На западе уже отгремели орудийные залпы. К подножию мавзолея на Красной площади в Москве брошены знамена разгромленных гитлеровских армий. Не осуществилась мечта Риббентропа, высказанная им японскому послу в Берлине Отто, о том, что он пожмет ему руку на Транссибирской железной дороге. Однако для японских милитаристов по-прежнему был актуален принцип «кодо», порожденный в больных головах военных еще в тридцатых годах, о господстве Японии над всей Азией на принципе «императорского пути», что означало военную диктатуру. Для этой цели, кроме других вооруженных сил, накапливала силы миллионная Квантунская армия в Маньчжурии.

Многие из советских солдат, прошедших дороги Великой Отечественной войны и оставшихся в живых, ехали, минуя родные места, где их с такой надеждой ждали, на восток. На Амуре стали появляться и совсем юные солдаты с двадцать шестого года рождения. Были здесь ребята и из Нагорного, но, проходя мимо Ивана Званцова, они вряд ли могли его узнать, да и он никого в лицо не помнил, к тому же наголо стриженных, в военной форме распознать практически было невозможно. Тем более, что Ивана вызвали в штаб полка и велели собираться.

— Куда? — машинально спросил он и спохватился: в армии не спрашивают куда и зачем, а выполняют приказ.

— Как это куда?! — удивились в штабе. — Вы же, Званцов, моряк, а сидите в окопе, — словно упрекая или даже обвиняя безвинного, стали объяснять ему. — На флоте людей не хватает, особенно обученных… Корабль или подводная лодка — это же не окоп, спрыгнул и сиди в нем, жди приказа «В атаку!», на корабле большие знания и навыки требуются… У вас они есть!

— Я о флоте только и думаю, — несколько обиженно ответил Иван, — но мне говорят: крути баранку автомобиля здесь… Я же собой не распоряжаюсь…

— Поедете во Владивосток, а там вас направят куда следует…

Окрыленный такой переменой, Иван, возвращаясь из штаба в свое подразделение, столкнулся с Перетятько.

— Григорий Денисович! — они обнялись как родные. — Вы все в хлопотах!..

— Да, Иван Афанасьевич, дел невпроворот, — Перетятько по-отечески осмотрел Ивана с ног до головы. — Похудел, скулы на щеках вылезли… Харчи слабые? — хотя Перетятько был и офицером, однако вел он себя с рядовым Званцовым как с равным, вежливо, заботливо. — Как-нибудь загляни ко мне, пока не началась заваруха: покормлю… А мне и самому куснуть хлеба иногда некогда, запасаюсь горюче-смазочным, уже накопил целое море, хватит до самого Порт-Артура и дальше… Послушай, Званцов, может похлопотать и перевести тебя ко мне, с начальством я вась-вась, уломаю, ты ведь классный шофер, а мне шофера — во как нужны! — сделал он характерный жест у своего горла. — Позарез!..

— Поздно, Григорий Денисович.

— Это почему же?

— Меня на флот переводят, я ведь всю действительную на Черном море проходил…

— Понятно, «Яблочко» там чечетничал! — засмеялся Перетятько. — Купался я в этом море, оно же накатывается волнами на мою Украину… Ну, смотри, а то бы я тебя научил гопака плясать, очень славный танец, повеселей твоей чечетки, особенно когда вокруг тебя галиночки да оксаночки скачут… Ну, что ж, тогда попрощаемся и, наверно, теперь уже надолго, кто знает, как оно обернется, — они опять крепко обнялись.

Каждому судьба определяла свой путь.

Сбор Ивана был недолог: вещмешок за плечи — и готов! В душе он радовался перемене в личной жизни. Он давно, как и полагалось морскому волку скучал по большой воде, по кораблям. Провожать его пришел Сергей Петух, грустный, озабоченный, нижняя губа мелко дрожала, когда он смотрел на Ивана.

— Ты что, Петух, гребень повесил! — попытался пошутить Иван, трогая друга за плечо. — Ну?

— Тут не только гребень повесишь, самому впору лезть в петлю…

— Что это за стенания, Сирожа! — уже серьезно взглянул на друга Иваи. — Ну, не кисни, а то и я брызну из глаз…

— Один остаюсь, вот что… Батьки Беспалого тоже нет, пропал где-то… Один! — развел он руками. — Скажи мне, с кем в бой с япошками идти?

— Быт бы бой. а солдаты найдутся… Вон их сколько в окопах бездельничает!

— Но все они мне незнакомые… Вось, — вдруг перешел он на белорусско-русский язык, — «добра, што мараком будзеш, а я ўсе сваё жьщцё мару мора ўбачыць, але яшче не давялося…»

— Увидишь. — твердо заверил Иван. — Только побыстрее, коли придется, двигайтесь по Маньчжурии, и мы обязательно встретимся где-нибудь на берегу Японского моря… Я тебе с борта миноносца рукой помашу…

— Добра бы, — вздохнул Сергей и сказал по-белорусски: «Быццам у сне я ўсё гэта бачу,… Дзесьці там далёка-далёка ёсць Беларусь, шумяць Днепр, Неман, Буг, Бяразіна… Блакітнымі вочкамі глядзяць Браслаўскія азёры, а я чым больш зірну на Амур, тым ён усё бліжэй да сэрца, тым радней… Аказваецца, і Амур мой, мая рэчка, і я яе нікому не аддам!.. Дарма японцы точаць на яго зубы, соплі няхай падбяруць!.. Як думаеш, скора мы на іх навалімся? Столькі тут нас сабралася!..»

— Думаю, скоро… Нам жужжание всех этих Мицуок, Ямад, Хат надоело. как жужжание назойливых слепней в жару, да и американцы не простят им Перл-Харбор… Знаешь, сколько там янки потеряли? Э! Двести семьдесят два самолета, шесть крейсеров, эсминец, около четырех тысяч солдат и моряков… Увидишь, отольются японцам их слезки!.. Не забывай и о Потсдамском соглашении!..

— Приходил к нам подполковник Забелин,…

— И что?

— Присматривался… Медики кое-кого из нас прослушивали, меня тоже усяго абмацали, ну, облапали, сказали — здоров как бык! После этою подполковник записал маю фамилию в свой блокнот… Не знаешь, для чего это?

Наверно, какая-то военная тайна, Сережа, не знаю…

— А в Маньчжурии, говорят даже свой император есть!

— Есть, по фамилии Пу-и… Но он японский прихлебатель…

— Ну, так мы его и пуикнем, дай срок!

— Ну, что, время, петушок мой боевой! Давай я тебя обниму напоследок…

Друзья обнялись, простились, у обоих глаза помутнели, но каждый изо всех сил старался показать, что он все-таки солдат; мужик, наконец, а не хлюпик какой-нибудь.

Расставшись с Иваном, Сергей Петух возвратился в свой блиндаж, нашел удобное местечко, прилег, накрылся шинелью, сомкнул веки. Но спать не хотелось… Утром его вызвали в штаб и вместе с отобранными подполковником Забелиным накануне солдатами повезли в неизвестном направлении. Выгрузили из автомашин около аэродрома Хороль, где их встретил тот же подполковник и другие незнакомые офицеры… Прибывших построили.

— На первый-второй рассчитайсь! — скомандовал молодцеватый майор с целым рядом орденов и медалей на груди, что свидетельствовало о его активном участии в войне с гитлеровской Германией.

В строю оказалось сто двадцать человек. Начались ежедневные тренировки, во время которых солдаты приобретали навык загружаться в салон самолета и, главное, быстро выскакивать из него и захватывать аэродром условного противника. Готовился десант.

6 и 8 августа 1945 года стало известно об атомной бомбардировке Хиросимы и Нагасаки, о тысячах убитых и заживо сгоревших в адовом огне. Многие из солдат подумали, что на этом, может быть, война и закончится. Однако 9 августа две армии — Советская и Квантунская, словно две огромных волны цунами, вызванных мощным тектоническим разломом, столкнулись на просторах Северного Китая. Та нетерпимость, та ярость, которая накапливалась годами, выплеснулась наружу, сокрушая все на своем пути. Земля и небо содрогались от орудийных залпов, от ноющих бомб, низвергавшихся с высоты, от гула моторов. И уже в тот же день, 9 августа, премьер-министр Японии Судзуки горестно произнес: «Вступление сегодня утром в войну Советского Союза ставит нас окончательно в безвыходное положение и делает невозможным дальнейшее продолжение войны».

15-я армия 2-го Дальневосточного фронта, форсировав в час ночи Амур, сломила сопротивление японцев и стремительно двинулась на юго-восток, смывая боями следы поражения русской армии в 1905 году.

Тайга, болотистые места, горный хребет Большого Хингана не стали препятствием для наступающих частей Забайкальского фронта. По словам командующего 5-й армией генерала Сигимидзу, японское военное командование не ожидало такого молниеносного наступления русских и что вообще русская армия пройдет через девственную тайгу.

Колонны автомашин со снарядами, горючим, продовольствием не успевали за передовыми частями. Трудно было продвигаться по узким, извилистым над пропастью дорогам в горах Хингана. Не давала покоя и японская авиация. Во время одного из таких налетов бомба взорвалась рядом с автомашиной, в которой ехал капитан Перетятько. Машина покачнулась, вильнула и рухнула с высокого каменистого обрыва, упав на дно тесного ущелья, где и взорвалась.

Не знали ни Иван, ни Сергей Петух о гибели своего бывшего директора леспромхоза. Сергей вместе с товарищами продолжал тренироваться, метко стрелять на бегу, быстро залезать на второй, третий и более этажи зданий, спускаться вниз на веревке. Предстоящий первый полет на самолете, которого он очень боялся, но стеснялся сказать об этом друзьям-десантникам, оказался не таким уж страшным. Сверху он увидел бескрайнее зеленое море дальневосточной тайги, широкие и узкие извилины рек, по которым текла и питала все вокруг голубая кровь — чистая, незамутненная вода. «Совсем, как у нас в Беларуси», — думал и сравнивал Сергей, хотя дома выше крыши своей хаты он не поднимался и откровенно завидовал плавно парящему над лугом аисту. И ему очень хотелось тогда увидеть родные места с птичьего полета. Прыжок с парашютом вообще был для него страхом запредельным. Но привык, освоился.

— Парашюты мы с собой возьмем, — сказал десантникам подполковник Забелин, — но использовать их не планируем… Лишь в непредвиденной ситуации, возможно, они нам понадобятся…

Война шла девятый день. Советские солдаты уже чуяли запах победы. Да, десантники волновались.

— А мы что ж — будем подписывать акт о капитуляции Японии?

— Наши самолеты только зря горючее жрут…

— Когда же? Когда?

И это «когда» наступило неожиданно. Группу подняли по тревоге, ночью посадили в самолеты. Поднялись в воздух.

— А какое сегодня число? — стараясь перекричать гул мотора, спросил у Петуха рядовой Кошеваров.

— Кажется, 18 августа, — нетвердо ответил Петух, а потом вспомнил и подтвердил: — Точно, восемнадцатое…

— Будем прыгать или так… приземлимся?

— Спроси у подполковника Забелина…

Командир десантной группы находился в этом же самолете, который летел первым навстречу быстро занимавшейся зари.

— Видишь, — локтем толкнул Сергей Кошеваров, — да ты в окно посмотри… Японцы нам солнышко решили подарить… Слыхал, Япония — страна восходящего солнца! У них даже на флаге красное пятно, вроде солнца, которое они задумали присвоить!.. Но даже солнца им показалось мало: подай им Дальний Восток на блюдце с голубой каемочкой, подай Сибирь с зеленой бахромой, давай всю Россию в придачу! Но вот им! — ткнул Сергей дулю в окно салона самолета.

Забелин подходил к подчиненным, наклонялся, всматривался в лица, что-то говорил, ему отвечали, но никто ничего не слышал — заглушали грозно ревущие моторы. Временами самолет болтало, и тогда Кошеваров отчаянно говорил:

— Сейчас рвать начну, мутит!..

— И сам уберешь за собой, причем в полете, в момент самой, самой болтанки! — грозил ему Сергей. — Терпи, что ты за десантник!

— Привыкнуть не могу…

— А ты волю, волю в кулаке держи?

Поднявшееся над горизонтом солнце играло. В его лучах буквально купались летящие советские самолеты. А внизу было еще сумрачно, призрачный свет на землю падал только от сияющего восточного небосклона, но лучи еще скользили намного выше сопок, тайги, рек, озер, деревень и небольших городов. Но вот самолеты как-то встряхнулись, будто споткнулись, и все почувствовали, что началось снижение.

— Садиться самое неприятное, — обернулся Петух к Кошеварову, который, казалось, полностью вдавился в сидение, было видно лишь его бледное лицо.

— Это плохо? — тревожно спросил он. — Плохо?

— Ага, для трусливых; штаны обмывать придется, слыхал про медвежью болезнь?

Самолет коснулся колесами посадочно-взлетной полосы, затрясся, как в лихорадке, двигатели еще сильнее заревели, а потом вдруг заглохли.

— На выход! Быстро! — прозвучала команда.

Дверь салона открылась, и первым в нее прыгнул подполковник. Сергей не запомнил, какой он по счету вывалился из самолета, но не последним, последним, кажется, был Кошеваров. Десантники, как их учили в Хороле, быстро заняли все узловые точки аэродрома. К их удивлению, японские солдаты, охранявшие аэродром, лишь изредка стреляли, да и то не знали куда и в кого, деморализация солдат Квантунской армии была полная.

— Мы в Харбине! — объявил десантникам Забелин.

Китайцы радушно встречали советских десантников, улыбки не сходили с их лиц.

— На Востоке рождаются с улыбкой, а у нас, наоборот, с криком, шутил Сергей.

Харбин — город большой и местами похож на европейский. Десантники приятно удивились, увидев там православные храмы, магазинчики с русскими названиями, женщин в платках на головах, повязанных по-русски, молоденьких красавиц с русскими лицами. Потом Петух узнал, что Харбин после гражданской войны являлся центром русской эмиграции на Дальнем Востоке.

— Что же с ними теперь будет, товарищ подполковник? — с сожалением спросил Петух Забелина.

— С эмигрантами? — переспросил подполковник. — Главари арестованы, например, бывший атаман Семенов, а это же простые люди… Захотят поехать на родину — поедут, не захотят — дело их… Насколько я знаю, многие уже подались в другие страны, даже в Австралию…

— Так далеко! — удивился Петух.

— Но это их выбор…

На следующий день стало известно, что подобный десант был высажен в Чанчуне, где был захвачен штаб Квантунской армии во главе с начальником штаба генералом Хата. Другой крупный китайский город Мукден захватил десант 6-й танковой армии. В Мукдене и был пленен император марионеточного государства Маньчжоу-Го Пу-и.

— Не везет мне, честное слово, — сокрушался Сергей, — я так мечтал схватить за шиворот этого Пу-и — не посчастливилось!..

— Ничего, будет еще интересное дело и для нас, — улыбался Забелин.

— Куда дальше прыгнем, товарищ подполковник?

— Есть для нас поважнее места, чем Мукден, — загадкой отделался тот.

— В Токио!

— В самое логово милитаризма…

— Через море — и мы там! — гадали десантники.

В это время десант моряков Тихоокеанского флота быстро и почти бескровно овладел самым конечным островом Курильской гряды — Кунаширом. Отсюда в солнечную погоду хорошо был виден берег острова Хоккайдо, собственно, Японии. На самой южной скалистой конечности Кунашира мичман Званцов укрепил древко советского флага. Чин мичмана он получил перед самым наступлением.

— Отныне и навсегда! — укрепляя серпастый-молоткастый, с гордостью и важностью, как клятву, произнес Иван эти слова.

— Навсегда! — дружно ответили моряки, выстроившиеся шеренгой перед красным полотнищем, победно плескавшемся на ветру, которым, тяжело и безгранично вздымаясь, мощно и прохладно дышал необъятный Тихий океан. Ивану казалось, что этот флаг и есть точка в конце Второй мировой войне. Он смотрел в бинокль на черную неровную полоску беpeгa Хоккайдо и с ужасом думал о мирных жителях Хиросимы и Нагасаки, которым пришлось расплачиваться мученической смертью в кошмаре атомных взрывов за безрассудную политику руководителей своей страны и за безнравственный акт далекой отсюда Америки.

Теплым августовским вечером Кунашир омывал легкий бриз. Иван устало сидел на огромном камне, к ногам его катились волны океана. Сегодня он вполне оправдывал свое название — был спокойным и тихим. Волны памяти, бесшумные в отличие от океанских, накатывались и заполняли душу Званцова. Он задумывался над своим будущим. То, что он решил навсегда связать свою жизнь со службой на флоте, было решено им окончательно и бесповоротно. Но перед принятием этого решения он все чаще и чаще вспоминал о Евдокии. Только ее недоставало рядом с ним. Он давно все ей простил и собирался уже написать примирительное письмо, но не ей прямо, а родителям: сообщить им номер своей части, пару слов черкнуть о себе, жив, мол, и здоров, как там с братьями — Александром и Виктором, а потом как бы мимоходом спросить о Евдокии, в Нагорном ли она, как живет, не вышла ли замуж… за того тракториста, если не вышла замуж, намекнуть ей о нем, как она, мол, смотрит, если поехать к нему на Дальний Восток. Война на исходе, надо прибиваться к какому-то берегу, обустраиваться, продолжать жить. Поодаль, у небольшой гавани темнели военные корабли, в том числе и «Сторожевой», на котором служил Иван. Рядом с гаванью был расчищен аэродром, японцы готовили его для своих камикадзе. С него можно было только подниматься. Отсюда камикадзе, выпив чашку священного напитка, улетали в небытие, ни сюда, ни на землю вообще они больше не возвращались. «Все это теперь надо приводить в порядок, — глядя на разрушенные постройки, темневшие угли от недавнего пожара, по-хозяйски размышлял Званцов, — и, как зеницу ока, охранять теперь уже полностью наши Курильские острова».

Он встал с камня, прошелся по берегу, белогривые волны продолжали из далекого далека свой суетливый бег, достигали острова и, с плеском отступая от каменистого берега назад, гасли.

— Товарищ мичман, — вдруг прервал мысли Званцова голос матроса. — Тревога!..

Морскому десанту предстояло идти к Порт-Артуру.

Берег и прилегающая к нему часть залива буквально кипели от взрывов бомб. Пылали строения, большие и малые суда. Японцы с отчаянием дрались за каждый метр суши и воды. Отступать им было некуда, между Порт-Артуром и Японией простиралось море. До прихода наземных частей Красной армии противника «обрабатывала» авиация. Снизу были зенитки разных калибров. Голубые полыньи неба между редкими и безразличными ко всему, что делали люди, кучевыми облаками заполняли многочисленные клочки белого дыма, оставшиеся от разрывов снарядов, Эскадрилья тяжелых бомбардировщиков подполковника Орехова заходила на второй круг. Под крыльями самолетов, раскачивая на своих волнах солнечные блики, плескалось Японское море.

— Сбросим последний груз, и они там внизу замолкнут, только прицелься точнее, — по внутренней связи говорил Степан штурману Яворскому.

— Есть, командир, целиться точнее! — ответил штурман и продолжат: Это же надо, Степан, по существу, мы этим грузом можем закончить войну… Наши десантники подлетели к Порт-Артуру, я хорошо вижу транспортные самолеты над аэродромом… Все, Порт-Артур снова наш, русский!..

— Побывать бы там сейчас, — громко прокричал Степан, — увидеть историю не на странице книги или учебника, а вживую!..

— Придется сверху смотреть, — заметил штурман.

— Внимание, внимание! — услышал Степан голос командира эскадрильи. — Нас атакуют истребители, — а через несколько секунд снова его голос: — Это камикадзе, сбивайте их на подлете, сбивайте!..

Степан увидел, как справа вспыхнул бомбардировщик, камикадзе подкараулил его.

— Азизов, Назар, смотри в оба — камикадзе! — предупредил командир стрелка-радиста. — Ордынцев, не подпускай сзади, — передал он воздушному стрелку…

— Да их много, товарищ лейтенант! — крикнул Назар. — Один прямо на нас летит… Но я его сейчас, — Назар прицелился спаренным пулеметом на быстро увеличивающуюся точку японского истребителя и нажал на гашетку. Истребитель задымился, клюнул вниз и клубком огня и дыма устремился к морю.

— Есть! — крикнул Назар. — Я его здорово поцеловал-миловал!.. О! Их словно пчелиный рой, — снова крикнул он. Один из облака вынырнул прямо на нас… Сейчас, я его сейчас… ухохочу…

Степан понимал, что в эти мгновения Назар поворачивает на турели пулемет навстречу смерти. Но он, видимо, не успел. Черной молнией метнулся камикадзе, ударился в хвостовое оперение бомбардировщика, раздался взрыв и Ил-4 загорелся.

— Харыбин!.. Лейтенант Харыбин, вы живы? — услышал Степан голос командира эскадрильи.

— Я жив, товарищ подполковник, а все остальные молчат…

— Прыгайте, — приказал командир, — наши уже вышли на берег, подберут…

— Назар!.. Назар! Ты слышишь? Яворский? Слава?… Ордынцев, ответь? — обратился к экипажу Степан, но не получил ответа. — Неужели все погибли, — сам себе сказал лейтенант.

— Харыбин, прыгайте! — тревожно взывал командир эскадрильи. — Пока не поздно, прыгайте!..

Пылали моторы, обламывалось левое крыло. Бомбардировщик накренился на бок, уронил нос книзу. Степан, что было силы, инстинктивно тянул на себя штурвал, пытаясь выровнять полет машины, хотя сознание подсказывало, что все это напрасно.

— Яворский!.. Назар! — одновременно звал Степан. — Отзовитесь!..

— Харыбин! Степан? Степа? — в свою очередь уже не приказывал командир, а просил. — Прыгай, да прыгай же?…

— Поздно, товарищ подполковник, — не выпуская из рук штурвала уже безжизненного самолета, ответил Степан. — Кругом пламя… Да и ребят я не брошу, товарищ подполковник, — и вдруг со смертельным отчаянием, с надрывом, как-то по-мальчишески, с невероятным фальцетом не запел свою любимую песню, ставшую для него поистине пророческой, а громко, громко закричал Степан:

Дальше петь у него не хватило времени. Морская пучина уже раскрыла свои холодные, смертельные объятия. И в этот миг Степан на мгновение, показавшееся ему вечностью, увидел всю свою недолгую жизнь: мать, отца, друзей, Нагорное, кишлак под Карши, Зухру и все, что сопровождало его с того дня, когда он встал на свои короткие кривые ножки, свои первые, как вспоминала мать, семнадцать самостоятельных шажков и стал учиться понимать такой светлый, такой бесконечный окружавший его мир.

Самолет ударился об воду, взорвался и спустя несколько минут на поверхности воды раскачивались еще не успевшие утонуть дымящиеся останки машины.

Завершив бомбежку и заметив на берегу советские танки, эскадрилья без всякой команды со стороны командира, опустившись совсем низко, пролетала над местом гибели своих боевых товарищей, как бы салютуя им и высматривая — нет ли на волнах раскрывшегося парашюта.

Но внизу были только волны и рассыпанные по ним яркие осколки солнца.

В освобожденном Порт-Артуре было суетливо. Кое-где еще дымились места пожарищ, на улицах валялись камни и кирпичи от разрушенных бомбами и снарядами зданий. Но местные жители, преимущественно китайцы, весело улыбались, дружески кивали проходящим мимо солдатам и матросам головами: китайцы были откровенно рады изгнанию японцев которые десятки лет силой заставляли их жить по принципу «кодо» — имперского пути, то есть во всем следовать указаниям японских военных властей, жить в условиях, по существу, восточного деспотизма.

Авиационные и морские десантники группами ходили по городу, осматривая известные места, особенно связанные с русско-японской войной 1905 года. Каждый чувствовал себя тем человеком, который ратным трудом своим исправил исторические ошибки и неудачи прошлого.

— О, смотрите, и матросы тут как тут! — острил какой-то сухопутный десантник, увидев группу матросов.

— Ну, как же — и мы пахали! — громче всех смеялся Сергей Петух. — Они только из воды вылезли, штаны еще мокрые…

— Где это браславский петух кукарекает, а? — вдруг услышал Сергей знакомый голос. — Что-то у него хвост такой общипанный, уж не японцы ли из него перья повыдирали?

Голос шел из середины группы моряков. Сергей смотрел на них, одинаково одетых, в бескозырках с золотыми буквами на лентах «Тихоокеанский флот» и никак не мог разобраться, кто же это такой смелый, кто так дерзит настоящим десантникам, и в то же время такой до боли знакомый?

— Он меня не узнает, зазнался! — шагнул из группы Иван.

— Ваня, Званцов! — закричал и затопал от радости Сергей. — Адкуда ты, лихоманка тебя возьми?… Мой лучший друг, — обернулся он к настороженно настроенным друзьям, у которых уже чесались кулаки, чтобы поцапаться с моряками, доказывая, кто больше поколотил японцев. — Ваня! — побежал Сергей к мичману.

— Сережка, что б тебя! — раскрыл объятия Званцов. — Все-таки мы встретились, как условились! Ах, ты ж, — буквально душил он друга.

Они долго и крепко жали друг друга. Их окружили, смеялись, поздравляли и морские, и сухопутные десантники. Все перемешались, тоже трясли друг друга за плечи. Кто-то нашел насмерть перепуганного, но все время улыбавшегося китайца с фотоаппаратом с треногой-подставкой, появился обычный красный флаг на древке, таких флагов немало имелось в каждой автомашине. Выбрали возвышенное место, откуда хорошо были видны часть Порт-Артура и море и на этом фоне предложили Ивану и Сергею устанавливать и укреплять флаг, а китайца заставили их фотографировать. Китаец успокоился, наконец, понял, зачем его почти за шиворот тащили сюда, установил фотоаппарат и сделал свое дело.

— А что ж мы! — сказал один из моряков. — Давайте все вместе делать историю!..

Обе группы шумно окружили флаг и китайцу вновь пришлось несколько раз щелкать своим фотоаппаратом.

— Проявляй пленку и немедленно делай фотокарточки, — сказал по-русски китайцу Сергей, тот понял не слова, а требование, согласно закивал головой и, подхватив треногу и фотоаппарат, побежал в фотографию.

Десантники остались ждать, когда он напечатает снимки, рассказывали, кто, где и как воевал.

— Наверно, скоро будет демобилизация, — взглянул на Ивана Сергей. — Как думаешь?

— Да, конечно, — живо ответил Званцов, — Но война официально не окончена… Главнокомандующий Квантунской армией генерал Ямада еще 17 августа отдал приказ о прекращении боевых действий, а японцы все еще сопротивляются…

— Если отпустят, куда поедешь — домой или опять в леспромхоз?

— Нет, Сережа, ни в Нагорное, ни в Кедровое не поеду, остаюсь на флоте… Подам рапорт. Решено!

— А я домой! — воскликнул Сергей. — На Белую Русь!.. Соскучился я по ней, сил нет!.. Когда будешь в отпуске, обязательно приезжай, я тебе такие озера покажу, а уху такую сварю — пальчики оближешь… А тут с меня хватит! Я побывал на краю земли, увидел, какой он, этот край, — посмотрел он в сторону моря. — Ты только представь, Ваня, я, белорусский хлопец, откуда-то с Браславских озер, помог великой России вернуть Порт-Артур! А?

— Здорово, Сережа! Такое нельзя выдумать, а только сделать.

— И теперь я имею полное право порыбачить на Браславщине.

— Я тебе немножко завидую, — улыбнулся Иван.

Они еще не знали, что 19 августа Япония официально капитулировала, Вторая мировая война закончилась.

Расставаясь в Порт-Артуре, Сергей обещал сразу же по приезде домой написать Ивану письмо. Однако весточки от друга Иван Званцов так и не дождался. И вообще он так ничего и не узнал о дальнейшей судьбе Сергея Петуха. Демобилизовавшись, Сергей вернулся в Белоруссию. На небольшой железнодорожной станции он долго ходил по перрону в ожидании хоть какого-то транспорта, пешком идти домой было далековато. Нежаркое осеннее солнце медленно соскальзывало с небосвода к лесистому горизонту, когда Сергей услышал лепетанье мотоцикла. К станции подъехал на мотоцикле человек в милицейской форме. Он вошел в здание станции и вскоре вернулся назад.

— Добрый день или, скорее, вечер, — кивнул ему Сергей.

— Был бы он добрый, — невесело улыбнулся милиционер. — Ни телефона, ни почты рядом, за каждым пустяком надо ехать черт знает куда!.. А дорога теперь… — и он резко махнул рукой.

Разговорились: милиционер работал недалеко от родной деревни Сергея.

— Это моя парафия, я там бываю очень часто.

— А мне надо туда, да не знаю, как добраться.

— Сядешь позади меня, мотоцикл хотя и старый, но выносливый — довезет!

— Вот спасибо! Дзякуй!

— Роман Толочко, — подал руку милиционер.

— Сергей Петух.

— Вот и познакомились… Петухов в наших деревнях — хоть птицеферму разводи!.. По демобилизации?

— Да.

— Откуда?

— Из Порт-Артура!..

— Что?! — не понял милиционер.

— Ну, с Дальнего Востока, с японцами воевал…

— А! Значит, Порт-Артур снова наш?

— Теперь уж навсегда!

— Вот же вы молодцы, с какой махиной справились, а мы тут до сих пор порядка не можем навести…

— Что так?

— Бандюги жить не дают, замучили… Слыхал про формирования Армии Крайовой? Так вот это не армия, а организованные банды… Прикрываются политикой, а убивают и грабят ни в чем не повинных местных жителей… Но ничего, будет и у нас свой Порт-Артур, выкорчуем всю эту шваль…

По проселку, заросшему короткой, уже начавшей буреть травкой, мотоцикл ехал быстро. Поля чередовались с лесом, пахло жнивьем, по которому важно бродили на тонких красных ногах аисты.

— Уже гуртуются, скоро — на юг! — пытаясь перекричать стрекотание мотоцикла, сказал Толочко.

— Полетят! — дыхнул ему под ухо Сергей.

— Скоро и твоя деревня! — опять крикнул милиционер.

У Сергея защемило сердце: скоро увидит родных. Мотоцикл поров-нялся с опушкой леса. Дальше проселок ведет прямо в деревню. И в этот момент из-за деревьев прогремели выстрелы. Первым взмахнул руками Толочко, выронив руль, вторым изрешеченный автоматной очередью бандита с мотоцикла упал Сергей. Пробитый бензобак вспыхнул, как свеча.

К погибшим подбежал бандит.

— Он!.. Пан плютоновый, мы его все-таки подкараулили, — крикнул он, обернувшись к опушке леса. — Милициант Толочко?

— Пся крев! — выругался плютоновый. — А второй кто? — спросил он, не показываясь из леса.

— Неизвестный… военный… Наверно, кто-то из ОББ…

— Его тоже надо было уложить! Добже, Франек, возвращайся, уходим!.. Быстро, быстро!..