Сержант Савощенкова Прасковья начальству не надоедала, действовала по солдатскому принципу: на службу не напрашивайся, но и от службы не увиливай. Не требовала, как это делали другие, немедленно отправить на фронт, дескать, она все уже знает, умеет и сможет подорвать не только немецкий железнодорожный состав с живой силой и техникой, но и самого Адольфа Гитлера вместе со штабом в Берлине. И командир разведывательно-диверсионной группы капитан Артюхов ценил в ней эти терпение и скромность. Прасковья во всем была внимательна, сосредоточенна. Хорошо разбиралась в работе радиостанции, а уж как она отбивала морзянку, мог позавидовать любой опытный радист.

По призыву в армию ей пришлось расстаться со столько лет лелеянной длинной косой, сменить платье на гимнастерку и узкую юбку цвета хаки, которая подчеркивала ее стройную фигуру: тонкую, гибкую талию и средней полноты бедра. В Нагорном, особенно с начала войны, она как-то не замечала в себе этой чисто женской красоты и привлекательности. Интересно, видел ли в ней все это Тихон? Да и понимал ли он вообще что-нибудь в женской прелести? Шалопай!.. Быть бы ей теперь любимой женой, рожать детей, создавать семейное счастье, да вмешалась и в ее судьбу война…

Неизвестно, как отнесся бы теперь к ней Тихон, но коллега по группе лейтенант Чернов был явно неравнодушен и терял голову от одного ее взгляда. Нравилась она ему, бывалому разведчику и умелому подрывнику, не только, как специалист по рации, но прежде всего, как девушка. Они часто вдвоем прохаживались по большой территории, на которой располагалась их группа, болтали о том, о сем, шутили, но близких отношений между собой не касались, вроде это была запретная тема. Смелый, сорвиголова лейтенант робел, как мальчишка. Но однажды Прасковья, видя его желание сказать ей что-то, а что она догадывалась, но, стесняясь, никак не мог, сама сняла табу с его сердечной тайны.

— Мне не понятно, — насмешливо взглянула она на Чернова, — откуда взялось у такого несмелого мямли столько боевых наград!.. Ордена, медали — не перечесть!.. А тут — не мычишь, не телишься!

— А знаешь, Паша, — покраснев, как нашкодивший мальчик, признался лейтенант, — мне легче немецкий состав под откос пустить, чем сказать тебе то, о чем…

— И не говори, Петр Михайлович, — взяла она его под руку. — Дальше я буду говорить… Ты хороший парень, герой, по тебе, наверно, не одна сохнет! — он пожал плечами. — Не обижайся. …И я страдала бы по тебе…

Ему было странно слышать такое от девушки, только от прикосновения которой у него кружилась голова. В жизни лейтенанта настоящей любви не было. Нет, знакомства были, встречи, билеты в кино, танцплощадка под патефон или под оркестр местных музыкантов, все было, как у людей, но того пожара в его сердце, который внезапно вспыхнул, когда он увидел Прасковью с погонами сержанта, в наушниках, отстукивавшую тонкими изящными пальчиками азбуку Морзе, прежде он не знал, не чувствовал такой тяги ни к одной знакомой… Увлеченность и робость одновременно одолели им. Идти в разведку, пробираться в немецкий гарнизон в каком-нибудь бывшем райцентре, закапывать под рельсы мощную мину ему не составляло труда, а тут объясниться, сказать всего лишь одно-два слова — у него при этой мысли дервенел язык.

— Не переживай, Петя, — видя его смущение, дружески сказала Прасковья. — На войне можно говорить только об абстрактной любви, ну, иногда бывает и о плотской, все мы человеки, но о большой, что хранится в душе и сердце, кто же станет распыляться в словесах… Сколько вокруг несчастий!.. Нет, нет, ты не думай, что я каменная и сердце у меня, как у снежной королевы, изо льда… Я вполне нормальная девушка со всеми… природными… слабостями. …И я умею любить… Но он тоже на фронте!

— Кто!? — в упор посмотрел на Прасковью Чернов.

— Тихон! Мой Тихон, одноклассник, шалопай, но… — она глубоко вздохнула. — Он любит меня, хотя в условиях фронта лучше сказать: любил… Неизвестно, где он теперь, жив ли, нет ли… Но я о нем всегда думаю, даже вот теперь, когда мы бродим вместе…

Так они, сделав круг по проторенной дорожке колхозного сада, возвратились к зданию из красного кирпича, в котором теперь временно располагалась их группа.

— Зима нынче будет морозная, — вдруг ни с того ни с сего переменила тему разговора Прасковья. — Знаешь, почему?

— Н-нет, — ответил сбитый с толку лейтенант. — Синоптики объявили, что ли?

— Сам ты синоптик! — весело рассмеялась девушка. — Рябины нынче урожайные… Там, откуда я, они не растут, но я слышала, читала об этом… Видишь, сколько на веточках кистей?… Зимой прилетят дрозды-рябинники — то-то пир будет!.. Ты представь, как жарко горят кисти!.. Как это в стихотворении… Я его еще в школе учила…

И лишь вдали красуются, там на дне долин,

Кисти ярко-красные вянущих рябин…

Кажется, Толстой!

— Лев Николаевич?

— Нет, Алексей Константинович!.. Русская поэзия всегда действует на мое сердце, как ветерок, который лишь дунет, и она отзовется, зазвенит…

— Почему только именно русская? А французская, английская с ее Байроном?

— Да потому, что я русская, Петя! — и она вновь начала декламировать наизусть:

— Вот тут точно, — воскликнул Чернов, — выстрел в самое яблочко!

— Это все оттуда же… Помню, я эти строчки на листочек из тетрадки в классе переписала и незаметно положила на парту перед Тихоном… О, как он покраснел, читая стихи, думал, что я сама их сочинила для него, — опять рассмеялась Прасковья.

Возвратились в группу они как раз вовремя: их обоих искали. В кабинете командира их ожидали капитан Артюхов и незнакомый майор, знаки отличия которого указывали, что он представлял органы НКВД. Оба офицера были заметно возбуждены, чувствовалось, что они только что о чем-то сильно спорили. До слуха Прасковьи и Чернова дошли последние их реплики.

— Одно дело делаем, Геннадий Андреевич, одно, — майор устало ходил из угла в угол по комнате.

— Да, но моя группа разваливается, Виталий Семенович, — в голосе Артюхова сквозило недовольство. — А я жду приказа…

— Вот и дождался, — попытался улыбнуться майор. — Не моя это воля, сами понимаете…

— Да вот они собственными персонами, — увидел капитан входящих в кабинет Прасковью и Петра. — Лучшие кадры умыкают! беспомощно развел он руками.

— Демидов, — представился майор вошедшим, — с серьезным видом заглядывая им в глаза.

Майор Демидов оказался представителем Белорусского партизанского штаба, созданного при Военном совете Западного фронта. Вопросами разведки в штабе ведал нарком внутренних дел БССР Сергей Савич Бельченко. Поэтому в его службе немало было работников органов внутренних дел. Штабом планировалась крупная операция, связанная с отправлением в немецкий тыл на территорию оккупированной Белоруссии девяти специальных диверсионно-разведывательных групп. По этой причине лейтенант Чернов, как опытный разведчик и подрывник, и сержант Савощенкова, хорошо владеющая мастерством радиосвязи, были временно командированы в эти группы.

— Надеюсь, что это так и есть — временно, — с нескрываемым раздражением говорил капитан Артюхов, провожая Прасковью, и по-отечески добавил: — Береги себя, Паша…

На новом месте Прасковье перво-наперво предложили в обязательном порядке познакомиться с парашютом. Инструктор, невысокий, щуплый, с длинноватым лицом человек, все время поправлявший большие очки на горбатом носу, положил перед сержантом сложенный парашют.

— Пока разворачивать не будем, товарищ сержант, извините, что не зову по имени, время такое, — оправдывался он и продолжал: — Парашют хорошо зарекомендовал себя в самых экстренных случаях. Раскрывается он вручную, но всегда безотказно. Снижается без раскачивания, устойчиво, со скоростью шесть-семь метров в секунду… Весит этот Пл-ЗМ всего лишь девять килограммов… Для девушки это особенно важно…

— Спасибо, — улыбнулась серьезному инструктору Прасковья. — Я уже с таким парашютом прыгала…

— Так что же вы молчите! — поправил очки на носу инструктор. — Сколько раз?

— Один, — виноватым голосом ответила она.

— Страшно было?

— Нисколечко.

— Первый раз всегда так… Второй раз будет страшнее, но вы плюньте на страх… А впрочем, я вижу, вы, сержант, не из робкого десятка… В этом деле у меня глаз натренированный… О, кого я только не инструктировал, если бы вы знали, каких пилотов, каких… Ну, словом, это к делу е относится, а то заподозрите меня в хвастовстве…

Группы были сформированы по 12–15 человек. Первую группу возглавил капитан Григорий Васильевич Пыко. Прасковье показалось, что он спортсмен: чуть выше среднего роста, с отточенной фигурой, серьезный, сосредоточенный.

— Да, в школе я занимался бегом, прыжками, — признался он Прасковье, — тогда мы все повально занимались физкультурой… Стыдно было не иметь значка ГТО… Теперь физподготовка пригодилась…

— Когда в тыл фашистов? — некстати спросила Прасковья и покраснела: то, о чем она спросила являлось военной тайной.

— Скоро, — улыбнулся Григорий Васильевич, — я готов хоть сегодня, ведь домой возвращаюсь… В тот район, где я родился, рос, учился, мне там все знакомо, до последнего голубого василька на поле… И людей тоже многих знаю, полицаев и других немецких прихвостней по нюху определю…

Прасковья так и не узнала, когда улетела группа капитана Пыко.

В следующую группу были включены она и лейтенант Чернов, а командиром, к большой радости Прасковьи, был назначен тот же майор Демидов.

— Возможно нам и не понадобятся парашюты, — сообщил он ей.

— А как?

— Приземлимся на аэродроме, — видя, что она крайне удивлена, услышав про аэродром в глубоком немецком тылу, объяснил: — Да, да, в партизанских зонах есть аэродромы, к которым фашистам путь заказан… Их тщательно охраняют народные мстители…

— А чем мы будем там заниматься? — спросила Прасковья и сконфузилась, задав, как ей показалось, бестактный вопрос: без слов ясно же, чем могут заниматься диверсионно-разведывательные группы в тылу врага, но Демидов воспринял это вполне серьезно, даже шутливо.

— Туфтой! — глянул он на нее, но потом деловито стал объяснять: — Сами понимаете, работы в тылу фашистов — непочатый край!.. Ну, во-первых, штаб партизанского движения получает массу донесений о боевых действиях на оккупированной территории, но насколько они достоверны, надо уточнить… Нет, не пойми превратно, абсолютное большинство сообщений содержат верную информацию, однако бывают и такие, как я уже сказал, туфта… Даже и теперь не перевелись любители наград и почестей, которые сочиняют легенды о своих подвигах…

— Стало быть, сведениям партизан можно доверять? — уточнила Прасковья.

— На девяноста процентов я гарантирую… Ну, десять процентов, как в любом деле, брак… За каждой мухой не угонишься с обухом, — ответил Демидов и продолжал: — Во-вторых, есть такие отряды, которые только называются партизанскими, а на деле это обычные уголовники, в-третьих, сами фашисты сколачивают лжепартизанские отряды, собирают в них преступную шушеру, которая под видом народных мстителей потрошит местное население, имеются также отряды из предателей, специально обирающих жителей деревень, а кто пытается сопротивляться — расстреливают!.. Таким образом, падает тень на все партизанское движение. Вот нам и предстоит отделять плевела от хорошего зерна! В-четвертых, группы сформированы в основном из людей, которые будут десантироваться в родные места. Их цель — взять на учет всех полицейских, старост, других прислужников гитлеровцам, словом, всех предателей! И, в-пятых, немало встретиться на нашем пути и непредвиденного: война есть война!.. Действовать будем по обстоятельствам, — Демидов многозначительно улыбнулся. — Не напрасно же мы попросили включить в группу такого специалиста, как лейтенант Чернов, на счету которого не один уничтоженный фашистский железнодорожный состав…

Группе майора Демидова не удалось опуститься на намеченный аэродром в районе озера Червоное, слишком близко подошли к месту посадки каратели. Пришлось прыгать на парашютах. Самолет Си-47 вышел в заданную точку, внизу, на большой поляне в лесу, горели шесть костров, зажженных в определенной конфигурации, как знак того, что на земле ждали именно народные мстители, а не провокаторы — бывало и такое!

— Пошел! — скомандовал Демидов, и бойцы группы один за другим стали прыгать в синий сумрак летней ночи.

Предпоследней сорвалась с порога салона Прасковья с радиостанцией в руках. Действительно, теперь ей было несколько страшновато по сравнению с первым прыжком. Последним полетел вниз сам майор. Ночь была безветренная. Парашют плавно опустил Прасковью недалеко от костров. Она мягко коснулась земли, но завалилась на бок. К ней подбежали какие-то люди, подняли ее, помогли освободиться от троп, понесли радиостанцию. Это были партизаны отряда «Непобедимый».

— У нас хороший был аэродром, — словно оправдываясь, говорил командир отряда Кусков, густо заросший, как и полагалось по представлению Прасковьи партизану, бородой. — В любое время года садились Ли-2, Си-47, другие самолеты и никогда не было аварий. Но сегодня оккупанты стянули в наш район крупные силы, совершают карательные вылазки, поэтому мы не стали рисковать. На парашютах в такой обстановке приземляться безопаснее…

Остаток ночи Прасковья досыпала в землянке. Было несколько душновато, пахло землей, бревнами, но спалось хорошо, даже без снов. Разбудил ее лейтенант Чернов.

— Майор уже собирает, — взял он за руку девушку и помог подняться. — Чайку из лесных трав попьем и уходим отсюда.

Помимо налаживания бесперебойной связи со штабом партизанского движения, Прасковья выполняла и другие задания, встречалась с необходимыми людьми, выходила на связь с подпольем. Но куда бы она ни шла, рядом с нею все время находился незнакомый партизан — коренанстый, одетый наполовину в немецкую форменную и наполовину в крестьянскую одежду, давно небритый, выстреливавший на девушку веселые взгляды молодых серых глаз из-под густых бровей. Позже она узнала, к своему удивлению, что звали его Владимиром Милым. Как-то он даже наступил своим немецким сапогом на пятку советского сапога Прасковьи.

— Ой, — споткнулась девушка, сердито оглядываясь на сопровождавшего. — Это опять ты?! — Не то спросила, не то констатировала Прасковья, насмешливо разглядывая густую бороду партизана.

— Извините, — смущенно стал оправдываться Владимир.

— Так продолжайте, — строго приказала она.

— Что продолжать?

— Извините, я кажется побеспокоил вас!.. Помните Собакевича из «Мертвых душ»? Он постоянно наступал гостям на пятки и извинятся…

— Я нечаянно, споткнулся… Тута вон старый пенек… Весь во мху, я не заметил…

— Не заметил! — передразнила Прасковья, встряхнув на плече ремень автомата, посоветовала тоном строгой учительницы. — В оба глядеть надо! — потом шагнула вперед и вдруг остановилась, оборачиваясь. — Да что ты ко мне прилип, а? Ходишь за мной как тень… Я не люблю этого! — бросила Прасковья, сверкнув, как показалось партизану, красивыми, но острыми глазами.

— Да я… я ничего, — как-то жалобно ответил Владимир и добавил тихо, будто боялся, что его услышат: — Майор твой приказал… Нам-то в лесу каждый куст друг и брат, а вы новенькие… Ну хотите я скажу майору, что я не то… Ну, что я не могу что ли?

— Ладно уж, — пожала плечами девушка, — нечего майора дразнить… Он у нас знаешь какой!.. O-о!.. Раз приказали — выполняя, товарищ Милый… Андрей, кажется?

— Владимир… Владимир Николаевич Кривичский… А не Милый вовсе… То есть Милый… Так все зовут, — Прасковья с недоумением поглядела на партизана, а тот продолжал, как бы извиняясь: — Милый это так… ребята прозвали… Сперва Сашок… Сашка Козополянский… Ага. Мы с ним в одной школе учились, сбивчиво и не совсем внятно рассказывал партизан, но его бормотанье только запутывала мысли девушки.

— Короче, — твердо сказала она, — причем тут школа с Козополянским?

— Ну, Сашка этот… Козополянский… Друг мой! Он уже в школе так дразнил меня: эй, милый! А почему, я и сам теперь не вспомню… Кажется, меня в доме так назвали… У нас ведь кличка или дразнилка так приклеится, что вовек не отдерешь… Да я и не обижался… Война развела меня с Сашком по разным дорогам… Однажды наш еще маленький партизанский отряд встретился с большой группой незнакомых вооруженных людей… Кто они такие? Попробуй разберись! Могли быть и дезертиры… Хватает в лесах и бандитов, которые выдают себя за этих… народных мстителей… Вернее, грабителей… И у нас началась было перестрелка… Я громко так выругался… Ну, послал мат в сторону незнакомцев… Те тоже матом нас как из пулемета… И вот Сашок, стервец, сразу узнал меня по голосу… Да как заорет: Володька, хрен ты этакий!.. Милый, это ты, паразит? И я это тоже я — Сашка Козополянский! Убить меня хочешь, сволочь этакая? Не стреляй, иначе я тебя сам укокошу, понял? Я тоже как закричу: Сашко, сам ты сволочь!.. Ой, что тут было! Обрадовались, обнимаемся… С того момента отряд наш вырос втрое, а меня Милым так и зовут… Я же говорю, ежели припечаталось, то навеки!

— А Сашка этот?…

— Козополянский? При подрыве моста, гады-фрицы обнаружили нас! Теперь я, когда беру на мушку немца, шепчу: за моего Сашку!.. Хоть немец тот и… не причем, зуда ему и дорога… Война! Не до разбору.

Однажды, одевшись под старуху, брела Прасковья, опираясь на палочку, по кривой улочке небольшого районного центра. Навстречу ей шла молодая женщина в голубом с розовыми цветочками по полю платье, с высокими, подложенными плечиками по еще довоенной моде и носовым платочком вытирала глаза: явно ей мешали идти слезы.

— Обидел кто? — любопытство Прасковьи взяло верх над необходимой осторожностью.

— А тебе что? Проходи, старая! — всхлипнула женщина и замедлила шаги. — Какое тебе до меня дело?

— Пока никакого, а там… видно будет, — прошамкала старуха.

— О, Господи! Да кто ты? Может, поворожить хочешь? Так все равно соврешь, без тебя знаю, что будет завтра.

— Хорошее или плохое? — Прасковья подняла голову, сдвинула край старого платка с лица, и незнакомая женщина к удивлению увидела почти свою одногодку.

— Вот привязалась! — испуганно оглянулась по сторонам женщина: на провокатора старуха не была похожа, да и зачем провокаторше рядиться в лохмотья? А так хотелось с кем-то поговорить, высказать то, что накипело на душе. — Нет, не отвечайте на мой дурацкий вопрос… Но вы ведь не напрасно в этом тряпье? Не на огород же идете видом своим воробьев да ворон отпугивать?

— Хорошо бы волку на глаза не попасться…

Они медленно зашли за угол дома, остановились. Редкие прохожие видели молодую женщину, прилично одетую, и нищую старушку о чем-то беседующих. Ничего подозрительного, обычное дело.

— Мне можешь говорить все, — доверительно прошептала Прасковья, и незнакомка, сама не понимая почему, поверила ей.

— Ладно, не могу больше молчать!.. Я работаю с детьми… Еще до войны была няней в детском доме… Зовут меня Галина Бацевич… Ой, зачем я все это говорю незнакомой, — она запнулась, прикрыв рот ладонью.

— С Прасковьей… Пашкой… Вот и познакомились… Рассказывай, Галя…

И Галина рассказала, что немцы заставили ее смотреть за детишками, которых свозили со всей округи, то ли подбирая беспризорных, то ли отбирая у родителей. Их нормально кормили, поили…

— А потом, сволочи, кровь у детишек берут, для своих раненых солдат… Так высосут бедненьких, что многие не выдерживают и умирают, — сквозь слезы закончила свой рассказ Галина.

— С ума сойти, действительно, сволочи! — возмутилась Прасковья и вдруг, даже не раздумывая, чем подвергает себя и всю группу смертельному риску, спросила: — Охрана большая?

— Да нет, шесть солдат… Да, точно шесть!.. По двое ходят вокруг дома… Но их через сутки меняют… На автомашине привозят и меняют… Иногда доктор-немец подолгу задерживается, все пишет что-то, проверяет детишек и опять пишет, пишет…

— Ты одна няня у детей?

— Одна и хочу сбежать, не могу больше выносить такого издевательства над детьми…

— Сбежать успеешь, а пока возвращайся назад и… жди…

— Кто вы и сколько ждать?

— Я же сказала, зовут меня Прасковьей… А больше… Если тебе жалко детей, иди, Галя, к ним… Иди и жди… Но вида не показывай, веди себя смирно, как и прежде… Согласна?

— А что мне остается, согласна, — глубоко вздохнула Галина.

На том они и расстались.

Прасковья пыталась оторваться от преследования незнакомца, замести следы, но тот не отставал. Оказалось, что это был переодетый под нищего все тот же Володька Милый.

— И здесь от тебя прохода нет, — недовольно сжала губы Прасковья.

— Так не мог же я оставить тебя одну, а вдруг… немцы, — оправдывался он, оглядываясь по сторонам.

— Снова майор приказал?

— Да нет… Я сам…

Девушка с благодарностью посмотрела на него и улыбнулась.

В группе рассказ Прасковьи произвел большое впечатление и негодование.

— Помните, я предупреждал: может появиться и непредвиденное, — сказал майор. — Но не провоцирует ли эта женщина, как ее… Бацевич? — усомнился он.

— Во-первых, она не знала, кто я такая, а, во-вторых, я ведь не сразу ушла из поселка, — ответила Прасковья. — Проверяла, все сходится… Нет, Галина Бацевич была со мной искренняя…

— Вампиры! Детскую кровь сосут, — лейтенант Чернов возмущался больше всех. — Только шесть охранников? Да я один их…

— Ладно, герой, один ты не справишься… Ну, уничтожишь охранников, а дальше что? Куца денешь такую ораву детей? — задумался Демидов.

Было принято решение уточнить еще раз информацию Прасковьи и в случае ее вторичного подтверждения детей освободить и попытаться отправить за линию фронта, на большую землю. В операцию по вызволению детишек, кроме некоторых членов группы Демидова, были вовлечены партизаны из отряда «Непобедимый». Было спровоцировано нападение на немецкий гарнизон. Ночной бой в поселке был коротким, даже каким-то неестественно вялым, но пули с обеих сторон все равно свистели и одна из них угодила в правое предплечье Владимира. Под шумок всех детей вывезли в лес. Вместе с детьми ушла с партизанами и Галина Бацевич.

— Я с ними, куда их, туда и меня везите, — гладила она стриженные головки перепуганных детишек. — Ребятки, я вас не оставлю, — и они гурьбой жались к ней, как к родной матери.

Помогли уйти с поля боя и раненому Кривичскому. В отряде врач сделал ему операцию, достал пулю, звякнул ею, кинув окровавленную на металлический поднос.

— У этой пули глаз змеиный, в меня метила, — досадовал Кривичский, легким движением плеча помогая врачу перевязывать рану. — Летела ночью и на тебе!.. Я ей понадобился!.. Летела и лети себе, так нет же… Скажи кому — смеяться будут…

— Скажи спасибо, что она не вошла глубоко в ткань и не задела легкое, — сочувственно кивнул врач. — Вот я ее и вышвырнул… Рана к свадьбе заживет…

— А на мне все как на собаке, мигом заживает, — превозмогая боль, пытался улыбнуться Владимир.

— Ты не шевелись, Володя, — ласково склонилась к раненому, присутствовавшая тут же Прасковья. — Всех фашистов пересчитали, всех до одного, а детишек вывезли в лес, теперь они в безопасности…

— А девушка та, девушка? — забеспокоился Владимир.

— Галя Бацевич? Она вместе с детьми…

Си-47 приземлился на широкую площадку, со всех сторон защищаемую от врагов, словно боевым ополчением, вековыми соснами. Здесь имелась длинная, до 800 метров, ровная полоса, как раз годная для разбега не только легкой, но и более солидной авиации. Самолет сел на рассвете, стоял теперь хорошо замаскированный. С восходом солнца над площадкой уже кружилась так называемая рама, немецкий двухфюзеляжный самолет-разведчик. Встревоженные переполохом в гарнизоне и потерей детей-доноров, фашисты бросили большой карательный отряд для поимки или уничтожения возмутителей спокойствия и восстановления дешевого источника свежей крови для раненых.

Экипаж Си-47 с минуты на минуту ожидал прибытия детей, которых везли по ухабистым лесным дорогам на конных повозках. Сопровождать детей майор Демидов поручил Прасковье и лейтенанту Чернову, причем Прасковье надлежало улететь вместе с детдомовцами, поскольку группа Демидова выполнила свое основное задание.

— Мы тоже возвращаемся через линию фронта, — напутствовал ее майор. — Рация нам пока не нужна, но документы, Паша, ты лично отдашь в штаб, а если сумеешь, что было бы идеально — даже самому Сергею Савичу Бельченко…

— Постараюсь, Виталий Семенович…

— Надеюсь… А ты, лейтенант, — обратился он вдруг к Чернову, — до самолета охраняй ее, как зеницу ока…

— Давным-давно, товарищ майор, я этим только и занимаюсь, — полушутливо-полусерьезно ответил лейтенант.

— Был бы я помоложе, — в тон сказал ему Демидов и тут же добавил: — Поторопитесь на аэродром, а мы поднимем гвалт с другой стороны, чтобы отвлечь от вас карателей…

Лейтенант Чернов после отлета самолета должен был присоединиться к группе, которая вместе с отрядом «Непобедимый» планировала вести бой с фашистами. Плотной цепью немцы уже прочесали ближайший от райцентра лесной массив. Они догадывались, что партизанский аэродром находится где-то в данном районе, но не знали, где точно. Поэтому и запросили авиационную разведку. Разведчик площадку обнаружил, однако аэродром ли это? В лесу подобных площадок и полян множество. Это могло быть просто и болотистое место. Догадка немцев подтверждалась тем, что перед рассветом они слышали гул самолета над лесом и установили, что ни один немецкий самолет в это время и в этом месте не пролетал: стало быть, это советский самолет! Они разделили карателей на несколько групп и направили их в разных направлениях, о чем не догадывались ни Демидов, ни в отряде Кускова, готовясь завязать бой в желаемом ими месте.

Летчик Степанов беспокойно ходил вокруг самолета, поглядывал на небо, по которому мирно плыли клочки белых облаков. «В такой облачности не спрячешься от мессера», — с тревогой подумал он, зная, какой груз ему придется вести. Легко вздохнул он, когда услышал топот коней и скрип колес. На одной из повозок сидел партизан с перебинтованным плечом и с автоматом на перевес. В нем Прасковья сразу узнала знакомого Владимира Милого, как она с внутренней улыбкой про себя называла его.

— Ты-то зачем сюда приперся? — серьезным тоном спросила она партизана. — А кто лечиться будет?

Тот широко улыбнулся, показывая два ряда еще молодых, но уже пожелтевших от лесного комфорта и такой пищи зубов. Чистить их было некогда, да и нечем, кроме смоченного водой пальца.

— Видишь ли, Паша… Прасковья-то есть… В атаку мне идти пока несподручно, а обоз и тебя охранять я еще могу… Так что не ругай, я помогу вам с детишками.

— Быстро, быстро, — в свою очередь торопил Степанов, — дорога каждая минута… Их рама уже кружилась над нами… Надеюсь, нас не заметили… Но все равно надо торопиться… Детей немедля в самолет, а повозки, — указал он возницам в сторону лесной чащи, — туда… Растайте, растворитесь, чтобы и духу вашего не осталось…

Детей переводили и переносили в салон самолета. На какую-то одну минуту Галина Бацевич засомневалась: улетать ли ей или остаться в отряде Кускова.

— Нельзя тебе оставаться, Галя, — запротестовала Прасковья. — Немцы тебя хорошо знают, поймают, не дай Бог!.. Нет, лучше об этом и не думать, и не говорить!

— Среди партизан немало женщин!..

— А как же детишки, они же привыкли к тебе… Павел Савельевич, Галина не будет лишней в самолете? — обратилась Прасковья к летчику.

— Мы можем взять двадцать человек, — ответил Степанов, — детей у нас более тридцати, но если подсчитать их вес, то из двух их одного взрослого не получится… Садись, Галина, будь доброй няней детишкам и во время полета…

Пока усаживали в самолет детей, лейтенант Чернов находился несколько в стороне, где с площадки в чащу леса, изгибаясь, убегала поросшая травой дорога. Стояла тишина, но не было спокойствия на душе разведчика, что-то тревожило его, и он прислушивался к каждому шороху, вглядывался в гущу леса. В руках у него был ручной пулемет. Лейтенанту не понравилось, что вдруг в стороне, куда уходила дорога, закричала птица. «Не иначе, как кто-то ее спугнул», — подумал он и инстинктивно лег между двумя стволами сосен, подготовив пулемет к стрельбе.

И вскоре чуткий слух разведчика уловил впереди неясный шум, как будто кто-то шел. И не один! Чернов беспокойно обернулся и посмотрел на самолет: двигатели его молчали. «Что они медлят!» — подумал он и махнул рукой: громко кричать было нельзя! Тем более, что лейтенант уже ясно слышал шаги и голоса, чужие голоса, немецкие!

— Немцы! — вполголоса все же крикнул он, поворачивая голову к самолету. — Да улетайте же!..

Каратели, пригнувшись и надвинув на глаза каски, цепью двигались между деревьев к площадке. Вот они уже близко, они уже, наверняка, видят просветы сквозь чащобу леса, поймут — аэродром! Неожиданная очередь из пулемета заставила фашистов упасть, зарыться носами в траву, спрятаться за соснами, а затем, опомнившись, открыть беспорядочный огонь. Над головой лейтенанта засвистели пули.

— Садись! — крикнул Прасковье в открытое оконце кабины Степанов. — Взлетаем!.. Быстро в самолет, сержант!

Но она застыла на месте, словно невидимая сила приковала ее тяжелыми цепями к земле. Прасковья посматривала то на самолет, то в сторону Чернова, который отбивался от наседавших фашистов. Внезапно пулемет его замолчал: убит или ранен?

— Неужели?! Чернов… Погиб? — голос Прасковьи сорвался.

— Скорее всего убили, гады, — услышала она рядом с собой голос Кривичского.

— Ты не уехал?! — удивилась девушка. — Ну, почему?

— Услышал пальбу, вернулся… Как я детишек и тебя оставлю?

— Ты ранен, Милый! Володя, Володенька…

— Ах, — отмахнулся он здоровой рукой, в которой держал автомат. — Успею уехать, успею, — крикнул он и побежал в сторону, где замолчал пулемет лейтенанта. Прасковья в растерянности застыла на месте. Степанов приостановил взлет самолета.

— Скорей же! — требовал он. — Прасковья, черт побери!..

Двигатели продолжали работать. Она подала в салон рацию, сняла с плеча тяжелую сумку с документами и, стараясь преодолеть гул двигателей, крикнула летчику:

— Павел Савельевич!.. Документы в штаб… обязательно… в штаб… Бельченко!.. Галя, передай сумку летчику…

Галина приняла сумку, дверь в салон самолета закрылась и он, гудя и вздрагивая, словно в испуге, медленно двинулся с места, набирая скорость для взлета.

Подбежав к лейтенанту, Прасковья увидела, что он лежит вниз лицом, не двигаясь.

— Товарищ лейтенант!.. Петя!.. Петенька! — трясла она его за плечи. — Ты ранен, да? Ты ранен!

Но Чернов молчал. Прасковья перевернула его на спину. По лицу лейтенанта обильно текла густая кровь: пуля попала ему в голову. А немцы, убедившись, что пулемет молчит, поднялись и побежали на гул самолета. «Дети! — набатом прозвучало это слово в сознании Прасковьи. — Немцы их заберут, взрослых расстреляют… Степанова… Павла Савельевича… А Галину повесят…»

— Да не бывать этому! — крикнула она скорее самой себе, легла к пулемету и нажала на спусковой крючок. Пулемет лихорадочно заработал, мелко подпрыгивая на земле.

— Сволочи! — разрядил первую очередь в лесную чащу Кривичский. Короткими, но четкими очередями он выбрасывал из ствола автомата острые стрелы пламени в мелькавшие между деревьями темные тени немецких солдат. Но вдруг Кривичский покачнулся, взмахнул рукой, роняя автомат на широкие узорчатые ладони папоротника, и сам завалился на спину. Бок одежды его обагрился кровью. «Погиб Милый!» — как молния озарила страшная мысль сознание Прасковьи.

Каратели вновь остановились, из-за стволов сосен и елей обрушили в сторону Прасковьи ливень свинца. Пули их автоматов, направленные в одну точку, из которой прижимал их к земле пулемет, попадали в стволы деревьев, откалывая от них смолистые щепки, которые отлетали в сторону и сыпались на Прасковью. Она уже не слышала гула самолета, но ей чудился крик перепуганных детей, плач Галины и это заставляло ее стрелять и стрелять… до тех пор, пока что-то нестерпимо горячее не пронзило ее чуть ниже левого плеча. Прасковья машинально еще пыталась нажимать на спусковой крючок, но указательный палец правой руки, ослабевший и обессиленный, не слушался, не подчинялся ее воле. А затем тьма… Она не слышала, как склонился над нею Степанов.

— Сержант, сержант, ты жива?

— Нет, Паша не дышит… А он еще живой…

— В самолет его…

Они, рискуя не только своей жизнью, но и всех, кто находился в самолете, не выдержали, поспешили на помощь Прасковье и Кривичскому. Прасковье помочь не успели, а Владимира принесли к самолету и втянули в салон, где Галина стала перевязывать ему новую рану… И самолет, надрывно гудя и вздрагивая на неровном месте, и как бы подгоняемый страхом резко оторвался от земли. На какое-то мгновение к Прасковье вернулось сознание. Она широко открыла глаза и почти на уровне земли увидела перед собой сапоги: к ней, трусливо подминая мягкий настил из прошлогодних перепревших листьев и еловых иголок, приближались немецкие солдаты. Прасковья нашла в себе силы, повернула голову назад и увидела на мгновенье уже далеко над верхушками леса черную точку, это был Си-47.

И показалось Прасковье, что она засмеялась от радости и тут же снова погрузилась в бесконечно глубокую темень. Навсегда.