Пришел в себя Виктор в полевом госпитале. С трудом открыл глаза, осмотрелся, поворачивая то на один бок, то на другой голову: вокруг все бело — потолок, стены, простыни. Попробовал пошевелиться, не смог: сильно болела перевязанная бинтами грудь. Рядом стояли койки с такими же ранеными, как и он. Виктор начал вспоминать, что произошло с ним за последнее время. Сначала — пустота, тьма. Потом смутные отрывки памяти, словно оборванные кадры киноленты. Электрическая лампочка, тускло горевшая под потолком, вдруг напомнила ему об огромном ярком пламени взрыва у пушки и обжигающий удар в грудь. Он попытался поднять с подушки голову.

— Лейтенант зашевелился! — услышал он мягкий, бархатный женский голос.

Над ним склонились две женщины в белых халатах и таких же шапочках: одна женщина в очках была средних лет, другая совсем молодая.

— Где я? — шевельнул высохшими губами Виктор и облизнул их.

— В госпитале, радость моя, в госпитале, — ответила старшая женщина, внимательно вглядываясь в его лицо и, взяв его левую руку своими пальцами выше кисти, проверила пульс.

— А батарея!.. Где моя батарея? — уперся локтем правой руки, в которой боль еще сильнее ощущалась, намереваясь приподняться.

— Успокойся, радость моя, успокойся, — старшая женщина, это была врач, положила мягкую, теплую ладонь на его лоб. — Война, лейтенант, закончилась, Германия капитулировала, батарея твоя, точнее артиллеристы, кто остался живой, теперь отдыхают… Где, я не знаю, но отдыхают. … И ты лежи спокойненько, выздоравливай…

И тут Званков вспомнил Чугункова, его окровавленную, беспомощно висевшую левую ногу.

— Чугунков! …Чугунков! — забеспокоился Виктор. — Он тяжело ранен в ногу… Я выносил его… подальше… от ящика… Но не успел, ящик со снарядами… взорвался…

— Машенька, — обернулась врач к стоявшей рядом медсестре, — поправь ему подушку… Чугунков?… Чугунков! — задумалась, вспоминая, врач. — Много было раненых в ногу, даже в обе… Не знаю, радость моя, не знаю… Всех тяжело раненных отсюда увезли…

Врач тихим шепотом давала советы медсестре, та кивала головой, поглядывая то на одного раненого, то на другого. А когда врач ушла, Машенька еще раз поправила подушку под головой Виктора. Нежные руки ее пахли бинтами, какими-то лекарствами и… сиренью. Ему захотелось поцеловать их, но он лишь снова облизнул запекшиеся от жажды губы.

…Шли дни, однообразные, скучные, хотя весна Победы властно врывалась в распахнутые окна палаты густым запахом цветов и брызгами солнечных лучей, заглядывала ветками сирени, на кусте которой творили произвол, прыгали, чирикали воробьи, серые шустрые комочки, совсем, совсем такие, какие водятся в Нагорном.

Так шли дни за днями, скучной, однообразной чередой. Молодой организм Виктора преодолевал болезнь, рана на груди затягивалась, однако осколками была повреждена часть его легкого, что могао впоследствии отразиться осложнением.

— Это не совсем хорошо, радость моя, — говорила врач. — Легкое придется лечить еще долго, ходить на поддувание и все такое. …Но ты не робей, воробей, выдюжишь!..

Вскоре полевой госпиталь из Германии вместе с ранеными и медицинским персоналом перевезли в тихий, приветливый город на Немане. Виктору показали фотокарточку, сделанную еще в начале века с птичьего полета: тот же Неман, деревянный мост через него, высокий фарный и другие костелы, Коложская церковь на высоком берегу, возведенная одновременно с Киевской златоглавой Софией, старый замок и так называемый новый, в котором во времена Речи Посполитой работал сейм. Словом, старинный Гродно почти не изменился с той поры. Только вместо прежнего моста через реку был наведен пока понтонный, а о строительстве нового только еще думали.

Во время послеобеденной прогулки по двору госпиталя Виктор вдруг увидел медсестру Машеньку, округлил глаза. Но она, однако, ничуть не удивилась.

— Я приехала в Гродно вместе с тобой, только мы ехали в разных вагонах, — несколько застенчиво улыбнулась она. — И теперь я в другой палате работаю, где и врач Фаина Герасимовна… Мы с ней, как иголка с ниткой — куда она, туда и я… Я в шутку говорю ей: я ваш хвостик!..

— Если бы ты знала, как я рад снова увидеть тебя, — тронул он Машеньку за руку.

С этого момента они стали встречаться все чаще и чаще. Медсестра всегда находила время зайти в палату, где лежал Виктор, присаживалась на край его койки, поправляла подушку, одеяло, иногда приносила что-нибудь вкусное, купленное на местном базаре.

— Базар здесь совсем не такой, как у нас, в Москве, — с удивлением и восхищением рассказывала она. — Представь, люди из деревень приезжают на своих подводах… У них, оказывается, свои лошади!.. Колхозов, говорят, еще нет… Очень интересно!.. Как выпишешься из госпиталя, вместе сходим на базар!.. Только там узнаешь, как люди жили до объединения в колхозы!

— Лучше жили?

— Этого я не знаю, сам у них спросишь.

— А ты где живешь, в общежитии?

— Какое общежитие! — отмахнулась Машенька. — Где его взять!.. Снимаю угол в частном домишке… Если бы ты знал где!.. Аж за Неманом. на захолустной улочке… как она называется… Да, на Лелевеле!..

— Ого! — приподнялся на локте Виктор. — Это кто же такой Трали-вали? — усмехнулся он.

— Лелевель!.. Все забываю спросить у хозяев, кто он такой… Видно, какая-то местная знаменитость… В Гродно много улиц названы именами людей, о которых я впервые слышу… Но город ничего, тихий, опять же река!.. А прямо посреди города течет грязный ручеек… Но скоро сам увидишь…

— Надоело лежать, — глубоко вздохнул Виктор.

Сразу после войны Гродно еще не являлся пограничным, хотя режим пребывания в нем существовал строгий. В состав БССР входила еще Белостокская область, населенная в основном этническими белорусами, которая вскоре, как говорили недовольные жители республики, по воле Статина была необдуманно отдана Польше, так же, как и Вильно Литве. Окрепнув, Виктор брал увольнительную и бродил просто так по узким улицам города, навещал старый и новый замки. Внизу волновался и шумел, по разумению Виктора, беспощадный Неман, который подмыл крутой берег и обрушил одну из стен Коложской церкви, ровесницы Киевской Руси. Об этом свидетельствовали стены храма, сложенные из необычно тонких кирпичей, скрепленных между собой составом, куца входил желток куриных яиц, а в стенах были замурованы пустые кувшины для усиления резонанса, когда в церкви произносили слова или пели молитвы.

Хотя Званцов был в форме лейтенанта при орденах и медалях, военный патруль не раз останавливал его и проверял документы. В области, как и во всей Западной Белоруссии, в первые послевоенные годы было неспокойно: руководимые, прежде всего, из Лондона через польское эмигрантское правительство Миколайчика, польские буржуазные националисты, объединенные в Армию Крайову, вели жестокую, часто кровавую борьбу с местной властью, пытаясь во что бы то ни стало добиться своей цели — отторгнуть территорию Западной Белоруссии от БССР и включить ее в состав Речи Посполитой, которая, по их мнению, должна быть вместо Польской Народной Республики. Аковцы нередко проникали в Гродно с чужими паспортами и документами в карманах. Поэтому военной комендатуре города, органам внутренних дел и государственной безопасности приходилось много работать и тщательно проверять всех вызывавших сомнение людей. И в лице молодого лейтенанта они вполне законно могли заподозрить переодетого посланца из лесов.

Срок выписки из госпиталя для Виктора тянулся невероятно долго, за которым должно было последовать увольнение в запас в связи с ранением. И Виктор все еще никак не мог определиться — уезжать из Гродно или оставаться: несмотря на режимную ситуацию, он добился бы права проживания в городе, тем более, что на этом настаивала Машенька.

— Работу тебе найдем: город восстанавливается, начинают действовать комвольный комбинат и еще с довоенным стажем табачная фабрика «Неман», — аргументировала она возможности трудоустроиться. — Комнату в частном доме найдешь, одиночкам сдают охотно, особенно таким холостякам, как ты, — засмеялась она.

Между ними сложились теплые дружеские отношения, которые незаметно для обоих плавно перерастали во взаимную привязанность, а там и до настоящей любви один шаг. Виктора, конечно же, тянуло в Нагорное, проведать родных, близких и знакомых. Он ничего не знал о своих друзьях: где они, как они? Побывали на войне, кто остался в живых, на кого пришла похоронка? Очень мучила его мысль о том, что в Нагорном его могут считать предателем. Ведь Оська тогда на Курской дуге даже не намекал, а утверждал, что именно он, Виктор, убил летчика Привалова, мстя за родственника полицая Антона Званцова. Надо было срочно ехать в родные места, объяснить все, как было, и поставить точку. Но после долгих и мучительных раздумий намеревался сделать это позже. Боль за потерянную Екатерину, вышедшую замуж за сына немецкого старосты, все еще тревожила его сердце. И помочь преодолеть эту боль могла только медсестра Машенька, которая теперь ежедневно дарила ему счастливые минуты и часы встреч.

Настал день, когда он окончательно покинул стены госпиталя. С тощим вещевым мешком на плече и шинелью под рукой Виктор вышел на улицу. И лишь там крепко задумался: а куца дальше идти? В нагрудном кармане гимнастерки похрустывали новенькие документы, позволявшие ему уехать хоть сегодня на родину. И, стало быть, надо было идти на вокзал, и он уже было вышел на улицу Ожешко, ведущую к железнодорожному вокзалу, как вдруг кто-то взял его под руку и прислонился головой к его спине. По дыханию он узнал: это была Машенька.

— Поздравляю! — она крутнулась и встала лицом к лицу с Виктором, глаза ее весело светились, на щеки налетел румянец. — Теперь ты хоть и в погонах, но человек сугубо гражданский… Свобода!

— Да, — кивнул он, еще не зная, радоваться ему или печалиться, а вдруг она пришла проводить его, — вот только не знаю, куда с этой свободой сунуться…

— И куда же, если не секрет? — он пожимал плечами и отводил глаза, а она пыталась заглянуть в них. — Не знаешь? Зато я знаю — на улицу Лелевеля! — рассмеялась Машенька. — Я узнала, кто такой этот… Лелевеля… Иохим Лелевеля, ученый, кажется, историк… Ну, как или у тебя нет желания заглянуть на эту улицу?

— Очень уж заинтересовал меня этот Иохим Траливали, — встряхнул вещмешок за плечом Виктор. — Веди меня к нему и познакомь, я историю любил еще в школе…

Понтонный мост через Неман еле заметно покачивало, но машины и люди двигались по нему нормально. Левый берег города, за исключением зданий табачной фабрики, был преимущественно одноэтажным. Улица Лелевеля представляла обычную длинную узкую деревенскую улицу, лишь кое-где местами выложенную булыжником еще во времена панской Польши. Большую часть улицы замостить так и не удалось. Дощатый забор, за забором дом и, как правило, небольшой сад. У калитки, через которую входили Виктор и Машенька, не было написано: «Осторожно. Злая собака», как это было справа и слева у соседей.

— Мне хозяин говорил, — шепнула Машенька, — зачем собака, я сам кого хочешь загрызу… Но это он для понта, а сам не злой, добрый…

Комната, которую она снимала, была маленькой, с низким потолком, с небольшим окошком на улицу.

— Хотя бы с недельку тебе надо отдохнуть, — Машенька быстро собрала на стол, застланный клеенкой в разноцветную клеточку, нехитрый ужин. — С участковым, дабы он не обвинил тебя в нарушении режима проживания, я поговорю сама… Он у нас мужик покладистый, поймет… Тоже фронтовик! А там поищем работенку не пыльную, но денежную, — звонко рассмеялась Машенька.

Узкая железная кровать в комнате была одна.

— Ты к стенке ложись, а я с краю люблю, — попросила Машенька.

Виктор быстро сбросил с ног сапоги, начал раздеваться, она отвернулась и не шелохнулась, пока он не лег в постель. И только после, выключив тускло горящую лампочку под потолком, сама стала раздеваться. На фоне слабо освещенного с улицы окна Виктор видел стройный девичий силуэт. Босиком Машенька неслышно подошла к кровати, легла рядом, нежно прикоснувшись к груди Виктора. Руки и ноги их незаметно переплелись и сердца стали биться в едином учащенном ритме, губы слились в огненном поцелуе…

Ночь заполнила улицу тишиной, лишь изредка слышался гул проезжавших автомашин и топот запоздавших прохожих за окном. Со стрелок настенных часов, которые одолжили Машеньке хозяева на время, тихо, не спеша, стекало время, равномерно сбрасывая в темноту секунды радости и счастья, в которых, как в бурном море, купались молодые люди в эту первую в их совместной жизни ночь.

Утром Виктор был несколько не в себе, бесцельно бродил из угла в угол по тесной комнатушке.

— Да что с тобой? — встревожилась девушка, испугавшись собственной мысли о том, что она не понравилась ему и теперь он раскаивается, казнит себя.

— Так нельзя, — после некоторого напряженного молчания сказал он, поглядывая на стены комнаты, словно они могли подслушать, и повторил: — Нельзя, нельзя… Надо в ЗАГС идти, раз уж мы так… Сама понимаешь!.. Хочу, чтобы все было по закону, чтобы я не краснел…

У нее отлегло на сердце, страх ее оказался напрасным, вскочила на ноги, подбежала к нему, крепко обняла.

— Если ты хочешь, пойдем в ЗАГС, но не сейчас же!.. Расписаться — это тоже вроде свадьбы… Конечно, свадьба!.. А мы пока не готовы и одного человека пригласить…

— Да, да, у меня сапоги да шинель — вот и все богатство!

— Давай немножко соберемся с силами, накопим пару копеек… И тогда погуляем на славу! Ладно?

— Тогда мне срочно нужна работа! А без приписки в Гродно, где меня возьмут? Даже в дворники не примут!.. Метлы в руки не дадут!.. Золотарем, что ли? — засмеялся он, вспомнив, как по ночам по булыжным мостовым города стучат колеса повозок с бочками ассенизаторов.

— Да ты что! — замахала на Виктора обеими руками Машенька. — Окстись!.. Представляю, герой войны, звеня орденами и медалями, сидит на такой бочке и поет: «Чаму ж нам ня пець, чаму ж не гудець!..» — посмеялась, а затем сменила тему разговора: — Нам еще и учиться надо, что же ты аттестат зрелости получил, чтобы золотарем стать? Кстати, где он, аттестат твой?

— В Нагорном, дома…

— Съездим, заберем… Ты обязательно должен поступить куда-нибудь учиться… Нынче людей со средним образованием раз-два и обчелся, а с высшим и говорить нечего!.. И я по медицине тоже учиться должна, не век же мне медсестрой быть… Мы с тобой ровесники, я тоже в двадцать пятом родилась… Крикливая, как рассказывала мне мама, ужас! А в ЗАГС мы всегда успеем, лишь бы…

— Что — лишь бы? — насторожился Виктор.

— Ну, лишь бы не погасло то, что вспыхнуло теперь между нами…

— Я тебе дам — погасло! — Виктор подхватил Машеньку на руки, закружился с нею по комнате.

— Ой, голова кружится, упадем, — звонко смеялась счастливая девушка.

Несколько медовых дней пролетели незаметно. Виктор хозяйничал по дому, вечером спешил к понтонному мосту встречать Машеньку. А днем без нее каждый раз садился к столу, начинал писать письмо домой, но всегда с досадой отодвигал бумагу в сторону. Он не мог объяснить родителям, почему задерживается в далеком от них городе Гродно, не мог написать, что женат, ведь брака как такового еще не совершилось, в ЗАГС не ходили, и, главное, не мог он в коротком письме описать все свои приключения после того дня, когда Антон Званцов заставил его под угрозой вести летчика Алексея Привалова в немецкую комендатуру. А ведь и они, может быть, считают, что именно он застрелил летчика в отместку за двоюродного непутевого братца!? Не зря же Оська тогда в окопах говорил об этом! Нет, нет! Надо самому ехать домой и все расставить по своим местам.

Однажды Виктор долго простоял на берегу Немана, но Машеньку на понтонном мосту так и не встретил, хотя ночного дежурства в госпитале у нее на этот раз, кажется, не было. Сумерки начинали сгущаться, а он все стоял и стоял, с тоской поглядывая на мост. Думал пойти в госпиталь, но потом решил возвратиться домой: может быть, они разминулись, а с другой стороны, приход его в госпиталь можно было представить, как его ревность, чувство, которое он презирал. Любить, значит верить! А без веры, какая же это любовь! В комнате на столе его ожидала записка. Хозяева дома сказали, что принес ее незнакомый им военный. В записке Машенька сообщала, что она с бригадой скорой помощи срочно выезжает в Свислочский район, в Беловежскую пущу, где объявился крупный отряд Армии Крайовой, среди милиции, военных и мирных жителей имеется много раненых, которым требуется немедленная медицинская помощь, ибо местный персонал не справляется.

Ночь он провел беспокойно. Снились кошмары, сменявшиеся почти реальными картинами боев, мелькали знакомые лица. Ждал Машеньку утром, не пришла, прождал целый день, вечером пошел к понтонному мосту — не состоялось встречи опять. На следующий день Виктор не выдержал и отправился в госпиталь, где знакомые врачи и медсестры встретили его с удивлением, полагая, что он давно уже уехал из Гродно. Машенька хранила в тайне их семейные отношения, собираясь объявить об этом коллегам и знакомым в день свадьбы. Во дворе госпиталя царила суматоха, стояло несколько грузовых автомашин, на них, подумал Виктор, должно быть, привезли раненых.

— Где мне найти Фаину Герасимовну Косицину? — обратился Виктор к знакомому майору медицинской службы.

Тот посмотрел на него как-то странно и молча пожал плечами.

— Вы что — не знаете, кто такая Фаина Герасимовна?

— Что? Я не понимаю, что я должен знать? Похороны через час, — майор шмыгнул носом и пошел по своим делам.

Чьи похороны, кого будут хоронить? Тяжелое предчувствие встревожило Виктора. Потолкавшись во дворе, он вошел в просторное помещение госпиталя, в котором стояло несколько гробов. В них лежали незнакомые ему мужчины, а в двух он к ужасу своему увидел Фаину Герасимовну и Машеньку. От неожиданности он закачался, готовый упасть навзничь, но кто-то поддержал его сзади, и он сумел удержаться на ногах.

— Крепись, лейтенант, нам всем нелегко, — услышал он голос кого-то из медперсонала, узнавшего его.

— Но Машенька! — произнес Виктор с надрывом в голосе.

— Вы знали ее? Ну, конечно, знали… Жаль, хорошая была медсестра… Они уже возвращались домой, когда попали под обстрел бандитов… Видите, сколько погибло…

Невероятных усилий стоило Виктору дождаться конца похоронной процессии. В боях он часто терял друзей, подчиненных, начальников, сильно переживал, но понимал-идет война, смерть всегда рядом, к ней нельзя привыкнуть, но воспринимать, как тяжкую необходимость, можно. Однако теперь-то уже не было войны, а люди погибали. С кладбища Виктор сразу же отправился домой. Собрав свои вещи, вмещавшиеся все в тот же солдатский вещмешок, он сообщил хозяевам, что освобождает комнату.

— А пани? — удивились те.

— Машеньки больше нет, — угрюмо ответил он и кулаком вытер глаза.

— Как нет? Пан, объясни нам…

— Погибла… Бандиты напали… Ну, те, что по лесам прячутся…

— Ой, Матка Боска! — стала креститься хозяйка. — Чем же пани Мария провинилась перед ними…

— Им не важно, в кого стрелять, пани это Мария или обычный советский солдат, — Виктор перекинул вещмешок через плечо.

— Нех их холера, войны нет, а они все кровь пускают! — возмутился хозяин. — За что, за что пани Марию, она такая добрая, милая девушка, — обхватил он седую голову руками, — ай, ай, ай, Езус Христос, — и вдруг покрасневшими глазами посмотрел на Виктора. — А вы, пан офицер, можете оставаться у нас сколько хотите, много мы с вас не возьмем, — предложил он. — Вы нам таксама спадабалися, вы тоже человек добрый…

— Спасибо, спасибо, — покрутил головой Виктор. — Я на вокзал… Меня дома ждут!.. Извините, коли, что не так…

— Все так, все так, пан офицер, — развел руками хозяин, прощаясь. — Счастья вам, только какое оно счастье, кали пани Марии не стало… Ай, колки гэтыя лясныя браты!

На вокзале покидавшего Гродно остановил патруль, поскольку Виктор был все еще в военной форме, проверил документы.

— Вы давно должны были покинуть город, почему задержались? — поинтересовался капитан с красной повязкой на рукаве и надписью: «Патруль».

— Хотел здесь бросить якорь, товарищ капитан, но, видно, не судьба, — ответил Виктор.

— Подходящего дела не нашли или домой потянуло?

— Именно потянуло, — рассказывать о своем горе ему не хотелось, а то, что здесь ежедневно гибли люди, никого не удивишь.

— Ну, тогда доброго пути, лейтенант, — и капитан отдал ему документы. — Поторопитесь, поезд на Харьков отправится, — он взглянул на циферблат наручных часов, — через десять минут, ну, может, на пару минут позже…