За тяжелым столом, вкопанным в землю, мужики забивали козла. Высоко взмахивая руками, они старались как можно сильнее ударить костяшкой по доске стола. Игра в домино во дворе небольшого уральского городка была постоянной, сопровождаемая крепкими словечками, водкой, а чаще всего вином местного розлива и философскими рассуждениями о внутренней и внешней политике страны. Чего здесь только не услышишь! Нередко к столу присаживался и Чугунков, но играл он плохо, поэтому с трудом находил себе партнера. Была возможность — играл, а нет — толкался у пивного ларька, опираясь на костыли, находил таких же, как сам любителей «на троих», скидывались скудными сбережениями в карманах и прямо тут же через горлышко из бутылок пили. «Горнисты!» — с усмешкой называли таких те, кто придерживался более-менее трезвого образа жизни.

Забивавшие козла в домино в азарте не заметили незнакомого мужчину, который тихо подошел к ним в разгар баталии и некоторое время с интересом наблюдал за игрой. Одет он был в штатское, однако на рабочего не был похож, кстати, как и на военного, ибо ничего из солдатского или офицерского на нем не было: вместо керзовых или хромовых сапог на ногах у него были старые, слегка стоптанные в разные стороны коричневые ботинки. Вместе с тем, и по лицу его дня два небритому нельзя было с уверенностью сказать, что это интеллигентный, умственного труда человек. Такой, как сотни и тысячи вокруг.

Когда партия закончилась «рыбой», незнакомец спросил:

— Как мне Чугункова найти?

— Власа?

— Да, Власа Игнатьевича…

Игравшие и окружавшие игроков, которые стояли в очереди, чтобы сесть за стол вместо выбывших и взять в руки костяшки, разом и с удивлением посмотрели на незнакомца. Обычно Чугункова спрашивали по одной и той же причине: не составит ли он компанию для похода к пивному ларьку? А тут совершенно иное, непонятное.

— Чугун, эй, это к тебе! — крикнул один из ожидавших очереди и махнул рукой в сторону.

И незнакомец увидел, как из другой кучки мужчин, толпившихся недалеко от игравших, буквально выпрыгнул одноногий на костылях человек в сильно поношенном военном обмундировании. Он сразу поспешил, но, увидев незнакомца, недовольный остановился: ничто не предвещало выпивку, а голова со вчерашнего так трещала, что, казалось, в ней разваливаются какие-то по меньшей мере железные конструкции.

— Кто тут меня звал? — для пущей важности, подойдя к доминошникам, спросил Чугунков охрипшим пропитым голосом.

Он был давно не брит, из-под засаленной пилотки в разные стороны торчали всколоченные, давно забывшие, что есть на свете гребешок, волосы, а на груди поблескивала медаль «За победу над Германией». Другие медали и ордена он пропил, а эту пожалел: иначе, кто поверит, что ногу он потерял на войне? По пьянке и в мирное время можно потерять не только ногу!..

— Вы Чугунков Влас Игнатьевич?

— Ну, я, а что?… Опять благоверная накапала? Так врет! Я ее уже… пусть вот мужики подтвердят… неделю пальцем не трогаю… Тот раз в милиции пообещал — и все, слово держу!..

— Нет, нет, — покрутил головой незнакомец, — о вашей жене я ничего не знаю…

— Так вы не из милиции? — даже как-то разочарованно поглядел на пришедшего Чугунков, для него было уже непривычно, что им интересуется не милиционер.

— Конечно, нет!..

— Так что?

— Поговорить с вами хочу… Здесь шумно, пройдемте…

Толпившиеся у стола, увлеченные игрой, сразу забыли о них, а незнакомец и Чугунков прошли мимо ларька, от которого не мог оторвать глаз инвалид, вышли на неширокую улицу, заасфальтированную где-нибудь в году тридцатом и теперь представлявшую больную оспой — выбоина на выбоине.

— Нам бы где-то посидеть, — оглянулся вокруг незнакомец.

— Так вы, наверно, газетчик? — опираясь на костыли, остановился Чугунков. — Однажды я рассказал что-то про войну одному шустрому писаке, он про это даже в газету тиснул, так мне и на стопку не прислал. Разве это порядок?

— Да не газетчик я! — незнакомец вынул из бокового кармана серого пиджака удостоверение, развернул и поднес его к глазам Чугункова. — Читать умеешь?

— Умею… О! Майор НКГБ! Здорово! — несколько удивленно произнес Чугунков и ехидно усмехнулся. — Тогда простите, товарищ майор…

— За что? — теперь удивился незнакомец.

— Что не сохранил на войне ногу, виноват! — Чугунков пытался сделать реверанс, отставив в сторону костыли, но ничего у него не получилось, чуть было не упал. — Трижды резали, все укорачивали, а когда до задницы дошли, остановились. Без задницы инвалиду Великой Отечественной было бы как-то неприлично… Вот и гремлю костылями, едри их в корень!..

— Напрасно вы так, Влас Игнатьевич, — несколько обиженно сказал майор. — Кто вас и за что может обвинять!.. Я о другом хотел бы с вами поговорить…

— Не могу, товарищ майор, — стукнул костылем о землю Чугунков. — Мозги без смазки у меня совершенно не работают… Вон столовка, пойду поклянчу, соберу хотя бы на стакан чернил, тогда уж и… — он хотел уже было идти, но майор остановил его.

— Зачем просить! Я угощаю…

— Ну, это другой коленкор!.. Это по-нашему…

В столовой было не совсем чисто, не совсем уютно, пахло борщом и еще чем-то перегоревшим, на столах местами залитые скатерти, но на окнах занавески. Чугунков, задрав голову, озирался вокруг: он или давно здесь был, или никогда не заглядывал сюда, больше околачивался у пивного ларька с такой же, как он сам, братией: складывание выпрошенных рубликов на бутылку яблочного вина местного производства, летом черные жужжащие, а зимой белые бесшумные мухи, а в столовой при всем при том лишь позвякивание посуды, да миловидная официантка, которой еще не надоело улыбаться, не то, что сварливая жена, которая гонит из квартиры на улицу, а с улицы в квартиру.

— По сто граммов и что-нибудь закусить, — попросил майор официантку.

— Сто фронтовых!? — с огорчением в голосе произнес Чугунков. — Я же не в бой иду, а посижу здесь, в этом раю… Сто граммов — лишь затравка!..

Майор рассмеялся.

— Ладно, — кивнул он официантке, — бутылку!

— И кильки! — поспешил заказать Чугунков.

— Ну, если человек хочет, — опять обратился майор к терпеливо ожидавшей у стола официантке. — А вообще-то для закуски что-нибудь посолиднее…

Первых сто граммов выпили молча. Майор хотел было по обычаю произнести какой-нибудь дежурный тост, например, за победу над фашизмом или за возвращение живыми с войны, но Чугунков схватил дрожащей рукой стакан и, мелко звеня им о свои зубы, опрокинул содержимое в рот. Крякнул, ткнул вилкой в салат из овощей, искренне сожалея, что на блюдечке нарезанная капуста со свеклой, а не любимая им килька.

— Расскажите, как воевали, — начал майор, глядя на грудь Чугункова. — У вас одна только медаль…

— Почему одна? — погладил ладонью медаль инвалид. — Наград у меня много, но они теперь дома, — соврал он, не моргнув глазом. — Воевал я, как все, не раз в штыковую даже ходил, вспарывал фрицам брюхо… А как же!

— Так вы, насколько мне известно, артиллерист, — заметил майор.

— Артиллерист! — округлил глаза Чугунков. — На сорокопятке был… А вы знаете, что такое сорокопятка?… То-то!.. Не раз наш орудийный расчет окружали немцы… И тогда — в штыковую!.. Да я их, — махнул он рукой, чуть не зацепив и не опрокинув бутылку. — Прошу прощенья, — его уже начинал разбирать хмель, пьяницы обычно начинают «косеть» с первой рюмки. — Командир наш… сержант Осташенков Александр Павлович… Нет, Павел Алексеевич… Нет, Александрович! Павел Александрович! Во — настоящий богатырь!.. Он фашистов прикладом, а те врассыпную… Если бы видели, товарищ майор, какой он, Осташенков!.. Ни один немецкий танк мимо нашей сорокопятки не проходил… Мы их всех чирк — и гори, гори, моя звезда, как в песне, что по радио поют… Раз — и в дамки! А что на Курской дуге было!

— Что было? Мне это особенно интересно…

— Там наш Осташенков погиб — вот что, — вздохнул Чугунков, вытер кулаком набежавшую на щеке слезу и сам, взяв бутылку, прикинул на глазок, сколько в ней водки, налил в оба граненых стакана, ибо других в столовой не было. — Помянем… Алексеевича… То есть Александровича Павла…

— Мне хватит, спасибо, — отставил свой стакан майор.

— Серьезно? — обрадовался Чугунков и выпил свою долю спиртного. — Вот это был командир орудия! — На его дрожащей щеке сверкнула слеза. — Убили, сволочи…

— А кто заменил Осташенкова? — как бы между прочем спросил майор.

— Павла Александровича?… Тот другой, молодой… Совсем молодой!

— Виктор Званцов?

— А вы откуда его знаете? — оживился весьма удивленный Чугунков. — Постойте, постойте, то-то мне ваше лицо… Вы в нашей батарее были, да?

— Нет, нет!.. Я был на другом фронте…

— A-а, ну, ладно… Званцов! Тоже хороший командир, — он налил в стакан еще водки и снова залпом выпил, не притрагиваясь к закуске, отчего еще быстрее стал пьянеть. — Я с ним до конца войны… Виктор! Витька… Пацан, хоть и лейтенант!..

— Как он попал на батарею, откуда пришел?

— На войне все оттуда — призвали… Нет! — вдруг погрозил Чугунков кому-то пальцем. — Вру!.. Осташенков его подобрал… И я его тоже подобрал… в бес… бес… бессознательном сос… сос… состоянии… Мы Витьку знали еще когда окопы… глубокие, противотанковые… рыли… А немцы их раз — обошли… Просчет был у наших… этих… стратегических…. Ну, этих… офицеров… Большой просчет! Не там окопы рыли! Потому и… А Витька хорошим стал командиром, но… — опять погрозил пальцем Чугунков.

— Что — но?

— Вот то-то же!.. — икнул инвалид. — Молодой, а себе на уме!.. Если бы вы только знали, товарищ подполковник, — захныкал Чугунков.

— Майор, — поправил кагебист.

— Да?! — удивился Чугунков. — А я не знал, товарищ полковник, что вы… что вы… майор… А Витька, пацан… а как он меня обидел! За немцев стал заступаться! Да!.. Она была такая… немочка, — Чугунков повертел головой, ища глазами официантку, — вот как она… Нет, немочка был красивше… Так этот Званцов… Он уже лейтенантом стал… Мы все это знали! Ему можно с немкой, а нам нельзя? Это почему? Я тоже… победитель… Но, — Чугунков покосился на стакан и доверительно полушепотом сказал: — Но и мы втихаря тоже… Не лыком, знай, шиты!.. Оставили немкам память о себе… А ту девочку, — с досады покрутил он головой, — лейтенант отнял у меня… Обидел!.. До сих пор обида вот тут, — ударил он кулаком в свою грудь.

— А еще у Званцова были ли с кем-нибудь связи? — майор внимательно смотрел на инвалида, вслушиваясь в его пьяный бред.

— А как же, много связей было, — поднял голову Чугунков, осоловелыми глазами разглядывая майора, словно он его только что увидел. — Война!..

— С кем-либо из знакомых? Бывают же такие встречи…

— Бывают, — согласился Чугунков, но тут же отрицательно покрутил головой, помолчал минуту, шумно шмыгая носом и морща лоб. — Знакомых?… Знакомых не было… Нет, вру! Был знакомый… Я в окопе спал, но… не спал… Открыл глаза, рядом с Витькой стоял младший лейтенант… О каком-то летчике спорили… Постойте, постойте, — потер ладонью свой вспотевший лоб Чугунков. Будто бы из-за своего родственничка… наш Званцов летчика убил… Из-за… убил и все! Но я не знаю, как он его убил, наверно, стрелял в упор… Да, стрелял, я это помню: взял на мушку и… все!..

— А вы говорили Званцов хороший командир! — покачал головой майор. — Не совсем, видимо, хороший, не совсем…

— Не совсем! — инвалид вдруг выпрямился, дотронулся до костылей. прислоненных рядом к столу, и будто протрезвел. — Сколько у меня ног? — спросил он.

— Что за вопрос! — воскликнул майор, собираясь вставать и уходить.

— Одна… На одной ноге прыгаю… Но все равно я живу… Прошу на вино, но живу, с женой ругаюсь и дерусь, но живу… А мог бы и не жить, если бы остался лежать раненым у ящика со снарядами… Взорвался ящик тот и меня бы — в клочья! А кто меня оттащил от ящика? Вот… Званцов! А сам он… не знаю… жив ли… На груди его — во какое пятно крови… Больше я ничего не помню, товарищ… забыл я, какой у вас чин… Спрашивал я потом в госпитале, говорили, что Витька был еще живой, а после, — уронил голову Чугунков, — не знаю… Вот какой Званцов! Таких человеков поискать… А вы — Званцов не хороший!

— Да нет, я ничего, — пожал плечами майор. — Просто, когда услышал про летчика… А больше Званцов с тем младшим лейтенантом не встречался? Может, вспомните, Влас Игнатьевич?

— Там столько было народу, товарищ… во, вспомнил, товарищ майор! Разве за всеми уследишь… Но того младшего, я не видел больше… Были и младшие, и старшие, но того… не помню… Я самого генерала Батова Павла Ивановича видел вот как вас. А того младшего, врать не буду, не встречал больше… Я запомнил бы! А он — что?

— Да ничего, я просто, — уклонился от ответа майор.

— У вас просто не бывает, — Чугунков взял бутылку в руку, потряс ее, довольный тем, что в ней еще осталось немного водки. — Да, — вдруг спохватился он. — Лейтенант Званцов жив? Где он теперь? Я к нему на одной ноге за тысячу верст… Прыгать буду, ползти, но дойду…

Майор хотел было сказать правду, но решил повременить, а то Чугунков спьяну действительно пойдет или поедет куда угодно: сколько таких искалеченных войной бродят по дорогам России! «Скажу потом», — подумал он и встал.

— Мне пора, Влас Игнатьевич, бутылку можете взять с собой, я за все расплатился…

— Вот спасибочки, товарищ майор, — нежно гладил бутылку Чугунков, и лицо его озарила искренняя радость.

— О Званцове я пока мало знаю, а когда узнаю больше, приду и расскажу, и сообщу, где живет…

— Мне бы только его адресок! — Чугунков сунул бутылку в карман брюк и, опираясь на костыли, встал, пошатываясь. — Мне бы адресок только, — повторял он.

В тот же день майор составил нужное донесение на основании беседы с инвалидом Чугунковым и отослал по назначению.