Каждого пришедшего с фронта нагорновцы встречали почти всем селом. Немало было радости, но еще больше слез, ибо многих так и не дождались, получив похоронки. «Погиб смертью храбрых» — так стандартно заканчивались все подобные извещения. Ставшая после изгнания фашистов из Нагорного и ухода на фронт Василия Степановича Пискунова председателем сельсовета Анна Анисова, принимала на себя все радости и печали. Пискунов как ушел, так и не давал о себе знать: война приняла его и из своих огненно-стальных объятий так пока и не выпускала. «Пропал без вести», — отвечали на запрос сельсовета из военкомата. Анне было обещано, что она лишь временно займет пост председателя, но нет ничего более постоянного, чем временное. Восстанавливать хозяйство в Нагорном, ремонтировать старые и строить новые дома без копейки в местной кассе — дело чрезвычайно трудное, если не сказать не выполнимое, не говоря уж о том, чтобы материально помочь вдовам и сиротам села.

Нежданно-негаданно в Нагорном объявился Артем Григорьевич Сапожников, давнишний житель села, сын священника Григория Сапожникова, принявшего на себя удары воинствующих атеистов в 20-е и 30-е годы, когда интенсивно рушились храмы и преследовались служители культа. Помнила Анна, как она девчонкой жалела белобрысого Артюшку, родители которого с одеялами, подушками, клунками, набитыми всяческими вещами, кочевали из хаты в хату, а лотом из села в село, ища приюта, ибо собственное их жилье у самой церкви было конфисковано и церковь была закрыта. Потом семья эта где-то затерялась, не было о ней ни слуху ни духу. И вдруг в кабинет председателя сельсовета вошел стройный сержант, с наградами на груди, с небольшой бородкой и усами и с длинными волосами. Анна сразу узнала в нем того плаксивого и сопливого Артюшку, которому она из жалости однажды сунула в ручейку леденец, купленный ее отцом в местном кооперативном магазине — целый кулек за двадцать копеек.

— Артем Григорьевич! — удивленная встала за столом Анна.

— Я, я, Анна Дмитриевна, спасибо, что не забыли, — улыбнулся Сапожников и вынул из кармана брюк завернутые в бумагу конфеты. — Долг платежом красен! — улыбнулся он, отдавая Анне конфеты.

— Да что вы, что вы, — покраснела председатель сельсовета.

— Берите, я ведь не забыл тот леденец, от него у меня до сих пор сладко во рту…

— Ой, какой же вы! — взяла она подарок и положила на стол. — Ради бога, садитесь, — пригласила она и села сама. — Так вы тоже… сержант, да? — прищурила она глаза на погоны,

— Сержант.

— И награды!

— А как же иначе, уважаемая Анна Дмитриевна! — усаживаясь поудобнее, снова улыбнулся Сапожников. — Помните про Василия Теркина? Как он смотрел на награды?

— Ой, Артем Григорьевич! — всплеснула в восхищении ладонями Анна. — Как это у вас складно получается!..

— Верно в стихах подмечено, Анна Дмитриевна, поэт будто заглянул в солдатскую душу… Но я пришел не стихи читать и в одежде я обязан был прийти к власть предержащим иной… В ризе!.. Да, я рукоположен в сан священника и направлен в батюшкин приход, то есть сюда, в Нагорное…

— Так вы по стопам отца?

— По его стопам, по его…

— Церковь нашу открыли в сорок третьем году, — оживилась Анна, вспоминая. — Ой, что тут было!.. Не только из нашего села, из соседних людей понашло страсть сколько, внутри храма яблоку негде было упасть… А еще сколько вокруг церкви собралось! Школа целыми классами пришла!.. На литию освещения храма священника пригласили аж из Алексеевки… Все вдруг стали верующими! А до этого кресты сбрасывали, колокол сняли…

— Мы — народ такой: пока гром не грянет — не перекрестимся… Ну, да ладно, воспримем события такими, какими они сложились на сегодня… Причина, Анна Дмитриевна, моего прихода к вам: во-первых, это главное, засвидетельствовать свое благополучное возвращение с фронта и, во-вторых, необходимость привести в божеский вид наш храм, стены облупились, обсыпались, а у меня даже обычной известки нет…

— Хорошо, что денег не просите, не дала бы, потому что у меня их нет, а известку найдем… До войны вот здесь недалеко, под бугром, по дороге в Подгорное известь копали и обжигали, чего-чего, а мела у нас пропасть! Поможем накопать и обжечь известь, — обещала Анна, но предупредила: — Рабочую силу ищите среди прихожан, так надежнее, в правление колхоза даже не обращайтесь — безнадежно…

— Но мои прихожане — это же одни старухи, Анна Дмитриевна, они выше десяти сантиметров по лестнице не поднимаются, а тут стены латать до купола лезть надо…

— Мужиков просите, Артем Григорьевич, или как вас по-церковному?…

— Отец Серафим…

— Отец Серафим!.. Я сама высоты ужас как боюсь, с чердака гляну вниз и сразу голова вразнос! — засмеялась Анна и вдруг вспомнила: — На Великдень, ну, на пасху, значит, и первоклашки, и старшеклассники в церкви были… По этому поводу мне по телефону из райкома Жигалкин зудел, дескать, поповщину разводите!.. Так вот старшеклассники натаскают вам на тачках извести сколько хотите и наверх доберутся… Я, Артем Григорьевич, простите, батюшка, я беспартийная, сама молюсь, не на людях, конечно, «Отче наш» на память знаю… Но я поговорю с Антониной Владимировной, с директором нашей школы, она тоже беспартийная, отзывчивая…

— Слышал я, что муж ее, Константин Сергеевич, погиб, Царствие ему Небесное, хотя он и снял колокол с нашей церкви…

— Антонина Владимировна, как мне кажется, верующей стала… Может, она и была такой… Пусть отмаливает грехи мужа за колокол… А вот где он, этот колокол, — ума не приложу!.. Говорят, ребята тогда ночью его умыкнули и спрятали, но ребят тех нет, Митя и Тихон на Курской дуге полегли, похоронки пришли, Степан пока был жив, где-то летает, он летчик… Спросить про колокол не у кого!.. А что касается церкви, — Анна глянула в окно, из которого была видна только часть церковной кирпичной ограды, — то не напрасно во время войны дали ей хоть немного свободно вздохнуть и открыть врата для всех страждущих приобщиться к Богу…

— Иконой Казанской Божьей матери, опять же я знаю по слухам, Сталинград обносили, правда, на самолете, — напомнил отец Серафим. — Я же говорю, пока нас жареный петух в макушку не клюнет, — глубоко вздохнул он, не доказав пословицы. — Но Царица Небесная смиловалась и даровала нам победу над фашистским поганым идолищем…

— Ой, ладно, отец Серафим, а то вы и меня в монашку обратите, — заканчивая беседу, сказала Анна. — Вообще, наладим обжиг известки и церковь нашу вы побелите… И будет она по-прежнему, как белый лебедь, плыть над селом… Если смотреть со стороны Алексеевки, то она точно очень похожа на лебедя!.. Обратите внимание… Я все сделаю, что смогу, и, может быть, меня за это скинут с председательского кресла, а иначе мне тянуть и тянуть эту лямку не знаю сколько, а это не по моим силам…

— Спасибо и на этом, Анна Дмитриевна, — священник встал, у двери он столкнулся со взъерошенной Танькой Крайниковой, вежливо уступил ей проход и вышел.

— Кто это такой галантный? — поинтересовалась Танька. — Какой-то странный — волосы до плеч, а сержант!

— Наш поп, отец Серафим…

— Так он же, кажется, военный, с медалями…

— А священники что — не русские люди?

— А-а! — протянула Танька, — издревле во время войны священники и монахи, эта черная сотня, впереди были, например, на Куликовом поле, — задумалась и вдруг вспомнила, какую новость принесла. — Ты знаешь, Аня, только не падай от того, что я скажу тебе, — Виктор пришел! — бухнула она, усаживаясь напротив Анны.

— Какой Виктор? — не поняла та.

— В Нагорном у нас был один Виктор, Аня… Званцов!

Анна, оторопев от таких неожиданных вестей, присела на стул, прислонившись спиной к стене, на которой вверху был прикреплен на гвоздике портрет Сталина в форме генералиссимуса.

— Стало быть, он жив?! И, слава Богу! — скорее сама себе сказала Анна и встала из-за стола. — Пойдем, Таня, мне с ним позарез встретиться нужно…

— Одна уже побежала, — саркастически улыбнулась Танька.

— Кто?

— Догадаться не трудно — Зинка!.. Из первых рук хочет узнать, кто укокошил ее полицая… Ты поговори с ним, с Виктором, позже, пусть сперва они там поцапаются…

— А что — ты права, Таня! — согласилась Анна и уже спокойным тоном спросила: — А как ты, как сынок?

— А что с ним — растет! Безотцовщина — ух, какая крепкая, ни в воде, ни в огне…

— Так и не узнает, бедняжка, какой был его отец…

— Фотокарточку имею: подрастет покажу… Отец его, Александр Званцов героем был… В газете я читала, что погибших в Сталинграде на Мамаевом кургане хоронить будут… А Сашенька мой в Волге, — голос ее дрогнул.

— Крепись, Таня, ради сына крепись! Что будет надо — приходи, правда, помочь пока ничем не могу, нищий наш сельсовет, как бобыль… Зипун — весь пожиток! Какой налог соберем, Красноконск забирает, да еще грозит: мало, накажем! А нам — ни копейки… Советская власть плюс без штанов! А война-то кончилась!..

— Видать, не кончилась, самолеты тучами летят и все, говорят, на Дальний Восток, — заметила Татьяна, — скоро с японцами воевать будем…

— Хоть бы эти сюда не дошли, — вздохнула Анна, вспоминая немецких оккупантов.

— Это далеко — не дойдут! Поездом туда больше недели добираться надо…

— Ребят с двадцать шестого года всех подчистую забирают и тоже направляют туда, куца самолеты летят… А ребятки наши с двадцать пятого почти все под Куском полегли-горе-то какое!.. А вот Виктор жив остался… Насчет Алексея спросить у него хочу, — тихо всхлипнула Анна. — Что с ним, где он, пусть объяснит…

Дома Виктор, сидя за столом и выпив стакан самогонки, рассказывал отцу и матери, что произошло с ним после того, как Антон заставил его вести летчика в немецкую комендатуру. На правах дальней родственницы, хотя теперь, после гибели Антона, и никакой, слушала Виктора и Зинаида Званцова.

— Я не думал убивать Антоху, — повернулся Виктор к Зинаиде, которой, казалось, было безразлично: думал или не думал Виктор стрелять в ее мужа, она уже начинала забывать его. — Я просил его отпустить летчика, но Антон вдруг сбесился, что ли, стал вырывать у меня карабин, может, испугался чего-нибудь, не знаю… Но я тоже, глядя на него, оробел, уж очень в глазах его большая злость появилась, я дернул карабин на себя, случайно нажал на спусковой крючок… Я даже не заметил, как это произошло!.. Ну, Антон упал, вижу на его рубахе кровь, разве тут не перетрусишь?

Афанасий Фомич слушал сына внимательно. Анисья Никоновна время от времени крестилась и по губам ее было видно, что-то шептала, а по лицу Зинаиды тенью пробежала даже улыбка, хотя Виктор ожидал с ее стороны, скорее гнева и слез. Отец и мать не могли не верить сыну, а поведение Зинаиды настораживало рассказчика — верит ли она, что смерть ее мужа всего лишь роковая случайность? «Но в то же время, — размышлял Виктор, — случайность была закономерностью». В любом случае он не допустил бы, чтобы советского летчика и вообще хорошего человека, Алексея Привалова, отправили в немецкую комендатуру. Неизвестно как, но не допустил бы! Может и специально стрелять пришлось бы!..

Через час, не вытерпев, Виктор сам пошел в сельсовет. Анна встретила его по-деловому, попросила сесть к столу и сама уселась напротив. Ее лицо не выражало радости, что он вернулся жив-здоров, а было серьезным, если не сказать суровым.

— Ну, рассказывай, — попросила она. — Ты знаешь о ком я говорю…

— Знаю, — кивнул Виктор, — об Алексее Привалове…

И он повторил свой рассказ со всеми подробностями. Анна слушала, не перебивала, смотрела на него в упор. Глаза ее были сухими и неприветливыми.

— Когда я пришел в себя, то увидел над собой две знакомые рожицы… Помнишь, мешочники у нас стояли, ров противотанковый рыли? Эти как раз в нашей хате квартировались — Осташенков Павел Александрович и Коржиков Архип Власьевич, еще Чугунков, Макухин… Они узнали меня, сначала подумали, что я убит, и решили похоронить, но кому-то из них пришла мысль пощупать мой пульс… Оказалось, что я еще жив, был лишь контужен, и взяли с собой…

— Как в сказке! — недоверчиво улыбнулась Анна.

— Почему в сказке, Аня? Я с ними прошел вон какой путь!.. В конце концов, проверить можно, в часть обратиться, номер части у меня есть, да и все такое… полный адрес!

— А потом, когда тебя взяли?

— Сначала я никак не мог понять, где нахожусь, а когда немножко оклемался, вспомнил Алексея и спросил у Осташенкова, где, мол, летчик? Он ответил… вот дословно, что сказал он: «Летчик твой, к сожалению, погиб, мы его похоронили».

Анна закрыла лицо руками, узкие ее плечи мелко дрожали: она плакала.

— Где, где он похоронен? — вытерла она слезы ладонью на щеках.

— В том-то и дело, что не знаю, — покрутил головой Виктор. — Меня это угнетает!.. С Алексеем Ивановичем мы долго шли, больше ночами, а днем по лесным тропинкам, ориентируясь по солнцу, он летчик, он знал, куца идти… Утром на опушке леса нам удалось захватить немецкий мотоцикл с пулеметом… Двух солдат мы… Ну, а куда их девать? В карман не сунешь!.. И опять ночью, без включенной фары… Алексей Иванович и по звездам мог ориентир держать… Фашисты нас, конечно же, искали… На следующее утро мы подъехали в какой-то хатенке, стоявшей на обочине небольшой деревни… Думали отдохнуть, но… появились гитлеровцы… Алексей Иванович снял с мотоцикла пулемет, а у меня в руках был немецкий автомат… Нам ничего не оставалось, как отстреливаться… Многих фрицев заставили мы клевать землю носом!.. Если бы не бронетранспортеры… Помню взрыв рядом с кустами, где мы лежали, меня накрыло землей, и я потерял сознание… А мешочники находились рядом, в леску, они и пришли на помощь… Вот и все.

— Не все! Название деревни?

— У нас ни карты, у нас ничего… Ведь бежали, как зайцы от охотников!

— А те мешочники, они могли же сказать?

— Да и они случайно набрели на ту деревню… Тоже прятались от немцев! Я спрашивал у Осташенкова, он только разводил руками и вспоминал, что название деревни похоже на сад… Да, мы, когда подъехали к деревне, глухонемого встретили… По словам Осташенкова, мешочники попросили его похоронить Алексея, а где он его закопал… приходится только гадать…

— А вот умирающий Антон утверждал, что ты побежал за летчиком, — Анна подозрительно взглянула на Виктора.

— Естественно, а за кем же мне было бежать? Не в Нагорное же и кричать, что я убил полицая, — покраснел Виктор, ошарашенный этим предположением Анны.

— Побежал, чтобы отомстить за родственника!

— Возьми себе такого родственника, — с обидой в голосе сказал Виктор и после некоторого раздумья твердо добавил: — Сложилось так: или я его, или он бы меня… Третьего варианта не существовало… Но все равно, будучи живым, я Алексея Ивановича полицаю не отдал бы…

Анна задумчиво передвинула с места на место лежавшие на столе бумаги.

— Хорошо, Виктор Афанасьевич, — сухо сказала она, — я лично тебе верю… И раньше знала, что не мог ты предать моего Алексея! — резко сменила Анна тему. — Поговорим о другом… Чем намерен заниматься?

— Как чем!? — удивился Виктор. — Я домой вернулся, в колхоз, дел тут, батя говорит, — непочатый край! Да я и сам знаю…

— Это понятно, товарищ лейтенант, — уже теплее взглянула Анна на собеседника, на его погоны, на награды. — Воевал ты, вижу, славно, на Курской дуге был…

— Был.

— В партии состоишь?

— Там же, на Курской дуге, перед боем вступил… Кстати, одну рекомендацию мне Константин Сергеевич дал…

— Забродин, наш директор школы?!

— Он!.. На фронте под Воронежем встретились… Тоже можно сказать — фантазия!.. Я свидетель его похорон, когда он от тяжелой раны скончался…

— Антонине Владимировне расскажи, — посоветовала Анна и поглядела в окно. — Теперь в Нагорном, кроме тебя, ни одного коммуниста… Я беспартийная, а председатель сельсовета, Жигалкин наушничал в райисполкоме, что это, дескать, непорядок!.. Может, хоть ты войдешь в мое положение и сменишь меня, а?

— С корабля на бал? — засмеялся Званцов. — Нет, Аннушка, чувствую, что меня еще потерзают, так что тяни уж, коль взялась за гуж… Мне сперва еще в райком партии идти, надо же определиться, на учет стать…

— Какой же ты несознательный! — кокетливо воскликнула Анна и вдруг стукнула карандашом по столу, требуя особого внимания. — И еще… что о Кате думаешь?

— А где она?

— В соседнем районе, у тетки, сестры матери… По крайней мере, недавно там жила, а теперь… не знаю… В Нагорном ей стало неуютно… Дочь полицая! Легко ли слышать это на каждом шагу? Мать ее ходила по дворам, подписи собирала: мой Егорка, мол, паинька, ничего никому плохого не сделал, будучи в полиции… Люди наши добрые, отходчивые, оттаяли душами, почти все ставили свои подписи, да, наверно, Егору это не помогло, загробастали, куда, в какую сторону отвезли — ничего о нем не слыхать… А Катя по дворам не пошла, не клянчила у ворот, и правильно сделала!.. Никто ее отца силком в полицаи не гнал, сам сдуру полез… Пусть спасибо скажет, что не повесили или не забили лопатами, как Спирю… Староста вон сам сунул свою дурью башку в петлю, так и окочерыжился с морозу на крыле своего ветряка…

— Кстати, Оську я на фронте встречал… Младший лейтенант! Вот он мне и заливал, что отец, мол, стал старостой по заданию какого-то подполья и что, — Виктор несколько замялся, видно было, что ему трудно говорить, — и что он… женился на Кате…

— И ты поверил, несчастный?

— То, что она по своей воле вышла за него, конечно, не поверил, но ведь могли ее и силком заставить!

— Оська брех собачий!! — нахмурила брови Анна. — Увивался он за нею — да! Она у меня пряталась от него, залезет, бывало, на чердак, спрячется за комень и не дышит, пока этот проклятый боров не уйдет! Сватался он — да! Но свадьбы не было… Но чужая душа — потемки, не знаю, может быть, когда она была у себя дома, он изнасильничал ее, потому женой и называл. Об этом она даже мне не призналась бы, а отец ее был бы рад этому — уж сильно хотелось ему породниться со старостой! Анна задумалась, а потом крутнула головой, словно отряхнула с нее плохие мысли: «Нет, я Катьку знаю лучше, чем саму себя… А Оську, после того, как по его наводке схватили Алешу, а Захара Тишкова немцы повесили, староста от греха подальше отвел, как телка, своего отпрыска в немецкую комендатуру и заставил его служить фашистам!»

— Елки-палки! — вскочил с места Виктор.

— Ты что?

— Да нет, я просто поражен, услышав такое…

«Тогда в окопах я разговаривал с предателем, с немецким диверсантом, — вертелось у него в голове. — А разведка!.. Куда смотрела наша разведка!»

Из сельсовета Виктор пошел в школу. Встретив Антонину Владимировну, он ужаснулся: как она постарела!

— Время свое берет, Витя, — улыбнулась учительница. — Да мне уж сколько… Без Константина Сергеевича и жизнь потускнела, не в радость живу…

Но не только возраст изменил Антонину Владимировну, распахал местами ее лицо тонкими морщинами. Похоронка о гибели мужа, открытое недоверие со стороны районного начальства за то, что она учила нагорновскую детвору в школе во время оккупации, губительно действовали на ее здоровье и моральное состояние.

— Ну, не могла я отдать детишек в руки фашистов и их прихвостней, таких как учительница немецкого языка Эльза! — поправила Антонина Владимировна седые волосы, упрямо спадавшие на лоб. — На каждом уроке я будила в них любовь к России, к ее высокой культуре… Но разве можно доказать теперь хоть что-нибудь этому… Пентельке Жигалкину! — с сарказмом произнесла учительница знакомое Виктору имя районного работника. — Да, ладно, Витя, Бог с ними, — махнула она рукой в сторону Красноконска. — Расскажи мне про Сергея Константиновича, ты ведь, правда, видел его?

Виктор вспомнил, как он встретил своего директора школы в заснеженном окопе.

— А вы листовку со стихотворением Никитина «Русь» видели? Ее должны были выбросить с самолета здесь…

— Читала! — оживилась Антонина Владимировна. — Ребятишки в школу приносили…

— Так вот это идея Константина Сергеевича, он в политотделе соединения служил…

— Не знаю почему, но мне так и показалось, что это была его весточка с фронта, — обрадовалась Антонина Владимировна, — только он мог такое придумать…

— Я очевидец и даже участник того, как мы всем орудийным расчетом в землянке обсуждали с ним эту идею!.. Был командир батареи Герасимов, парторг Елагин, и все мы сошлись на стихотворении «Русь»…

— Да, да, именно таким оригинальным образом Константин Сергеевич сообщал, что он жив… в то время, конечно, — на глазах учительницы блеснули слезы.

— А погиб он героем, Антонина Владимировна, вместе с рядовыми рядовым в бой пошел… Каждый раз вспоминаю его урок по истории, как на поле Куликовым Дмитрий Донской переоделся в одежду простого воина и вместе со всеми мечом отражал натиск мамаевцев…

Возвращаясь из школы, Виктор услышал над головой гул, от которого дрожала земля. От неожиданности он даже вздрогнут: померещилось, что это опять появились стервятники с крестами на крыльях и фюзеляже. Высоко в небе волна за волной на восток летели самолеты. Виктору было ясно: идет подготовка к войне с Японией. На Дальний Восток перебрасывают все новые и новые воинские части, в том числе и авиацию.

В одном из Ил-4 крепко держал в руках штурвал командир самолета, летчик, лейтенант Степан Харыбин.

— Яворский! — вдруг крикнул Степан штурману. — Посмотри, над какой территорией летим!..

— Какой? — не понял штурман и запел: «Степь да степь кругом, путь далек лежит…»

— Да, степь! А вот слева — мое родное село, Нагорное! Представляешь! Я его отлично вижу! Вон церковь!.. Наша церковь, я ее среди миллиона храмов отличу… Эх, на минутку бы там приземлиться…

— Так разворачивайся, сядем! — пошутил Яворский. — Лишь бы там грунт выдержал наш «Ил»! Выпьем, закусим!

— Твои слова да Богу в уши!.. Ладно, Слава, после войны обязательно завернем… и выпьем, и закусим, и… девушку тебе найдем… Знаешь, какие у нас девушки? Не знаешь!

А внизу уже, приветствуя полк дальней авиации, искрилась на солнце. Тихая Сосна, вливаясь в широкий и неспокойный Тихий Дон.