Участвовать в освобождении Минска от немецко-фашистских захватчиков Виктору не пришлось. Впереди были Барановичи. Советские войска в результате успешной операции «Багратион» так быстро двигались на запад, что его батарея еле успевала перемещаться с позиции на позицию, чтобы вместе с пехотой полка вести спорадически вспыхивавшие схватки с разрозненными частями немецкой армии. И наконец к радости всей батареи Виктор оказался на небольшом клочке земли и громко для себя и для подчиненных повторял и повторял одни и те же слова:

— Государственная граница!.. Вот она — граница!..

Невидимая под его ногами черта была заветной мечтой каждого солдата, каждого офицера, генерала и маршала даже там, на Волге, за тысячи километров отсюда в самые критические моменты обороны Сталинграда. И вот она, мечта эта, сбылась. Солдаты отыскали старый пограничный столб с надписью «Граница СССР» и воздвигли его на прежнем месте.

Но до окончательной победы было еще далеко. И ни у кого из красноармейцев не было уверенности, что именно он доживет до этого благословенного дня, хотя боевые действия войска 65-й армии разворачивали уже на территории Восточной Пруссии.

— Вот она берлога фашистского зверя! — эти слова, ставшие в обиходе крылатыми, повторяли сотни и тысячи советских солдат, и многие воины на первых порах понимали их в буквальном смысле, видя в каждом немце — гражданском или военном — именно этого лютого зверя. Приходилось вести большую разъяснительную работу среди личного состава.

— Кроме чувства возмездия нам не нужно забывать и о здравом смысле: Гитлер — это еще не все немцы, — втолковывал Званцов в головы своих подчиненных правила поведения на захваченных землях.

— А они что делали с нашими людьми! — негодовал Чугунков, который проявлял особую враждебность к местному населению.

— Но мы же не можем уподобляться фашистам! — возражал Званцов.

Его батарее в составе полка предстояло брать небольшой немецкий город Эльбинг. Помогая пехотинцам взять город, батарея вела уличные бои, очищая кварталы, площади, улицы и переулки от живой силы и техники противника. Бой был тяжелым, кровопролитным, гитлеровцы упорно дрались за каждый дом, однако, в конце концов, их выбили и линия фронта передвинулась ближе к Одеру.

Командир полка полковник Выходцев, вернувшись из штаба армии, где ее командующий генерал Батов, скорее, не выступал перед собравшимися, а беседовал с ними, поздравляя с успешным выходом на территорию Германии, и одновременно объяснял перспективу дальнейших действий армии, в свою очередь ставил очередную задачу перед офицерами своего полка.

— Перед нами серьезное препятствие, — Выходцев подошел к карте, вывешенной на стене, огляделся вокруг и не найдя указки, указательным пальцем правой руки ткнул в извилистую голубую линию на зелено-желтой карте. — Одер!.. Во-первых, без боя к нему приблизиться не удастся, — обвел он взглядом офицеров, с которыми прошел тысячи километров фронтовых дорог, — а, во-вторых, противоположный берег реки сильно укреплен… Форсировать Одер придется под ожесточенным огнем… Хотя нам не впервые брать водную преграду, однако готовиться к этой переправе следует самым серьезным образом… Утешительным является лишь то, — полковник обернулся к карте, изучая ее глазами, — что это последняя крупная водная преграда… К северу — Балтийское море, к югу — Берлин… Штурмовать столицу рейха нам не доведется, но помогать надо… А там видно будет…

Естественно, кто в тайне, кто открыто лелеял мечту об участии в штурме Берлина, хотя и понимали, что это сопряжено с огромным риском. Но также все солдаты и офицеры советской армии были убеждены, что на каком бы участке фронта они не сражались, вносят свой вклад в общую победу, в общую славу России. В годы войны слово «Россия» звучало в устах воинов значительно чаще, чем, скажем, «СССР» или «Советский Союз». Это умышленно забытый факт истории, тщательно скрываемый русофобами всех мастей особенно от молодого, неискушенного в исторической науке поколения.

Артиллеристы лейтенанта Званцова, как и все красноармейцы, не сомневались в окончательной победе над фашизмом, но знали также и то, что не всем им доведется праздновать этот долгожданный триумф русского оружия. Предстоящие бои, форсирование Одера прервут пути к празднику многим и многим… С этими мыслями, в которых радостное чувство перемешивалось с горестным, Званцов подъехал к расположению своей батареи. После взятия Эльбинга артиллеристам выделили для краткого отдыха большой особняк, принадлежавший, судя по изысканной архитектуре и веку восемнадцатому или даже семнадцатому, какому-то знатному роду, берущему свои истоки еще от тевтонских рыцарей. Зачехленные пушки тоже отдыхали у дома, свежий ветерок со стороны Одера охлаждал их стволы, часовой отдал честь командиру, ловко сделав под козырек. Войдя в здание, Виктор вдруг услышал крики. Среди других голосов он сразу же узнал голос Чугункова и даже понял, что Влас Игнатьевич принял изрядную порцию спиртного. Приоткрыв дверь в комнату, в которой раздавались голоса солдат, лейтенант увидел весьма неприятную и тревожную для себя картину: среди комнаты перед дверью в соседнее помещение стоял Чугунков с гранатой в руке, занесенной над головой.

— Худобин, открывай дверь, иначе взорву! — кричал охрипшим голосом Чугунков. — Считаю до трех — раз…

Находящиеся в комнате артиллеристы в страхе жались по углам. В два прыжка Званцов подскочил к Чугункову и схватил его за руку, в которой была граната, к счастью, с еще не выдернутой чекой.

— Не лезь, лейтенант! — налитые кровью глаза Чугункова со злобой и ненавистью смотрели на командира.

На помощь Званцову подбежали солдаты, помогли ему отнять у Чугункова гранату и оттеснить его самого, поливавшего всех матерщиной, к стене.

— Связать ему руки? — спросил солдат, обращаясь к лейтенанту. — Вон как он размычался, словно племенной бык в охоту!..

— Не надо, — Виктор со смешанным чувством жалости и строгости посмотрел на свирепого Чугункова. — Он сам успокоится… Из-за чего сыр-бор? — кивнул он на дверь, хотя сам стал догадываться, почему разошелся вдрызг пьяный Чугунков.

— Из-за немки, — ответил тот же солдат, — молоденькой такой… Очень красивая девчонка, так он и не поделил ее с Худобиным… Из-за нее сцепились…

— Худобин! — громко позвал лейтенант, надеясь на то, что тот узнал его голос, хотя прибыл в качестве пополнения в батарею совсем недавно.

Дверь бесшумно отворилась и в проеме появился не на шутку перепуганный Худобин. На щеках и совершенно белых бровях его блестели капли пота.

— Я только хотел поговорить с нею… с немкой, а он взбесился: отдай ее мне! — стал оправдываться солдат. — Да еще гранатой начал угрожать. … Неизвестно, где и от чего погибнуть можно… Но я, товарищ лейтенант, до нее… до немки… даже пальцем не дотронулся… Пусть она сама подтвердит…

— Разберемся, — успокоился лейтенант. — А Чугункова запереть куда-нибудь, пусть там протрезвеет…

Он прошел в соседнюю комнату. Там на широком диване старинной работы, прижавшись друг к другу, сидели побледневшие от страха старуха, укутанная в голубой плед, и совсем юная девушка, показавшаяся Виктору еще подростком, тонкие черты лица были почти детскими, и смотрела она на него по-детски, с любопытством и надеждой. Оказалось, что все, кто мог, убежали из особняка вместе с отступавшими немецкими частями, оборонявшими Эльбинг, а старуха была очень больна, уйти не смогла и внучка, любившая бабушку и обманувшая родителей, осталась с нею.

— Ви хайтузен зу? — с трудом подыскивая немецкие слова и пытаясь узнать, как их зовут, Виктор обратился к девушке, ибо старуха, по всему было видно, еле держалась, чтобы усидеть на диване.

Девушка горячо и быстро стала что-то говорить, из чего Званцов улавливал лишь отдельные слова, что это гроссмутер, что звать ее Марта и она кранк — больна. При этом девушка почти детской ладошкой ласково гладила голову бабушке.

— Их Ирен, — ткнула она пальцем себе в грудь.

— Ферштеен, дизе ваша гроссмутер, — показал глазами Виктор на старуху, — а ду Ирен… Гроссмутер кранк… Успокой ее, уложи в постель, больше вас никто беспокоить не будет…

Девушка не все понимала, что говорил этот важный офицер, но по его доброжелательному тону догадывалась, что беда, нависшая было над ними, скорее всего над нею, миновала. Она кивала головкой и доверчиво улыбалась ему. После этого Званцов вышел, крепко закрыв за собой дверь. Солдаты молча ожидали его возвращения, а Чугунков, все еще сидя на корточках в углу комнаты, кулаками вытирал глаза: обида переполняла его. Лейтенант не стал наказывать ни Худобина, пришедшего в батарею на смену погибшего Макухина, ни Чугункова, который, по мнению лейтенанта, дважды был виноват: во-первых, в том, что был в стельку пьян, и, во-вторых, налицо была попытка насилия немецкой гражданки, что категорически запрещалось и строго наказывалось.

— Ты знаешь, что за насилие над немецкой женщиной — расстрел? — подошел Званцов к Чуганкову. — Ты что — не читал или тебе не говорили?

Но Чугунков только мычал нечто непонятное и из-подо лба поглядывал на командира, зло сверкая зрачками.

Для Званцова этот пьяный солдат значил больше, чем заряжающий, а в последнее время и умелый наводчик. Он означал для него начало начал орудийного расчета сержанта Осташенкова. Чугунков и он, лейтенант, да еще пушка оставались последними хранившими дорогую память о Павле Александровиче, Коржикове, Макухине, лейтенанте Герасимове, не погибшие и прошедшие долгий путь от Воронежа до Эльбинга. За это время личный состав батареи сменился уже несколько раз, десятки артиллеристов полегли на своей и чужой земле.

Вместо наказания, даже в какой-то мере нарушая войсковой устав и дисциплину, Званцов тут же собрал личный состав батареи.

— Нельзя так, — обвел он глазами собравшихся артиллеристов. — Понимаете?

— А им можно было, немцам-то? — услышал он голос Худобина. — Сколько они перепортили, искалечили наших девок?

Собравшиеся одобрительно загудели. Напряжение нарастало. Праведный гнев подчиненных был понятен и близок лейтенанту, у него у самого вскипало сердце, когда видел уже на немецкой земле, как местные бауэры издевались над угнанными в Германию советскими людьми.

— Да, вы правы, — вдруг поднял он голову. — Немцы убивали мирных жителей? Насиловали наших женщин…

— Еще как!.. Тысячами!.. Живыми жгли! — хором отвечали артиллеристы.

— Вешали?

— Что спрашивать!..

— Насиловали?

— Не сосчитать!..

— И вы хотите делать тоже самое? — Званцов помолчал минуту, ожидая ответа, но его не последовало, солдаты опустили глаза, пожимали плечами. — Тогда чем же вы будете отличаться от немцев? — в голосе Званцова прозвучали железные нотки. — Но если для вас это чуждо, а это так и должно быть, то ведите себя не как завоеватели, а как полагается освободителям. … Что сказал товарищ Сталин? Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается… Вот о чем надо всегда помнить и не марать ни рук своих, ни чести своей!.. Немецкий народ создал великую культуру: Бетховен, Моцарт, Бах, Шуман… Правда, музыку этих композиторов я, живя в деревне, не слышал, у нас в Нагорном даже радиоточки еще не было… Но говорят, это великая музыка! — огляделся вокруг и увидел на полу и под столом разбросанные убегавшими хозяевами особняка книги, один из солдат, уловив взгляд комбата, быстро нагнулся и поднял одну из книжек, подал лейтенанту. — Ага! Вот с немецкой литературой я немножко знаком, — листал он книжку и досадовал, что в школе ленился изучать немецкий язык, но по портрету, который имелся на титульном листе, определил, что это сборник стихотворений Гете. — Я, к своему стыду, не могу прочитать, но кое-что знаю на память, послушайте…

Званцов прочитал эти стихи наизусть, вдохновенно, с большим чувством… Солдаты расстроенные и удивленные, ибо всем им очень хотелось отдохнуть от трудных военных дорог, от смертей и ран, и вообще от войны, с восхищением смотрели на своего командира. И вдруг эту благостную тишину нарушил один из солдат, сидевший у стены и в тени лицо его было плохо видно.

— Я это стихотворение уже где-то слыхал…

Виктор несколько замешкался, даже покраснел, но быстро нашел, что ответить.

— Да, да, вполне возможно… Я помню эти строки из школьной программы… Это короткое стихотворение великого немецкого поэта Гете, а перевел их на русский язык великий русский поэт Михаил Юрьевич Лермонтов…. Видите, как в этом маленьком стихотворении переплелись две великие культуры… Но фашисты к этой культуре никакого отношения не имеют, это вы должны понять раз и навсегда!

— Так, а что ж они, — продолжал из своего угла плохо видимый солдат, — мы их что — по головке гладить должны?… Я слыхал, что фашисты даже «Войну и мир» Толстого жгли…

— Да, они бросали книги в костры, как в Средневековье… Вот этих мы и не будем гладить ни по головке, ни по спинке, а беспощадно бить, гнать в три шеи с их же, немецкой земли, чтобы они и свою, родную, землю не гадили,… Вот что я вам скажу!.. И тут другого мнения нет и быть не может! И мы это докажем своим ратным подвигом, когда начнем форсировать Одер, чтобы наконец-то забить осиновый кол в гроб гитлеризма… А вообще, — лейтенант глубоко вздохнул, сделал лицо серьезным, — есть специальный приказ насчет поведения бойцов Красной Армии на территории Германии… В нем ясно сказано: расстрел, в том числе и за изнасилование, — взглянул он через головы солдат на Чугункова, который, наконец, притих и теперь даже прятался за спины солдат. — Чугунков и Худобин находились на грани нарушения этого приказа… В дальнейшем малейшая попытка насилия будет строго караться… Это не мной придумано!.. Так что говорю наперед: не обессудьте…

Виктор стоял у распахнутого окна с отдернутой в сторону тюлевой занавеской. Ночь не была тихой, где-то натужно гудели автомашины, звякали о булыжную мостовую гусеницы танков, слышались голоса людей, родная русская речь, но, главное, этот чужой городок не сотрясали взрывы, не трещали пулеметные или автоматные очереди. С этой точки зрения ночь представлялась лейтенанту спокойной. Даже если бы где-нибудь ухали пушки, он все равно бы смог заснуть — привычка. Но сегодня Званцов долго не ложился в постель, его тревожило поведение подчиненных и, прежде всего, Чугункова. Впервые видел он его таким пьяным, неуправляемым.

Комната, в которой размещалась спальня, отведенная офицеру, была маленькой, но уютной. Виктор еще раз взглянул в окно, окинул ночной небосвод. Молодой раскосый месяц украдкой выглядывал из-за небольшого темного облачка, усыпая серебром его неровные края. Точь-в-точь такую картину он не раз видел в небе, находясь в Нагорном. Далеко родные места от мест чужих, но небо-то оно одно на всех и месяц для всех один. Так чего же враждовать? С этими мыслями философа он и лег в постель, широко зевнул и закрыл глаза.

Званцов начал уже засыпать, с ресниц уже осыпались то ли осколки, то ли фрагменты пестрых снов, как вдруг чуткий слух его уловил чьи-то мягкие, кошачьи шаги. Словно привидение, в белой ночной рубашке Ирен быстро и бесшумно приблизилась к кровати. И не успел Виктор вытащить из-под одеяла руку, как девушка оказалась уже рядом с ним. Она протянула руки, обхватила ими его шею, потянула к себе. От неожиданности лейтенант попятился назад и уперся спиной в ковер на стене, дальше двигаться было некуда. Придерживая девушку рукой за худенькое плечо, он попытался хоть что-то сказать ей, но вдруг ни с того, ни с сего выпалил слово глупее глупого:

— Кранк! — этим словом немки часто отбивались от настойчивых притязаний солдат, ибо венерические болезни, действительно, были широко распространены среди местного населения.

— Найн, найн, найн, — залепетала Ирен, прижимаясь к нему.

«Ну, почему она пришла ко мне, — мучительно думал Виктор. — Это же совсем, совсем не кстати…» Ведь он только что остерегал своих подчиненных от связей с немцами, особенно с женщинами, и вдруг… Что солдаты могут теперь подумать о нем? Лицемерил! О моральной стороне он не беспокоился, дома его уже никто не ждал, Екатерина, которую он по прежнему беззаветно любил, вышла замуж за другого, стала женой, да не кого-нибудь, а Оськи Огрызкова!..

— Нельзя… Ес ист ферботен… нельзя, — шептал он, горячо и часто целуя Ирен в щеки, в чуть влажный от напряжения лоб, в губы, чувствуя ее трепетное дыхание, маленькую упругую грудь. Становилось невыносимо тяжело преодолевать страсть, но он нашел в себе силу и волю, отбросил в сторону одеяло и, перелезая через девушку, решительно встал с постели.

— Ес ист ферботен! — почти сурово сказал он и повторил по-русски: — Нельзя!.. Ду… менес… медлих, — подыскивал он слова в своем бедном лексиконе чужого языка, — Абер… нельзя… Ес ист ферботен!..

Ирен всхлипнула, подхватилась с постели и, втянув голову в плечи, как нашкодивший подросток, выбежала из комнаты, оставив аромат незнакомых Званцову духов.

Лейтенант понравился девушке сразу — молодой, статный, красивый офицер! И Ирен решила именно ему отдать свою девичью честь, а не какому-нибудь грубому, пожилому солдату. Сегодня он избавил ее от насильников, а что будет завтра, когда он покинет Эльбинг? От ужаса у нее замирало сердечко. Добравшись до своей постели, она юркнула под легкое одеяло и горько, но тихо, чтобы не услышала больная бабушка, расплакалась.

Званцов, тоже невероятно расстроенный, взволнованный, то ложился на кровать, то вставал, смотрел в окно, глубоко вдыхал в себя свежий ночной воздух, перемешанный с запахом цветов и выхлопами из автомашин и бронетехники, то ходил из угла в угол по комнате.

— Только бы никто не видел, как она выходила из моей спальни, — с тревогой шептал он сам себе и искренне жалел, что не воспользовался таким щедрым подарком судьбы. Ведь неизвестно, что может произойти завтра, послезавтра, когда батарея будет форсировать Одер. Может и жизни той осталось на один свист шальной пули!..

Утром Званцов на листке, вырванном из блокнота, нацарапал по-немецки: «Их либен зи, абер кранк. Виктор» и украдкой сунул бумажку под дверь комнаты, где находилась Ирен, понимая, что это мало утешит девушку, однако, во-первых, пусть она знает, что она ему по душе и, во-вторых, что он… Виктор даже покраснел от стыда… Не валух какой-нибудь, а нормальный мужчина и, в-третьих, проклятая война, она во всем виновата.

Батарея быстро снялась с места и спустя несколько минут уже находилась на окраине Эльбинга. Впереди была переправа через Одер.

На участке 65-й армии река разделялась на два рукава — Ост-Одер и Вест-Одер, ширина каждого составляла от ста до двухсот пятидесяти метров. Званцов в бинокль видел, что между рукавами туманилась огромная, трех-, а в других местах и четырехкилометровая пойма с многочисленными разной ширины протоками, старицами. Местами на пойме блестела водная гладь. Но большая часть ее была заболоченной. Кроме того, хорошо было известно, и сама река, и ее протоки были слишком мелкими, чтобы использовать паромы или лодки. И он повторил сказанное им когда-то в Белоруссии:

— Придется пушки тянуть без помощи лошадиных сил, — Званцов с минуту ожидал, как на его слова отреагируют командиры орудийных расчетов, но те выслушали его рассуждения молча, сосредоточенно: им уже не привыкать к таким переправам. — Главная задача наша, — продолжал затем лейтенант, — вместе с пехотой зацепиться за противоположный берег и держаться за него зубами…

16 апреля 1945 года южнее началось то, чего давно и с нетерпением ожидали: 1-й Белорусский фронт мощной канонадой из тысяч орудий возвестил о Берлинской операции. А два дня спустя артиллеристы лейтенанта Званцова, до нитки промокшие в холодной апрельской воде Одера, на захваченном пятачке противоположного пологого берега реки помогали пехоте отбивать контратаки немецких подразделений — от рот и до полков, усиленных танками и бронетранспортерами.

— Сколько же их ползет, товарищ лейтенант! — глядел в прицел пушки Чугунков.

— Я насчитал пятнадцать, — подбежав к расчету и не отрывая глаз от поля боя, ответил Званцов. — Три горят, остальные, кажется, задумались, остановились, но плюются гады!..

— Как… верблюды в пустыне Сахара…

— Почему в Сахаре?

— Да приезжал как-то к нам в деревню очкастый пустобрех по распространению. … Говорил, что в этой Сахаре всегда стоит жара и водятся там одни верблюды… На них там ездят и все такое… А люди там — сплошная беднота, потому они и прозываются, как это… бедуинами… Во!

— Ладно, не расслабляйся, Влас Емельянович, держи этих железных бедуинов на прицеле…

— А то, как же!.. У меня уже тик в глазу, дергается, должно быть, устал или это от нерва, — не поднимая головы не то жаловался, не то констатировал Чугунков. — Но все равно не промажу, товарищ лейтенант… Я не из таких!..

В минуты коротких передышек, когда можно было даже подымить папиросой или свернутой из газеты цигаркой, сидя на ящике из-под снарядов, Чугунков вспоминал случай в Эльбинге. С одной стороны, он сильно обижался на лейтенанта, что не позволил ему прорваться к молоденькой немке, такой красивой, такой юной… Вряд ли ему подвернется теперь такой случай в жизни, но, с другой стороны, он был благодарен командиру за то, что тот предупредил возможное преступление и спустил на тормоза пьяный скандал, иначе бы по новому приказу самое малое отправили бы его в штрафной батальон. А там — одна атака и стопроцентный каюк! Доходили до Чугункова слухи, что в нескольких подразделениях их же, 65-й армии солдат, совершивших насилие над немецкими женщинами, сурово наказали: кто говорил, что их превратили в штрафников, а кто утверждал, что вообще расстреляли. Даже генерал Павел Иванович Батов не смог никого защитить!..

Несколько суток батарея Званцова, не зная ни дня отдыха, в рядах наступавших или оборонявшихся пехотинцев, удерживали плацдарм за Одером. Саперы по горло в ледяной воде, не обращая внимания на снаряды и мины, густо падавшие вокруг, наводили переправу для танков, самоходных орудий, другой тяжелой техники. С захваченного плацдарма танковые корпуса быстро развили наступление и с боем ворвались в Штеттин, крупнейший город Германии.

3 мая Званцов впервые увидел английских солдат, союзников по Второй мировой войне.

— Ты что такой хмурый, Влас Емельянович? — обратился лейтенант к Чугункову. — Почему не приветствуешь англичан?

— А что их приветствовать, — сухо процедил сквозь зубы Чугунков, — пришли к шапочному разбору… И мы пахали!.. А где они были, когда мы под Воронежом мерзли?

— Но все равно, они же наши союзники!.. Не будь так строг!

— Да чихал я на них…

21-й английской группой командовал британский фельдмаршал Монтгомери.

— Фельдмаршал, а вида у него никакого, — судачили между собой артиллеристы батареи. — Никакой стати!

— Не забывайте, что его войска под Эль-Аламайном в Египте на голову разгромили крупную немецкую часть… За это король Англии дал ему титул Алеманнского!

— Да пусть хоть два титула, а с нашим Павлом Ивановичем ему не сравняться…

— С Батовым-то? Конечно! — стояли на своем артиллеристы.

— А с Рокоссовским?

— А с Жуковым?

Солдаты готовы были спорить до хрипоты, перечисляя достоинства и подвиги своих полководцев и просто генералов.

— Когда мы стояли в Польше, то английский толстяк Черчилль на промилуй Бог просил Иосифа Виссарионовича выручить их войска, — говорил Худобин, оказывается, он был грамотным и начитанным человеком, солдаты, тесно окружив его, внимательно слушали. — Не начни мы тогда наступать, — продолжал он, — нахлебались бы союзнички солененькой водицы в Атлантическом океане… Нет, наш мужик крепче, его и побить можно, но он опомнится и обязательно даст сдачи… Сколько раз такое бывало! История на даст соврать…

Война заканчивалась. Батарея лейтенанта Званцова готовилась чистить пушки, чехлить стволы.

— Виктор Афанасьевич, — вдруг обратился Чугунков к лейтенанту не по-военному, а как к давнему и доброму другу. — Какой я сон сегодня видел! — Виктор раскрыл было рот, чтобы спросить какой, но Чугунков, не обратив на это никакого внимания, продолжал: — Будто я дом новый строил, бревно к бревну ладил, у нас, в Красном Логе, строительный лес очень хороший, сосна в сосну!.. А дом строить во сне, Виктор Афанасьевич, к плохому… Ей-богу!.. Даже к смерти!.. Вот уже с англичанами повстречались, войне конец, обидно будет, если что…

— Рядовой Чугунков, — совершенно серьезно, если не сказать, сурово заметил Званцов, — я вам категорически запрещаю об этом даже думать, — а потом смягчился и дружески положил ему руку на плечо: — Типун тебе на язык, Чугунков! Раньше шанс быть убитым составлял 99,9 процента, а теперь этот процент понимай наоборот — жить будешь! Понял?

— Как не понять, товарищ лейтенант, но одна десятая процента все-таки осталась, — заметил Чугунков. — Одна десятая — это одна вот такая, — показал он на пальцах размер пули, — горячая, неизвестно откуда прилетевшая…

— Тебе хоть кол на голове теши! — не на шутку рассердился лейтенант. — Выбрось из головы эти мрачные мысли, рядовой Чугунков, и, вообще, не верь ты снам… Что за мистика!

— А сегодня мы уложили одного немца, — вдруг ни с того ни с сего вспомнил Чугунков. — Это когда вы были в штабе полка…

— Не понял? — встревожился лейтенант. — Опять самоуправство?

— Он женщину убил, этот немец… Может, жену, а может, так просто, любовницу какую-нибудь… Или ограбил ее? Скорее, ограбил, мы у него много драгоценностей нашли… Драгоценности сдали, а документы у меня… вот, — Чугунков подал кошелек с документами лейтенанту.

Виктор развернул удостоверение личности.

— Какой-то Иохим Гюнтер, по гражданской профессии владелец магазина, ну, торговец… А она, — он долго всматривался в окровавленный листок бумаги, — она… фамилии не разобрать… Она Эльза…

Покинув Нагорное, Эльза, где с офицерами, где с солдатами добралась до Германии. Фон Ризендорфа она навсегда потеряла из виду, а вот эсесовца Эккерта случайно встретила в Эльбинге среди беженцев. Он был в гражданской одежде, в широкополой шляпе, под которой прятал испуганное лицо. И когда Эльза схватила его за руку выше локтя, у Эккерта душа ушла в пятки, хотя в городе были еще свои.

— Эрлих! — радостно воскликнула Эльза.

Он вздрогнул, затем оттолкнул ее от себя. Заговорил по-немецки.

— Отстаньте, фрау, я вас не знаю…

— Да ты что, Эрлих!

— Я Иохим Гюнтер, фрау…

— Ну, это ты патрулям расскажи, а не мне! Ой, и хитрый же ты!

В городе, на подступах к которому уже гремели пушки, еще действовал строгий режим: военный патруль проверял документы у всех мужчин средних лет и, если находил дезертира, расстреливал на месте. Таков был приказ коменданта Эльбинга.

— Повторяю, — пытался отделаться от Эльзы Эккерт, — я Иохим Гюнтер, — глаза его пугливо бегали из стороны в сторону.

— Ты такой же Гюнтер, как я Ева Браун! — усмехнулась Эльза. — И, вообще, давай говорить по-русски, ты это прекрасно умеешь… Пришло время русского языка!.. Где же твоя храбрость, Эрлих? Или ты был молодец среди овец? Где твой лоск эсесовца? Как расстреливать деда Фильку и вешать невиновного Захара, так ты был герой, а теперь в штаны наложил, да?

— А ты, кто ты? — вдруг заговорил он по-русски, видя, что скрываться от нее бесполезно.

— Я? — засмеялась Эльза. — Я потаскуха, подстилка фон Риззендорфа, помнишь такого, где он теперь?… Может тоже в беженцы подался? Вот умора — увидеть бы!.. Не волнуйся, Эрлих, меня тоже могут расстрелять, — и тихо запела: — И никто не узнает, где могилка моя… Но вряд ли станут на меня пулю тратить, скорее пнут под зад ногой и плюнут вослед, а тебя… О, не дай-то бог поймают!.. Эккерт, не хотела бы я оказаться в твоей поганой шкуре…

— Ну, что ты хочешь, Эльза?

— Спасибо, что вспомнил мое имя… А хочу я, чтобы ты выдавал меня за фрау Гюнтер, за свою любимую жену, я очень ласковая женушка, в постели!.. Теперь вместе пробиваемся на запад к англичанам, а еще лучше к американцам… Вдвоем нам будет легче, доверия больше!.. Да я и без копейки, то есть без вашей марки, хотя и марка ваша теперь ничего не стоит, мне бы доллар или фунт стерлингов… Словом, сначала накорми и напои меня, Эрлих, а когда проберемся к англичанам, я помашу тебе ручкой — и ты свободен, беги на все четыре! Я уверена, что и английские офицеры соскучились без баб… А про тебя я тут же забуду, ты того стоишь, никому не скажу, кто ты такой… Клянусь!

Несколько дней Эккерт терпел возле себя эту несносную женщину. Но терпение его лопнуло, когда они оказались на территории, занятой советскими войсками. Одно слово Эльзы и его ждет неминуемая расплата. И даже если они попадут к англичанам, рассуждал он, она может и там проболтаться о его принадлежности к клану эсесовцев. И неизвестно, как на это отреагируют союзники Красной Армии. И он решил избавиться от Эльзы. Но его выстрел в женщину оказался роковым и для него самого: свидетелями драмы оказались Чугунков и несколько бойцов.

— Ты смотри, гад, в женщину выстрелил, — воскликнул Чугунков, — она упала — убил, стало быть!

— Стой! Руки вверх! — крикнул один из солдат.

Но Эккерт, услышав русские слова, попытался бежать. Во след ему прогремел выстрел, и он, хватая ртом воздух, закачался, замертво падая.

В тот же день артиллеристов подняли по тревоге. Крупная группа немецких солдат, имея танки и бронетранспортеры, отрезанных от своих войск, прорывались теперь к англичанам, чтобы сдаться именно им, а не русским. Для задержания и ликвидации группы противника был выделен стрелковый батальон и две батареи 45-миллиметровых пушек, в том числе и батарея лейтенанта Званцова.

— Имейте в виду, — сообщили в штабе полка, — по данным разведки, в группе в основном эсесовцы, у них выхода нет, сдаваться нам не будут, зная чье рыльце в пушку, но и в объятия англичан их пустить ни в коем случае нельзя… Эсесовцы об этом только и мечтают!

Немцы вели огонь из небольшой березовой рощицы. Батарея Званцова развернулась на указанных позициях. Батальон замер в ожидании приказа об атаке. Однако атаковать первыми начали немцы. Из рощицы вышли танки, а вслед за ними показались и цепи солдат. Молодые глаза Виктора увидели издали, что идущие в цепи одеты в черную униформу войск СС.

— Питомцы Гиммлера! — на щеках Виктора заходили желваки и прозвучал его приказ: — Огонь!

Сорокопятки отозвались на эту команду дружным залпом, извергая снопы пламени из стволов. Чугунков целился в первый танк, который на быстром ходу приближался к расположению батальона. Выстрелить Чугунков не успел. Сначала послышался душераздирающий вой летящего снаряда, выпущенного из танка, затем взрыв поднял стену земли, красные языки пламени жадно лизнули пушку, Чугунков вскинул руки и упал на спину. Званцов находился недалеко, комья вырванной взрывом земли густо посыпались на него. А когда он поднял голову, то увидел искореженное орудие и лежащий в беспорядке вокруг расчет. Лейтенант подбежал к месту взрыва и услышал стон Чугункова, он был жив, хотя из его ноги ключом била кровь. Но опаснее всего было то, что загорелся ящик со снарядами. В любое мгновение они могли взорваться и тогда… Званцов подхватил на руки тяжелого Чугункова и попытался отнести его подальше от опасного места.

— Я же говорил… товарищ лейтенант, — бормотал Чугунков. — Я же говорил… сон… в руку…

— Потерпи, потерпи, Влас Емельянович, я сейчас перевяжу твою рану, — Званцов стал осторожно опускать Чугункова на землю, но не успел: ящик со снарядами все же взорвался. Осколок ударил в правую половину груди лейтенанта, и он, мгновенно теряя сознание, но не выпуская из рук Чугункова, упал на землю…