Долог и труден был путь батареи лейтенанта Званцова на запад. Не однажды участвовала она в боях, не раз сменяла личный состав. Расчет 45-миллиметрового орудия был наиболее уязвим для пуль и снарядов противника. Всегда рядом с наступающей пехотой, всегда на передовом рубеже.

— Я удивляюсь, как мы еще живы, — говорил Званцов Макухину и Чугункову. — Расчеты сорокопяток одного-двух боев не выдерживают, а мы как заговоренные, и пушка эта заколдованная… От других вон гнутые стволы остаются, а эта хоть бы что… Ну, держитесь, ребята, я хочу вместе с вами до Берлина дойти…

— Это было бы — да! — Макухин тряпкой вытирал стекло кабины грузовика. — Хотел бы я взглянуть на этот… Берлин!..

— А на Гитлера? — съехидничал Чугунков.

— Под перекладиной? Хотел бы…

Передовые части 69-й армии генерала Батова, куда, по известным только Генеральному штабу причинам, входила теперь батарея Званцова, вступили на смоленскую землю. Идущие строем по пыльным дорогам солдаты или те, кому посчастливилось сидеть в кузовах грузовых автомобилей, видели одинокого лейтенанта, стоящего на коленях у стайки молодых березок и, сняв каску, низко опустившего голову. И никто этому не удивлялся.

— Дошел до родных мест…

— Молодец лейтенант, живым вернулся на землю, на которой родился…

— Я тоже поклонился бы родному краю!

— Эх, когда это случится!

— Я не на колени, я упал бы всей грудью и обнял бы родную землицу руками…

Виктор выполнял волю дорогого ему человека — Павла Александровича Осташенкова.

— Я сделал, как ты просил, — прошептал Виктор, поднимаясь с колен, и добавил любимые слова сержанта: — Чтоб ты знал…

Передовые части Красной Армии уперлись в верховье Днепра и остановились. Река здесь множилась на старицы, затоны, широкие плесы и гиблые болотистые места. Там-сям виднелись островки, поросшие густым кустарником. Сам генерал Павел Иванович Батов чуть ли не на животе ползал, изучая местность. Немецкая артиллерия вела прицельный обстрел берега и даже болот, заметив хотя бы малейшее движение. Виктор в бинокль долго вглядывался в неприютную и опасную хлябь.

— Да, тут нам двигаться почти невозможно, — сказал он подкравшемуся к нему, для маскировки украшенному листьями и короткими веточками, Макухину, который являлся особенно заинтересованной стороной, ибо никому другому, а именно ему предстояло на своей трехтонке перевозить пушку. — Тут твоя машина, Кирилл Сафронович, не пройдет… Даже для легких пушек придется толстый настил класть, этак ряда в три… Будем перетаскивать орудия не с помощью лошадиных, а своих собственных сил, где в два, а где и в семь потов, — и задумчиво добавил, — только бы не смешать этот пот с кровью…

— Так не бывает, — покачал головой Макухин.

— К сожалению, — в тон ему грустно вздохнул лейтенант.

Чутьем офицера он понимал, что именно здесь с боем, по заросшему кустарником, пропахшему багном гнилому месту начнет свое наступление 69-я армия. Были, конечно, и лучшие места для переправы: и река помельче, и берега покрепче, но на таких-то местах немцы сосредоточили большие силы. За форсирование здесь Днепра пришлось бы заплатить огромную цену, которая определялась не в рублях, а в человеческих судьбах.

— А как же я с машиной, Виктор? — когда они были наедине, Макухин по-прежнему называл командира просто по имени, а в присутствии солдат строго соблюдал субординацию, обращался на «вы» и говорил: «Товарищ лейтенант!»

— А с машиной, — Званцов немного подумал, как бы взвешивая все «за» и «против», и покачал головой. — А с машиной ты переедешь после… Гать посолиднее укрепят, да и мы, оказавшись там, — кивнул он на противоположный берег, — не позволим фрицам мутить и без того мутное болото… А пушки мы и по хлипкому настилу перетащим, коли придется на плечах перенесем…

Июньский день 1944 года, безоблачный и знойный, тем, кто начинал войну от границы, напоминал 22 июня 1941 года. Однако содержание нового дня было совсем иное.

— Ну, что, ребята, потревожим царство водяного! — старался пошутить Званцов, находясь среди пехотинцев взвода, которым было вовсе не до шуток: почти каждый думал о том, что эта хлябь может стать его могилой. — Вы что так зажурились, мне пушку тащить по болоту и то я, как видите, не падаю духом… Сколько дорог мы уже прошли вместе, пойдем и дальше.

Двухчасовая артиллерийская подготовка возвестила утро 24 июня. На каждом километре фронта по двести и более орудий обрушивали на немецкие позиции сотни тонн металла и ураган огня. Саперы двинули вперед плоты и лодки, под шквальным огнем противника сооружали гати. По ним и на подручных средствах в наступление пошла пехота, вслед за которой двинулись танки и другая боевая техника. Появились заготовленные заранее волокуши для пулеметов, минометов и легкой артиллерии. Вместе с пехотой по бревенчатому настилу бойцы лейтенанта Званцова своими силами катили сорокопятки.

— Где тот водяной? — преодолевая тяжесть и страх, начали уже шутить бойцы.

— Под корягой!

— Может и он впервые попал в такой переплет, бедолага!

Выкатив на сухое место первую пушку, артиллеристы, прикрывая чумазую пехоту, сходу открывали огонь по немецким траншеям, которых Виктор впоследствии насчитал до пяти. Перед каждой траншеей стояли проволочные заграждения в один, два, а то и в три ряда, а между ними узкие пространства, утыканные замаскированными противопехотными и противотанковыми минами, что сильно затрудняло продвижение пехотинцев и техники.

Неистово ревя моторами, на помощь тем, кто уже перебрался на противоположный берег реки и теперь вел бой, разрывая плотную оборону врага, танк за танком, снабженные фашинами, бревнами и специальными треугольниками для перехода через противотанковые рвы, лезли в топь и с невероятными усилиями преодолевали ее, далеко отбрасывая гусеницами комья грязи и фонтаны воды, зажигая на концах стволов огненные факелы выстрелов. Не всем было суждено перейти этот короткий, но неимоверно трудный и опасный путь. Топь стала братской могилой для многих и многих красноармейцев.

С великим трудом и большими жертвами немцы были оттеснены от реки. И только тогда по более прочным настилам через болото двинулся автотранспорт со снарядами, другими военными грузами. Следуя за батареей, Макухин первым повел свою трехтонку. Настил был зыбким и узким и требовалось большое мастерство вождения автомобиля в этих условиях. Но это не тревожило Макухина, он крепко держал руль в руках, продвигаясь вперед сквозь частые столбы воды, дыма и грязи, встававшие и далеко, и рядом, спереди и сзади, справа и слева от настила. Из дальнобойных орудий немцы продолжали обстреливать переправу. Постоянно вились над ней самолеты с крестами на крыльях. Оставалось метров пятнадцать до берега: там суша, там батарея лейтенанта Званцова…

Макухин с ювелирной точностью вел свою автомашину до той минуты, когда впереди, совсем близко от тупого носа трехтонки поднялся черный фонтан взрыва снаряда, разорванные на куски бревна метнуло вверх, разнесло в стороны, осколки ударили по стеклу автомобиля. Макухин почувствовал жгучую боль в правом плече, руки бессильно упали с руля. Машина двигателем клюнула в брешь разорванного настила и стала быстро погружаться в мутное месиво. Теряя сознание, Макухин на мгновение почувствовал свое безысходное положение. «Виктор, Виктор, я не успеваю», — звучало у него где-то в подсознании. А потом и вовсе наступила мутная, вязкая тишина, трехтонка почти вертикально стала быстро погружаться в болото. О спасении водителя в такой ситуации не могло быть и речи, тем более, что и следом идущие автомашины стали крениться налево, направо или, как трехтонка Макухина, двигателем вниз…

О гибели своего водителя Виктор узнал, когда танки 1-го гвардейского танкового корпуса генерала Панова прошли мимо батареи, не встречая уже ожесточенного огня немецкой обороны, двинулись к населенному пункту Брожа, обходя с юга и запада бобруйский узел сопротивления.

— Я же говорил, что видел о Кирилле плохой сон, — на небритом лице Чугункова отпечаталась искренняя печаль, — а мне не верили, — ныл он, прислонившись спиной к колесу пушки.

— А если бы и поверили, то что — уберегли бы мы Кирилла Сафроновича? — взглянул на Чугункова Виктор и ему стало не по себе: от первоначального орудийного расчета они остались вдвоем. — Влас, да ты не убивайся так, война, сам понимаешь, — ему стало жалко Чугункова, — война без нашего желания определяет каждому свой срок… У меня у самого сердце разрывается! Ну, выше голову! — и голос Виктора дрогнул, Чугунков был намного старше его и почти в отцы годился. Со своей стороны, и Чугунков внутренне относился к лейтенанту, как к родному сыну, хотя и понимал — он командир, причем готов был биться об заклад: командир толковый, главное, не изувер. В иных подразделениях офицеры и зуботычинами угощают подчиненных, а потом, идя в атаку, оглядываются, как бы не влепили в спину своего же свинца.

Батарея Званцова меняла позицию, перетаскивая орудия через вражеские траншеи. Зная немецкую педантичность, Виктор не удивлялся тому, как фашисты готовились к обороне, сколько оборудовали одиночных и парных стрелковых ячеек, пулеметных площадок, вынесенных вперед метров на 5–6. То там, то там были построены долговременные огневые точки, главным образом из бревен, из подручного материала, которым богата земля Белоруссии. Видел Виктор и огневые точки с зарытыми в землю башнями танков, имевших круговой обзор, и потому хорошо приспособленные к обороне. Все колесные пушки немцы превратили в узлы сопротивления. «Вот если бы в сорок первом наши здесь также подготовились к обороне, — раздумывал Званцов, анализируя причины неудач Красной Армии в первые годы войны, — уже тогда фашистам дали бы осечку, не то что до Волги, до Днепра не дошли бы они… К сожалению, мы становимся умными задним число… Будем воевать на чужой территории — баста! В результате сколько жизней потеряно по вине этих горе-стратегов, — и первым он вспомнил имя Ворошилова, которого еще в школе почитал, как святыню, вслед за другими, за всем населением страны, называя его первым маршалом Красной Армии… А что думал Сталин, определяя возможные направления главного удара гитлеровской Германии?» — Виктор быстро окинул взглядом солдат, устанавливавших на новых точках орудия, пехотинцев, устало бредущих по мелколесью, и прикусил губу: о трагических ошибках столь высоких людей страны даже думать было небезопасно, хотя цена каждой такой ошибки — тысячи и миллионы погибших, взятых в плен, угнанных в рабство советских людей. «Военный Трибунал не призовет к ответу этих людей, а Трибунал Истории скажет свое веское слово», — твердо про себя решил Виктор.

Мрачные мысли лейтенанта прервал мощный гул, льющийся с почти безоблачного жаркого неба. Краснозвездная авиация заполонила небосвод. Это командующий 16-й армией генерал Руденко поднял в воздух более 500 самолетов, в том числе 400 бомбардировщиков. Званцов с удивлением и восхищением наблюдал за полетом такого количества боевых самолетов. И ему вспомнился одноклассник Степка Харыбин, неугомонный мечтатель, грезивший авиацией и первым улетевший из Нагорного на кукурузнике с эвакуированным аэродромом. «Где он теперь и бороздит ли небо?» — подумал лейтенант, на память которому пришло детство, отрочество и молодые годы перед войной.

Никогда не забывал друзей-одноклассников и Степан, даже когда был в воздухе на своем Ил-4. Знал бы лейтенант Харыбин, пролетая в грозном строю тяжелых бомбардировщиков над белорусскими полями и лесами, что за ним наблюдает с земли лейтенант Званцов, о котором у Степана сложилось противоречивое мнение: с одной стороны, Виктор прекрасный товарищ, авторитетный среди сверстников, а, с другой, — запятнавший свое имя, как теперь писали ему из дому, связями с полицаем Антоном Званцовым. «Возможно, что так оно и есть, — размышлял Степан, — хотя родство это — вода на киселе, но все же Антон Виктору доводится двоюродным братом… И все равно, как мог Виктор повести в комендатуру Алексея Привалова!.. А потом, как пишут уже во втором письме из Нагорного, он погнался за Приваловым, чтобы отомстить за предателя Антона!..» Теперь все становилось ясным: Привалов спасся, когда его подбили в районе Красноконска, пришел в Нагорное, пришел к друзьям, где его знали, уважали и даже любили! И где выдал его Оська Огрызков, сын старосты. Что с такого негодяя взять! Учились вместе, но чужая душа — потемки, понимали, что советскую власть он недолюбливал, но не до такой же степени, чтобы стать предателем. Из-за него погибли и Алексей Привалов, и ни в чем неповинный, бывший зек Захар Денисович Тишков. И во всем этом есть, конечно, вина и Виктора Званцова. Вот Митька и Тихон — наверняка герои!»

Эскадрилья бомбардировщиков, в строю которой шел и его Ил-4, обрушила на колонны противника сотни тонн бомб. Место сосредоточения немцев под Бобруйском превратилось в ад. Клубы дыма от горевших автомашин, танков, цистерн с горючим высоко поднимались над лесом. Густые облака пыли и дыма окутали скопление людей и техники врага, не поддающаяся описанию паника охватила солдат и офицеров. Огромный район, подвергшийся бомбардировке, превратился в нескончаемое кладбище для гитлеровцев. Из донесения Степан узнал, что за полтора часа их бомбежки были уничтожены тысячи солдат, 150 танков и штурмовых орудий, 6 тысяч автомашин и тягачей до трех тысяч повозок и 1500 лошадей. Солдаты, поклонявшиеся Гитлеру, знали, на что шли, погибли — туда им и дорога. И он, как однажды Тихон, вспомнил Пушкина:

Люди чаще всего сознают, что делают, на что идут. А вот погибших, беззащитных лошадей Стапану, как деревенскому парню от сохи, было искренне жаль. Он жалел их даже тогда, когда они, взмыленные, храпящие, с накипью белой пены на губах, под назойливым жужжанием несметных полчищ оводов, тянули плуг или соху на колхозном поле. А фронтовые дороги для них были тяжелее во стократ.