Уже поздним утром Виктор некоторое время бродил по немощеным, ухабистым улочкам Красноконска. Все здесь было ему знакомо: останки большого храма — с правым и левым, как богатырские плечи, приделами, но без купола, как великан без головы, которая до поры до времени дремлет где-то в пушкинском поле. В борьбе с атеистами храм за много лет потерял немало, но стоял, заполняя свои внутренности всевозможными конторами, кассами и даже культурным учреждением. В нем — молчаливом свидетеле разрушения многовековой культуры, как в насмешку, располагался районный отдел культуры с далекими от культуры чиновниками, письменными столами, гармошками, балалайками, на которые с овального свода и со стен скорбно смотрели полустертые, полусмытые лики апостолов и сонм других святых. А вот и рынок с дощатыми, почерневшими от времени, от ветров, дождей и снегов, с прилавками и с еще дореволюционными купеческими постройками с низкими кориатидными колоннами у дверей магазинчиками. Во время оккупации, приметил Виктор, Красноконск не подвергся большому разрушению. Правда, кое-где были следы бомбежек, или взрывов снарядов, или вообще пожаров, но все это не смогло изменить лицо районного центра.

Виктор посмотрел на трофейные часы на руке: время давно показывало начало работы всех районных учреждений. И он оказался первым в военкомате, куда его через сельсовет срочно вызвали, не дав хорошенько отдохнуть. Виктор слышал, что военком в чине подполковника, однако он его в тот день так и не увидел. Его встретил щеголеватый младший лейтенант, который молодцевато сделал под козырек, все-таки перед ним был лейтенант, затем снял фуражку, повесил в углу на гвоздик, сел первым за стол и предложил стул у стены Виктору Он повертел в руках документы, поданные ему Виктором, что-то записал себе в блокнот, а потом стал долго и внимательно смотреть на Виктора, словно досконально изучая его.

— Посидите, я сейчас, — наконец, поднялся он с места и с бумагами в руках вышел из комнаты.

Минут через двадцать младший лейтенант приоткрыл дверь и кивнул Виктору, чтобы он шел за ним. В конце коридора он распахнул уже новую дверь и опять кивком пригласил лейтенанта в другой кабинет, а сам пошел к себе. За столом в тесной комнатушке с обшарпанными стенами, что сразу говорило: это кабинет не военкома, копошился в бумагах капитан, в котором по цвету погон и околышку фуражки, лежавшей на подоконнике, Виктор понял, что перед ним офицер органов государственной безопасности.

— Званцов? — поднял голову капитан.

— Так точно, Званцов Виктор Афанасьевич, — отрапортовал Виктор старшему по званию.

— Садитесь, в ногах все равно правды нет, — вроде бы пошутил капитан, но маленькие, узко посаженные глаза его не смеялись, они насквозь сверлили лейтенанта; и лицо капитана было суровым, тонкие губы, даже не похожая на губы прорезь ниже клювообразного носа и выше слегка квадратного подбородка. — Воевали, я вижу, хорошо, — уставился он на ордена и медали Званцова. — Это честь, это слава, если бы… — он выжидающе взглянул на лицо Виктора: как он будет реагировать на загадку, но Виктор только молча пожал плечами. — Если бы не одно «но», лейтенант, — он опять заглянул в документы. — Виктор Афанасьевич…

— Я пришел в военкомат, стать на учет как инвалид…

— А кто против! — поднял брови капитан. — Конечно, это надо сделать… Словом, так, лейтенант… Пока у вас на плечах погоны, вы лейтенант, а я военный следователь, каких органов вы, надеюсь, уже разобрались… Фамилия моя Круподеров, звать Гарий, а по отчеству Вацлавович… А просто — капитан!.. У меня к вам много вопросов, лейтенант. …

— Спрашивайте.

— Спрошу, спрошу, за этим дело не станет, — Круподеров словно собирался с мыслями, прикидывая, с чего начать допрос, затем вроде бы попросил: — А расскажите-ка мне о последней вашей встрече с летчиком Приваловым Алексеем, — он замялся, начал листать бумаги, лежащие перед ним на столе.

— Алексеем Ивановичем, — подсказал, усмехнувшись, Виктор.

— Совершенно верно, — с ехидцей подтвердил капитан. Звали летчика Алексеем Ивановичем… Ну, рассказывайте же!..

В который раз по приезде домой Виктор повторял один и тот же рассказ о событиях, происшедших три года назад.

— Значит, убивать своего родственника-полицая вы не хотели? — хитро прищурив глаза, сказал Круподеров. — Понять можно: как-никак родная кровь…

— Чепуха! — дернул головой Виктор. — Просто я думал уговорить его отпустить Привалова, сочинив любую легенду, даже вроде той, что летчик незаметно освободил за спиной руки, напал на нас, отобрал оружие и скрылся в лесу… Но Антон заупрямился, стал меня ругать на чем свет стоит И я наверно, с испугу стал отнимать у меня карабин… Он потянул его за ствол, а я случайно за спусковой крючок… Ну, и произошел выстрел…

— Если бы не случайность, то летчика вы привели бы в комендатуру?

— Не знаю, — откровенно признался Виктор и спохватился. — Не знаю потому, что остался бы я живой, Антон мог бы меня опередить и пристрелить… Но одно скажу твердо: я не мог даже думать, что отдам летчика фашистам… Привалов удачно бомбил их скопление под Красноконском, уничтожил важного генерала… Знаете, чтобы они с ним сделали?

— Я-то знаю, — притворно вздохнул капитан и поглядел в окно на площадь. — На этой площади немцы вешали наших людей, повесили бы они и Привалова, — затем он снова стал копаться в бумагах. — А к артиллеристам вы как попали?… Осташенков Павел Александрович может пояснить?

— Нет.

— Почему?

— Погибшие не говорят! — Виктора начинало трясти от негодования, капитан наверняка знал, что Осташенков погиб, но все равно задавал этот дурацкий вопрос.

— А Коржиков? Он ведь тоже в Нагорном был…

— И Архип погиб…

— Тогда лейтенант Герасимов Андрей Алексеевич…

— Убит во время атаки немцев на Курской дуге… Смертельно раненый он передал командование батареей мне…

— Это что же получается, лейтенант, все, кто мог бы хоть что-то подтвердить из сказанного вами, — погибли!

— Пули на войне не выбирают, кого поразить, товарищ капитан… Постойте, постойте, может, Чугунков Влас Игнатьевич жив остался!.. Наверно, он инвалид, когда я выносил его из-под огня, перебитая нога его болталась на одной коже… Не знаю, но возможно он выжил… Кажется, и он в той перестрелке, когда погиб Привалов, участвовал…

— У деревни? — капитан приготовился записать название деревни.

— Я тогда был контужен, без сознания… А когда пришел в себя… Я же вам рассказывал! Павел Александрович Осташенков узнал меня, хотя сначала подумал, что я тоже… копыта отбросил… Но у меня был пульс…

— И название деревни не знаете, и ничего-то вы не знаете… Это плохо, лейтенант, очень плохо, — капитан помолчал с минуту, которая для Виктора показалась часом, а потом с некоторой издевкой продолжил: — А вот ваш дружок Огрызков Осип Свиридович утверждает…

— Сын старосты никогда не был мне дружком, — раздраженно прервал Званцов кагебиста.

— Утверждает, — как ни в чем не бывало, нарочно не замечая раздражительность Виктора, продолжал капитан грубоватым тоном, — что Привалов на пути в комендатуру каким-то образом освободил свои руки, связанные веревкой за спиной, смертельно ранил полицая и побежал в лес… Ты же погнался за ним… Так перед смертью и сам полицай утверждал… Это зафиксировано!.. Ты отомстил летчику за смерть двоюродного братца: убил героя-летчика!

— Наврал Оська! — отмахнулся Виктор. — Он предатель!

— С этим я полностью согласен, он — предатель, — капитан встал, поправил назади гимнастерку. — Но в данном случае я ему верю… Вы ведь встречались с ним на фронте?

— Да, перед самым наступлением на Курской дуге… Двое старших офицеров и он, младший лейтенант, по нашим окопам ходили…

— Это были немецкие диверсанты?

— Откуда я мог знать!.. У них на лбу такой отметины не было… Тем более, что наша разведка в это время мух ловила!

— А почему вы не сообщили куца следует об этом Оське? Разве он не вызвал у вас подозрения?

— Вызвал!.. И я сказал об этом лейтенанту Герасимову, а потом парторгу батареи сержанту Елагину Ивану Федосеевичу, просил, чтобы они поинтересовались, есть ли где в штабе полка или дивизии такой младший лейтенант, как Огрызков Осип Свиридович?

— И что?

— Герасимов в том же бою погиб, а парторга ранило в руку, получилось заражение крови и в госпитале, как мне стало известно позже, он умер… Да вы найдите Чугункова, если он жив, он все подтвердит…

— Попытаемся найти… А пока, лейтенант, дело твое темное…

— Вы все говорите про Оську, если можно, устройте мне с ним очную ставку…

— Да, твой Оська был арестован еще в Германии, прикинулся репатриированным, но его разоблачили… Во время транспортировке в Союз, он сбежал… Теперь находится в розыске… — капитан еще раз перелистал документы Виктора. — Кстати, вы коммунист!..

— На Курской дуге перед боем в партию приняли… Но вы спросите, кто давал мне рекомендацию…

— Спрошу, да!

— Инструктор политотдела соединения, мой бывший учитель, капитан Константин Сергеевич Забродин… Но он тоже убит! Как и парторга Елагина нет, который давал мне вторую рекомендацию… Небось, скажете, куда ни кинь, всюду клин!

— Нет, не скажу… Скажу лишь то, что поскольку в вашем кармане имеется партбилет, задерживать вас не имею права, хотя и жалею об этом, — искренне беспомощно посмотрел Круподеров на Виктора. — А по сему пусть сначала райком партии решает, а потом придет и мой черед… Да, лейтенант, — сделал он ударение на слове «лейтенант», — я знавал немало волков, одетых в овечьи шкуры: в оккупации служили фашистам, а потом напялили на себя форму офицеров нашей доблестной армии…

— Ко мне это не относится, товарищ капитан…

— Точнее, гражданин следователь, привыкайте Званцов… Идите… Пока! — зло ухмыльнулся Круподеров и погрозил ему пальцем, кивая на дверь.

Оказавшись на улице, Виктор почувствовал легкое головокружение, неожиданно заболело в груди, именно там, куда угодил осколок, и в правом ухе еще больше заклинило слух. «Надо бы к врачам сходить, — подумал он, направляясь в сторону райкома партии. — Легкое, наверно, еще не совсем зажило, — а потом он вдруг отреченно подумал: — А зачем? Зачем к врачам?…» И ему показалось, что он в одно мгновение потерял смысл жизни, призрачная мечта, трепетавшая где-то в глубине души, как легкий пар весной над оттаявшим полем, исчезла — впереди осталось нечто смутное, неопределенное. Трудности минувшей войны, когда каждый раз, идя в бой, шагал и полз навстречу смерти, которая смотрела на него испуганными глазами немецких солдат и раскаленными стволами жаждущих крови автоматов, — это все стало не в счет. Он отныне пока подозреваемый изгой, а завтра, возможно, тюремная решетка с металлическим визгом и скрежетом закроется за ним. «Нет, — прошептал Виктор сам себе, — расстрел был бы подарком судьбы… Щелчок — и конец всем мукам, из которых самым тяжким было слово: «предатель». Страшили Виктора два момента: старики-родители, с кем они останутся и каково им слышать, за какие преступления наказали сына, и еще — он, может быть, не увидит Екатерину. Ее образ уже начал тускнеть в его памяти.

В помещении райкома партии — хоть шаром покати. Чахла за столом в тесной комнатушке лишь женщина средних лет — технический секретарь. Все начальство моталось по колхозным полям и почти пустым фермам, пытаясь пока даже не восстановить, а хотя бы сохранить то, что осталось после оккупации. Женщина внимательно почитала поданные Виктором документы, мило улыбнулась, мельком взглянув на ордена и медали такого ладного, но очень, как ей показалось, не в меру грустного лейтенанта, записала данные в картотеку и отпустила.

— Вам сообщат, когда прийти в райком, — подарила она напоследок Виктору широкую улыбку.

Он вышел из здания райкома, теряясь в догадках, когда его могут вызвать, — завтра, послезавтра, через месяц? А ему все это время переживать, не спать ночами? Потолкавшись в магазинах, в которых пустые полки, словно голодные рты, были широко раскрыты и, купив полкилограмма слипавшихся конфет-подушечек, кои завернули ему в отрывок вчерашней «Правды», он направился домой, в Нагорное. Транспорта по пути так и не появилось, и ему пришлось добираться до родных пенат, как он шутил, на одиннадцатом номере — на своих двоих. Хорошо, что Нагорное находилось в семи верстах от райцентра.

Из Подгорного Виктор не пошел обходной, покрытой слоем горячей меловой пыли дорогой, хотя было бы не так утомительно, но далековато, а полез напрямую, на крутую гору. Изрядно вспотев и закашлявшись, он поднялся наверх и увидел церковь. Она, словно изваяние апостола, возвышалась перед ним и благословляла. Лик Божьей Матери над входной дверью подействовал на его душу успокоительно. И даже встреча в военкомате с Круподеровым показалась ему такой мелочью, о которой и думать-то не стоит. В проеме на самом верху колокольни было пусто. «Как же я забыл, — шлепнул он себя ладошкой по лбу, — ну и долбня! Я же знаю, где примерно спрятан старый звонкий колокол!»

Отца Серафима не было в церкви. Разоблачившись, он в доме, расположенном рядом с храмом и переданном ему для проживания, влажной тряпкой вытирал то ли старинные, весьма ценные, то ли просто старые, заброшенные и запылившиеся от времени, иконы.

— Извините, батюшка, — остановился Виктор у порога, придерживая приоткрытую дверь в комнату.

— За что извинять? — удивился священник. — Милости прошу, — он вглядывался в лицо вошедшему, вспоминал. — Если не ошибаюсь, Званцов?

— Званцов…

— По обличию вижу — Званцов! Но кто? Иван? Тот постарше будет… Александр? Что-то не то… Виктор? Виктор Афанасьевич!

— Да, я Виктор… А вы — Артем… Сапожников Артем! Помню… и отца вашего помню, и матушку… Однажды они долго с моей мамой сидели у ворот на лавочке и о чем-то долго разговаривали, а мы бегали вокруг, кажется, играли во что-то.

— Все верно, я Артем… Артемка! Артюшка! Играли мы тогда, сопливыми были… Ну, здравствуй, Витя, — священник вытер руку вафельным полотенцем и подал ее Виктору. — Присаживайся… Каким ветром ко мне?

— Да не очень теплым, хотя на дворе пекло. Я шел из райцентра, поднялся на гору и… церковь!

— И что там новенького? В райцентре-то?

— А что там может быть новенького!.. Все начальство еще довоенного покроя… Как у Грибоедова: «Ба! Все те же лица!» Вообще, все то же горе без ума…

— И то сказать, — кивнул священник и отодвинул на край стола стопку икон. — Те же лица… Но покоя мне не дает одно из них, точнее не мне, а церкви нашей, столько претерпевшей…

— Кто же?

— Жигалкин Пентелька, как называют его наши мужики… Морозов Юрий Федорович, первый секретарь еще ничего, правда, не в восторге, однако с ним хоть поговорить можно, а Жигалкин увидит и сразу начинает: у тебя слишком небольшой приход, поэтому церковь надо закрыть и превратить ее в школу, пользы, мол, будет намного больше… Как ты на это смотришь?

— Без бинокля! Вижу, что этого Пентельку война ничуть не изменила, его руки до сих пор чешутся, по сабле соскучились… Кстати, батюшка, то есть, — осекся Виктор, не зная, как теперь обращаться к священнику.

— Называй меня Артемом… наедине, а так, вообще, я отец Серафим. … Это на людях, но ты же в храм все равно не ступишь ногой…

— Безбожник! Мне стыдно в этом признаться, но… понимаете, то есть, понимаешь, Артем, я не знаю ни одной молитвы…

— У тебя неприятности в районе? Я это сразу заметил, как только ты вошел… Я не предлагаю тотчас исповедоваться, это дело сугубо личное, — он вынул из стола тетрадь, вырвал из нее лист, положил рядом карандаш. — А что касается молитвы, то с такой просьбой однажды обратился к Господу один из учеников его… Но я не Господь, — отец Серафим перекрестился, быстро стал писать. — Вижу, вижу, как тяжело у тебя на душе… И вот молитва, — Виктор придвинулся к столу, взял бумагу. — Я тебе написал Господнюю молитву «Отче наш»…

— Знакомая молитва, — вспомнил Виктор, сворачивая листок вдвое и пряча его в карман гимнастерки, — а вот как бы заново услышал о ней… Спасибо! На фронте говорили, что многие солдаты имели при себе эту молитву… Спасибо! Я все-таки буду называть тебя всегда и везде отцом Серафимом, а то, не ровен час, брякну при молящихся: Артем!

— Пожалуйста, Виктор Афанасьевич… Только благодарить меня не за что, сеять в души людей слова Господа нашего Иисуса Христа моя святая обязанность…

Виктор собрался уходить, дошел до двери и вдруг остановился.

— Да, ты говорил про ветер… Так вот какой ветерок меня сюда занес: глянув на колокольню и увидев ее пустой, я вспомнил — ведь старый колокол не пропал и не выкрали его на металлолом, мы его надежно спрятали…

— Как, где?! — несказанно обрадовался отец Серафим, о таком известии он и не мечтал, думал о новом колоколе, приобрести который-дело в то время чрезвычайно трудное, почти неосуществимое.

— Сам я не прятал, на шухере стоял, далековато от Серединки, чтобы нас не застукали… Степка также!.. Но Митька и Тихон спрятали его в плесе, медь в воде не пропадает… Да и почистить можно, коли что… И он снова со всей округи сможет людей созывать… То-то Жигалкин взбеленится!

— В плесе… Это где же точно?

— Поискать надо… К сожалению, ребят нет, но если поплыть на лодке и веслами дно речки прощупывать, то найти можно… Я помогу, отец Серафим.

— А тебе Господь поможет, — перекрестил Виктора священник.

И они расстались.