обрадовался юный мотоциклист. — Я и сам из Завального… А вы к кому там? — вдруг поинтересовался он.

— А ты всех в деревне знаешь?

— Я же там живу! — удивился такому вопросу мальчик.

— И что — никто из новеньких у вас не проживает?

— Нет, — замотал головой мотоциклист, — все старые… Ну те, что с войны приходят, — да… Но они ведь все равно наши!..

— И даже милиция в деревню не приезжала?

— Как же — приезжала!.. Стрельба была!.. Сказывают, полицая какого-то прихлопнули… Не верите? Он Екатерину, которая у Лидии Макаровны недавно с матерью живет, повесить хотел…

— Что ты мелешь!? — оторопел Виктор. — Как повесить??

— Ну, как фашисты вешали: петлю на шею и…

— Но не повесил? — сердце у Виктора екнуло, стало бешено колотиться.

— Милиционеры вовремя подъехали, спасли Екатерину, а то бы?…

— Фу, черт? — глубоко втянул в себя воздух Виктор. — Напугал ты меня, парень… Я как раз к Екатерине иду…

— Вот обрадуется она? — завел мальчик мотоцикл и поехал вперед.

Ни Екатерина, ни ее мать, ни тетка Лидия Макаровна долго не могли прийти в себя после встречи с Оськой, приезда милиции, стрельбы и петли на шее девушки. Екатерина ждала теперь вызова в милицию, чтобы дать свидетельские показания.

— И что я там скажу? — жаловалась она матери. — Я что — звала этого вражину Оську? Да я его еще до войны в школе терпеть не могла, а при немцах пряталась от него…

— Так вот и скажи, коли вызовут… Всю правду скажи, — советовала Аграфена Макаровна. — Только поверят ли?… Ой, Господи, Иисусе Христе, спаси и помилуй!.. Ведь же напомнят, что ты дочь полицая, а он, Оська этот, сын старосты, мол, ты с ним была заодно… Слыхала, как милиционер кричал не жалеть тебя и его?… Царица Небесная! — крестилась мать.

Как раз в этот момент к их хате подъехал мотоцикл.

— Тебе чего, Ваня? — встретила у порога мотоциклиста Лидия Макаровна.

— Ничего, я к ней, — показал он глазами на Екатерину, выглядывавшую из открытого окна. — Там, — показал он рукой в сторону окраины деревни, — один человек идет… Военный, но без погон… Тебя, Екатерина, спрашивал….Вот те крест! — для пущей убедительности побожился Ваня.

— Господи! Оська с того света возвратился, — вдруг испуганно заголосила Аграфена Макаровна.

— Перестань, мама, что ты чепуху несешь… Какой он? — обратилась Екатерина к мальчику.

— Не знаю, — уклончиво ответил тот. — Молодой!..

Ваня усмехнулся, завел мотоцикл и уехал. Вслед за ним как была без платка, так с растрепанными волосами и побежала Екатерина. Она направилась не по улице деревни, по которой уехал мотоциклист, это далеко, а быстро побежала огородами и вскоре оказалась на околице. Отсюда хорошо и далеко был виден проселок. И Екатерина по стерне, по бурьяну и колючкам побежала, срезая большой угол, к дороге. И там, на взгорке, с которого, петляя, стекал проселок, она увидела человека, не лицо его, он был еще далеко, а знакомую походку. Она рванулась еще быстрее, путаясь в траве и падая, опять вставая и опять падая: он, это он, ее Виктор! Увидев бегущую по полю женщину, Виктор ускорил шаги, а потом и сам побежал ей навстречу. Каждый метр был длиннее километра…

И наконец, они обнялись.

— Как же ты долго шел, — рыдала Екатерина, прижавшись головой к груди Виктора. — Я так ждала…

— Но я же пришел, Катенька, я пришел, — повторял он, крепко обнимая и целуя волосы девушки.