— Хлопцы, нам приказано на эту дорогу ни одну тварь не пускать, — требовал от бойцов своего отделения Храпов. — Ни одну! Из мяса ли она или из стали… Особенно из стали!

Дорога была узкой, изрытой войной, как оспой. Указатель, тоже весь израненный осколками и сиротливо лежащий в кювете, свидетельствовал, что шоссе это, так значилось в военных сводках, вело в Прохоровку.

11 июля в кровопролитных боях немцы прорвали линию обороны 183-й стрелковой дивизии и развернули мощное наступление на северо-восток как раз вдоль шоссе, на которое Храпов собирался никого не пропустить. Во второй половине дня то место, где окопалось его отделение, превратилось в огненный смерч. Вокруг горели танки немецких дивизий «Райх», «Мертвая голова» и «Адольф Гитлер», дымились, уткнувшись стволом в землю, тридцатьчетверки. Один за другим гибли солдаты отделения. Двух тяжелораненых Митька сам укладывал на носилки.

— Чтоб обязательно вернулись в наше отделение, ясно? — склонился он к раненым.

А когда их увезли, Митька открыл для себя, что он остался один-одинешенек: генералом без войск.

Вот тут-то и увидел Игумнов через смотровое окно танка знакомое чумазое лицо сержанта. Митька, сняв каску, сидел на краю глубокой воронки от снаряда или бомбы. Автомат лежал на его коленях.

— Стропилин, стой! — приказал комбат, танк, лязгнув гусеницами, остановился, и над башней появился торс капитана. — Дмитрий… Храпов… Ты ли?

— Так точно, товарищ капитан, — вскочил на ноги Митька, он сразу узнал Игумнова.

— А что сидишь над этой ямой?

— Так… для подстраховки: снаряд в одно место дважды не ложится, товарищ капитан, истина, скажу вам, стопроцентная!

— Понятно, а почему один? — огляделся вокруг капитан.

— На войне случается, что и одного не остается…

— И то верно, — согласился комбат.

— А я вот цел и невредим, и в огне не горю, и в воде не тону, — не то радовался, не то сокрушался Митька и показывал Игумнову разорванный у щиколотки левый сапог. — Это же надо, где просвистела пуля, а чуть бы выше и правее — и прощай, моя звонкая гармонь!..

— Хорошо, что этим отделался, — искренне обрадовался танкист. — Живи и наслаждайся… Правда, фашисты наслаждаться пока не дают… Мой танк вот без заряжающего остался… Стропилин — водитель, да и для заряжающего он не годится, слишком медлительный, а тут быстрота нужна… Это тоже истина, которая не требует доказательств?… Что же мне с тобой делать? Одного сироту нельзя оставлять… А вот что, — подумал капитан, — поскольку ты остался главнокомандующим без армии…

— Как Наполеон после Ватерлоо…

— В таком случае, товарищ Бонапарт, давай ко мне, — махнул рукой Игумнов, и Митька с ловкостью кошки взобрался на танк, схватился за поручни, как сам еще совсем недавно учил подчиненных своего отделения. — Да нет, что сидеть наверху, так и сдуть может, пурга-то горячая, стальная… Лезь в танк!.. Заряжать пушку умеешь?

— Стропилин показывал…

— А стрелять?

— Не стрелял.

— Освоишься… наука несложная, требуется сноровка, быстрота — и все! Если ты согласен, я похлопочу перед начальством, одному делу служим, в дезертиры тебя не зачислят, а пехота, думаю, без одного сержанта, хотя и очень ценного, как-нибудь обойдется.

Митька, не раздумывая, тут же кивнул головой — согласен! Так он, правда, временно с разрешения командира стрелкового полка превратился из пехотинца в танкиста.

— Гордись! — похлопал Митьку по плечу Игумнов. — С этого момента ты полноправный боец пятой гвардейской танковой армии… Знаешь, кто наш батька?

— Генерал какой-нибудь, — ответил Храпов.

— Да не какой-нибудь, а генерал-лейтенант!.. Мне, знаешь, сколько ступенек надо пройти до этого звания? — и капитан, загибая пальцы на руке, стал считать: — Майор, подполковник, полковник, генерал-майор, генерал-лейтенант… Во — пять ступенек!.. Много, но на войне, имея здравые мозги в голове и храбрость в сердце, на них можно быстро взбежать… Так вот запомни, сержант, наш командарм генерал-лейтенант танковых войск Павел Александрович Ротмистров… А против нас командующий группой армий, сам танковый бог фашистов, правда, еще с синяком под глазом после Сталинграда, генерал-фельдмаршал Манштейн с тремя бронетанковыми дивизиями… Представь себе, одна дивизия называется «Адольф Гитлер», а другая — «Мертвая голова», вот и получается, что у фюрера мертвая голова, и мы ее оторвем, будь спокоен!.. Представь, — весело, со смехом сказал Игумнов, — этот Адольф сам позвонил мне по телефону и сообщил, что победа под Курском явится факелом для всего мира, я его, конечно, поблагодарил за столь важное сообщение и сказал: у русских есть поговорка «не хвались идя на рать, а хвались идя с…» Ну, а дальше ты знаешь, какое следует слово… Вообще, сгорит в этом факеле вся их саранча, не спасет ее никакая броня…

— Ого, саранча! — воскликнул Митька. — Сплошные «тигры», дикое зверье, да еще и их защитники — «фердинанды»!

— Не робей, воробей, собьем с них спесь, — в голосе Игумнова прозвучали спокойствие и уверенность. — Вот эта истина, которая действительно не потребует доказательств, сержант Храпов!

12 июля немецкие войска прорвали оборону в полосе 69-й армии, захватили несколько населенных пунктов, угрожая левому флангу 5-й танковой армии. Для ликвидации этой бреши была брошена танковая бригада, в которую входил батальон капитана Василия Игумнова. Главной целью, намеченной немецким командованием, стала Прохоровка, вокруг которой растились поля, в некоторых местах перерезанные балками.

— Не повезло! — Игумнов разостлал на столе карту и карандашом делал на ней кружочки…

— Почему не повезло, товарищ капитан? — поинтересовался Митька, заглядывая в карту.

— Здорово не повезло! — повторил Игумнов и далее объяснил: — Почти всю нашу бригаду направили в 69-ю армию, а нас тут оставили… Они там будут наступать… Да ты смотри сюда и читай, — ткнул капитан карандашом в карту, — видишь — Шелехово, Мелехове, вот здесь Хохлово и… Да ты читай, читай!.. Игуменка!.. Мое родное село!.. Я мог бы дома побывать. Парного молочка из крынки попить, — но, вспомнив о немилосердной жаре, добавил: — Или лучше холодненького, прямо из погреба! — на секунды Василий задумался, тень скорби набежала на его загоревшее и обветренное лицо. — Если там хоть что-то осталось…

— Товарищ капитан, все готово, — подошел к ним Стропилин, — и мотор, как часы, работает, и ствол тридцатьчетверки изнутри, как зеркало…

— Значит, мотор чихать в пути больше не будет? — сурово спросил Игумнов.

— Ни в жисть, товарищ капитан! — весело ответил Стропилин.

— Так смотри же, — предупредил комбат, — иначе будет тебе «жисть», — усмехнулся он, — сам чихать станешь!..

Игумнов обошел расположение своего батальона, поговорил почти с каждым экипажем.

— На легкий променаж не надейтесь, трудновато придется…

— Мы привыкли, товарищ капитан, — отвечали комбату танкисты.

— Не в первый раз в бой идти.

— Есть такая высотка, обозначенная цифрами 226, и там же село с чудным названием Прелестное, — рассказывал капитан. — Если немцы высотку возьмут — дорога на Прохоровку будет для них свободна…

— Я видел за тем селом артиллерию, товарищ капитан, — вспомнил Митька. — Мне говорили, что это 233-й артиллерийский полк, вряд ли немцы там прорвутся…

— Мы должны помочь артиллеристам, — закончил беседу Игумнов.

И в эти минуты у высотки 226 выросла стена из пыли и дыма.

— Танки! К бою! — прошла команда по батареям.

Командиру полка подполковнику Ревину доложили о сорока вражеских танках, стремительно двигавшихся на позиции полка…

Вспыхнул ожесточенный бой. Артиллеристы в упор расстреливали танки, но вскоре иссякли боеприпасы.

— Гранаты! — подполковник первым пополз навстречу «тигру» и подбил его, с танка сорвалась левая гусеница, башня стала дымиться.

Теперь уже в руках всех батарейцев оказались гранаты. В поле горело около двадцати бронированных машин врага, которые ценою жизни артиллеристов были остановлены всего лишь в двух километрах от Прохоровки.

Неизбежность контрудара нарастала. Назревало крупнейшее танковое сражение. По данным разведки, западнее и юго-западнее Прохоровки было сосредоточено до пятисот, в основном тяжелых «тигров». Еще столько же боевых машин имели фашисты в районе Обояни и Мелехова. Срочно была проведена рекогносцировка местности предстоящих боевых действий. Используя ее результаты, командующий 5-й танковой армией генерал-лейтенант Ротмистров объяснил командирам, присутствовавшим на оперативном совещании:

— Южнее Прохоровки ландшафт не позволит нам развернуть главные силы, маневр танковых соединений будет ограничен, поэтому, — командующий сделал паузу, вглядываясь в знакомые обветренные и почерневшие и от загара, и от пыли лица командиров, которым предстояла решающая схватка с вооруженным до зубов врагом. — Да, немцы вводят в бой новейшие тяжелые танки и самоходные орудия, большой практики уничтожения такой техники у нас нет… Но это пока!.. Научимся!.. Сосредоточимся несколько западнее и юго-западнее Прохоровки на фронте до пятнадцати километров… Основное направление — населенные пункты Лучки и Яковлево…

Наступление проводилось в два эшелона. В первом находился 2-й гвардейский танковый корпус, в который входил и танковый батальон капитана Игумнова. Батальон располагался в районе совхоза «Октябрьский».

— Вы в самом центре, — сказали комбату в штабе корпуса, — с вас все начнется, а как вы начнете, так и продолжится…

Утро 12 июля 1943 года выдалось на редкость светлым и безветренным. Небо без единого облачка, голубое и спокойное. На рассвете в большом совхозном саду заливисто щелкал и распевал соловей. Жить бы и радоваться! Но пришли чужие люди и принесли с собою смерть. И этих людей надо было во, что бы то ни стало прогнать и уничтожить.

Перед началом наступления к танку подошел солдат.

— Товарищ капитан, рядовой Муравский по вашему приказанию явился, — приложил он руку к шлему.

— Хорошо, Муравский, стрелять из пушки будешь, — сказал Игумнов, разглядывая солдата щуплого, невысокого роста.

— Есть, товарищ капитан!

— Заряжающим у тебя вот… сержант Носов… Знакомьтесь…

Оказывается, Стропилина Муравский знал, как и капитана. Только был он до этого в другом экипаже того же батальона. Танк, в котором он был стрелком, подорвался на мине, ему одному удалось спастись, вовремя выбраться из пылающей машины.

— Остальные так и остались в железном гробу, — загрустил Муравский. — Такие хорошие ребята, я с ними от самого Дона шел…

Пятнадцать минут длился артиллерийский налет, штурмовики низко над землей проносились в сторону немецких позиций, небо над которыми стало мутнеть. В восемь часов тридцать минут грозно заревели моторы тридцатьчетверок.

— Вперед! — скомандовал Игумнов батальону, и его танк первым быстро и легко помчался в сторону совхоза «Октябрьский». На широком русском поле развернулось знаменитое танковое сражение, по существу, решившее судьбу Курской битвы. Казалось, сама природа помогает советским танкистам. Яркое солнце четко вырисовывало контуры немецких танков, давая вести по ним прицельный огонь, но, главное, своими яростными лучами оно слепило глаза неприятелю. Стальные лавины танков, как огромные, ревущие стада слонов в африканской саванне, сметая все на своем пути, двинулись друг на друга.

Тяжелые танки Т-VI, то есть «тигры», и Т-V — «пантеры» медленно, но уверенно и, как показалось Игумнову, самодовольно двигались по полю, выплевывая из стволов сотни снарядов и прошивая всю окрестность пулеметными очередями. Т-34 стремительно мчались им навстречу, взметая клубы пыли сухого чернозема.

— Муравский, не стрелять в лоб, их стомиллиметровую броню не возьмешь, — командовал Игумнов, его голос слышали по радио все экипажи батальона и действовали в соответствии с его наставлениями и приказами. — Стропилин, старайся проскочить между «тиграми»… Только между!..

Атака тридцатьчетверок была настолько быстрой, что передние ряды немецких танков они миновали на удивление почти незаметно. Боевые порядки противников перемешались, стреляли друг в друга с близкого расстояния и в упор.

— Стропилин, смотри не проскочи весь строй, иначе пехотинцы из фаустпатронов нас подрежут… Разворачивайся вправо, быстро!.. Муравский, бей «тигра» в борт… Огонь!..

Раздался выстрел, заставивший вздрогнуть тридцатьчетверку. Над немецким танком взметнулось пламя, которое быстро и жадно стало облизывать всю машину.

— Один гад есть! — кричал Муравский, оборачиваясь к Митьке.

Из пылающего стального склепа стали выпрыгивать танкисты, кто отбегал в сторону, кто падал сраженный. Видел Игумнов, как в почти одинаковых черных комбинезонах люди дрались врукопашную и трудно было различить, кто из них немец, а кто русский. Митька быстро подал снаряд и снова щелкнул затвор.

— Стропилин! — услышали они голос комбата. — Делай маневр направо, видишь, второй фашист подставляет нам бок. — Муравский!.. Муравский, что медлишь? Огонь!

Снова оглушительный выстрел, и запылал второй немецкий танк. Третий Т-VI был подбит буквально в зад.

— Да, слабовато их зверье на задницу, — злорадно, с ехидным смешком крикнул Игумнов.

Поле гудело и стонало под гусеницами более тысячи танков с обеих сторон. Могло казаться, что поле вдруг зажгли сотни костров: горели и взрывались стальные машины и немецкие, и советские. Люди выскакивали из пламени и тут же сразу вступали в рукопашную. О чем могли думать оторванные от далекого Дойчланд немцы в эти критические моменты? Кроме животного страха за свою шкуру, видимо, ни о чем. У каждого русского в глубине души подспудно, без призывов и лозунгов, лекций и бесед таилось чувство величайшей ответственности и понимания, что именно здесь, в эти часы и минуты решается их судьба, сама суть их существования.

К полудню первый эшелон советских танков медленно, но уверенно стал теснить фашистов, нанося им невосполнимые потери в живой силе и технике. Немцы были выбиты с территории совхоза «Октябрьский», и командир корпуса приказал Игумнову направить батальон в сторону сел Андреевка и Васильевка. Но здесь на пути батальона встала крупная группировка противника, опять же усиленная новейшими танками. Завязалась невидимая доселе ожесточенная схватка.

Митька, сняв гимнастерку и обливаясь потом, подавал снаряд за снарядом. Хорошо, что не снял шлем с головы, хотя очень хотелось это сделать. Тридцатьчетверка внезапно вздрогнула, даже покачнулась, в смотровые окна брызнул огонь. Муравский вдруг опустил голову на грудь, обмяк, а затем повалился назад. Митька подхватил его.

— Муравский, что с тобой, очнись! Ты ранен?

Изо рта и носа солдата текли струйки крови. Он не подавал признаков жизни.

— Муравский! — кричал Игумнов. — Почему не стреляешь, черт возьми!

Митька оттащил, насколько позволяло пространство, погибшего в сторону, зарядил пушку, глянул в прицел, выстрелил.

— Молодец, Муравский! — услышал Митька голос комбата и снова потянулся за снарядом.

Но что-то опять шарпануло ниже башни. Тридцатьчетверка крутнулась и остановилась, даже двигатель перестал урчать.

— Стропилин, Стропилин! — отчаянно звал командир водителя, но тот не откликался. — Ладно, Стропилин, я сам…

Комбат перебрался на место водителя, дернул за рычаги. Двигатель вновь заработал, танк мог еще двигаться. Однако внутрь его стали проникать гарь и дым, видимо, он начал гореть. Митька нутром своим почувствовал бушующее снаружи пламя. Становилось нестерпимо жарко. Глянув в смотровое окно, он увидел перед собой, очень близко громаду черного металла. Это было немецкое самоходное орудие, тот самый… «фердинанд». САУ медленно разворачивалась, направляя ствол на пылавшую, но еще двигавшуюся тридцатьчетверку. Черная дыра ствола самоходки, словно глаз фантастического удава, оком смерти смотрел на Митьку.

— Храпов, — вдруг услышал он голос капитана. — Дмитрий, Митя…

— Я слышу, товарищ капитан…

— Знаешь, о чем я жалею?

— Нет, товарищ капитан…

— О том, что не успел я проехать по моей Игуменке и еще о том, что не смог добыть тебе новую гармошку… Ты очень хороший гармонист, Митя, классный, истина, не требующая доказательств… А теперь выбирайся из танка… Прыгай! Немедленно!

— Нет! — громче обычного прокричал Митька и покрутил головой. — Яс вами, товарищ капитан…

— Митя!..

Что-то еще хотел сказать Игумнов, но времени не осталось для разговора. Танк буквально взревел, прыжком рванулся с места и похожий на факел полетел на «фердинанда». На мгновенье Митька вспомнил мать, крестившуюся на образа в святом углу горницы и полушепотом произносящую: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, прости мои прегрешения и сохрани моего дитятку…». «Фердинанд» на минуту замешкался. Управлявшие им, видимо, перетрусили и не успели сделать выстрел. Тридцатьчетверка с такой силой наскочила на него, что он тут же накренился на бок и тоже загорелся. А затем взрыв потряс землю…

Сражение на поле русской Славы продолжалось.