Засучив рукава кофты и намешав рукой в старой эмалированной миске из кусочков недоеденного хлеба, оставшегося с утра на сковородке жареного картофеля, вчерашней каши, Полина Трофимовна вынесла месиво во двор.

— Цып-цып, цыпочки-цыпочки, — позвала она кур.

Белая и пестрая орава кур и цыплят во главе с высоким и гордым петухом, отличавшимся большим красным гребнем, лихо упавшим на бок, с криком и писком суетилась у ног хозяйки. Поставив миску на землю, Полина Трофимовна с трудом разогнула спину — что-то больно стрельнуло в поясницу — и посмотрела на улицу. Скрипучую калитку открывал, как ей почудилось, словно в трепещущем мареве, незнакомый человек в военной форме.

— Здравствуйте, Полина Трофимовна, — улыбнулся военный.

— Ах, батюшки, Царица Небесная! — всплеснула она руками, узнав в незнакомце радостного Сальмана. — Сашенька! — назвала она его на свой манер. — Варя! Варька!.. Где ты?…

Встревоженная странным голосом тетки, из хаты на крыльцо выбежали Варвара и вместе с нею, держась ручонкой за юбку, девочка двух лет.

— Сашка пришел? — посмотрела Полина Трофимовна на племянницу, словно говоря ей: вот ты не верила, а он все-таки вернулся к нам!

— Пришел, пришел, — продолжал улыбаться Сальман и, оставив у калитки чемодан и подбежав к крыльцу, подхватил на руки ошеломленную девочку, поцеловал ее в щеку и так, держа в одной руке ребенка, а другой обнял Варьку и крепко прижал к груди, к звенящим на груди медалям и ордену Красной Звезды.

Девочка с удивлением смотрела то на мать, то на чужого дядю. Сальман ласково подмигнул ей и спросил:

— Ты знаешь, кто я? — девочка покрутила головой. — Я твой папа, а ты дочка моя. — Он достал из кармана горсть конфет, вложил в ее маленькую ручонку. — Как тебя звать?

— Настя, — робко ответила девочка, глядя на конфеты.

— Мы окрестили ее Настенькой, — улыбнулась Варвара.

— Хорошее имя, дочка! — Сальман поставил ее на ноги и погладил загоревшей ладонью светлые волосы на ее головке.

— Жив остался… Молодец! — Полина Трофимовна тоже потянулась к Сальману руками, обняла, поцеловала.

— После того, как вы меня выходили, я не имел права погибнуть! — громко и радостно смеялся Сальман. — С моей стороны это было просто свинством!..

В нем ничего не осталось от того тощего военнопленного, у которого были только кожа да кости, и спину можно было почесать через живот. Теперь это был стройный, крепкий старшина, мечта всех баб в Нагорном, ожидавших возвращения домой суженых и тех, которые проливали слезы горькие на пожелтевшие похоронные извещения.

— Ну, хватит толкаться во дворе, пора в хату, — сказала Варька, видя, что к их забору стали подходить любопытные и несдержанные на языки соседки. «А то еще сглазят», — испугалась она.

— И то верно, Варенька, — громко сказал Сальман и, прежде чем взять в руку чемодан, снял пилотку и надел ее на голову Насти.

Он огляделся в хате: в ней все было без изменений. Так же чисто и уютно, с тиканьем часов на стене.

— Знали бы, что придешь нынче, — хлопотала у стола Полина Трофимовна, — а то и угостить нечем, — она искренне переживала, что в доме нет ни капельки самогона.

— Не беспокойтесь, Полина Трофимовна, — успокоил ее Сальман, — что бы я был за старшина, если не имел бы запаса…

И на столе появилась бутылка водки, консервные банки с американской тушенкой, две плитки шоколада, при виде которых у Насти потекли слюнки. Сальман развернул красивую бумажку и, отломив кусочек шоколада, подал его девочке.

— Попробуй — вкуснятина!

— Что надо сказать, Настенька? — спросила мать у девочки, толкнув ее в плечико.

— Спасибо, дядя, — простодушно ответила та.

— Какой же я тебе дядя? Я тебе папа! — поправил Сальман.

— Спасибо, папа…

— Вот это верно, вот за это молодец, доченька, — и Сальман на радостях отломил ей еще кусочек.

Встреча предполагала радость: человек пришел с войны живой и здоровый. Однако за столом царила вполне понятная напряженность. Варька, хотя и улыбалась, но все время отводила глаза в сторону, а Полина Трофимовна глубоко и шумно вздыхала и шевелила губами: то ли молитву шептала, то ли разговаривала сама с собой. И даже когда была выпита большая часть содержимого бутылки, напряжения не убавилось. Наконец, Сальман не выдержал. Он решительно разлил остатки водки в стаканы и мягко стукнул кулаком по столу.

— А теперь послушайте, что я скажу, — глянул он на Варьку так, что душа ее ушла куда-то в пятки: сейчас он выложит ей все напрямик, встанет и уйдет, но Сальман не встал и не ушел. — Во всех моих документах, — продолжал он, — будет заполнена графа: в плену был, как клеймо на скотине… Но разве я виноват, что мы тогда метались как угорелые из стороны в сторону, кинутые на произвол судьбы слабо подготовленными командирами, с одной винтовкой на двоих, а то и на троих и оказались в концлагере! Сколько прекрасных людей, патриотов не вышло на волю из-за колючей проволоки? Не сосчитать! Не вы же сами допустили немцев сюда, в Нагорное? Но и вы тоже с клеймом: были на оккупированной территории. Даже если человеку был всего лишь день от рождения, все равно он был под оккупацией, все равно он виноват! Хотя настоящие виновники те, кто придумал эти унижающие достоинство человека графы. Сами-то они вряд ли сидели в окопах и нюхали порох… Но дело не в этом… То есть вы ни в чем не виноваты, ты, Варя, ни в чем не виновата, — он еще раз взглянул на Варвару и повторил с ударением, — ни в чем!.. И до тех пор, — теперь он посмотрел на девочку, которая лакомилась шоколадкой, — пока вы не прогоните меня, сам я не уйду… Пока не прогоните, я родной отец Настеньки и пусть только кто попытается доказать мне обратное…

— А никто ничего не скажет, — прошептала Варька, оглянувшись на дверь, — все считают отцом тебя… Так вот получились…

— Тем более! — радостно почти воскликнул Сальман. — Стало быть, тему закроем раз и навсегда! И вот за это выпьем, — поднял он стакан, а когда выпили, кроме Полины Трофимовны, продолжал: — А завтра прозвеним стаканами после ЗАГСа, оформим брак, как положено, по закону…

Первой всхлипнула Полина Трофимовна, за ней пустила ручеек слез по щеке Варька.

— Ну, ну, — утешал их Сальман, — давайте лучше радоваться, чем лужи разводить…

В этот момент в дверь постучали, в хату вошла Анна.

— Господи! — обрадовалась Полина Трофимовна. — К нам председатель сельсовета!.. Анна Дмитриевна, милая, к столу, к столу… Вот твоя доля осталась, — указала она на свой недопитый стакан. — Пригуби… За возвращение нашего Сашеньки пригуби!..

Анна примостилась к столу, весело поглядывая на Сальмана.

— Герой! — показала она ровные белые зубы. — А был Кощей Бессмертный!

— Бессмертный — это ты в точку попала, Аня, — в тон ей ответил Сальман. — Прошел войну, смерть не взяла меня, говорит: рано!

— Так это же прекрасно, Сальман! — Анна взяла стакан. — За твою победу над старухой с косой! — она одним глотком выпила водку и поморщилась. — Крепкие фронтовые сто граммов… Теперь понимаю, почему вы так смело шли в атаку… А завтра ко мне в сельсовет, поставите там свои подписи…

— Ты что, Анна Дмитриевна, подслушала мою знаменитую речь, которую я только что произнес? — засмеялся Сальман и вдруг совершенно серьезно заметил: — Только вот я еще ни слова не услышал от Вареньки…

— Конечно, пойдем! — румянец заливал щеки Варвары, и глаза ее излучали неподдельную радость.

— Ну и договорились, — встала Анна, — а потом в военкомат… Вот не успел Званцов переступить порог дома, как его срочно вызвали в военкомат. … Это ни в какие ворота: я вам и председатель, я вам и исполнитель, хожу сама по хатам с повестками — дожилась! Вот какой я начальник!