Виктор внимательно всматривался в прицел пушки. Впереди замерло в грозном молчании минное поле, разделяющее окопы советских войск от немецких. «Они тоже высматривают нас, не я же один такой умный», — с усмешкой подумал Званцов, не высовывая наружу головы. И не напрасно; на той стороне не дремали снайперы. Поэтому укрепляли укрытия для батареи, траншеи, ходы между ними, наблюдательные и разведывательные пункты возводили в ночное время.
Батарея лейтенанта Герасимова теперь являлась боевой единицей 38-й армии и располагалась на главной линии обороны южного фаса Курской дуги. Севернее в бинокль был виден населенный пункт Коренево, южнее, в районе Белгорода, сосредоточивались основные силы Воронежского фронта. Личный состав орудийного расчета сержанта Осташенкова, за исключением погибшего Коржикова, оставался тот же. Только обязанности наводчика были переданы Званцову; молодой, смышленый, крепкие нервы, глаз зоркий. Командир орудия любил его как сына. Да и лейтенант Герасимов давно присматривался к нему. А сегодня утром вел с ним загадочную беседу, хотя никакой загадки в этой ситуации не существовало. Осмотрев, как замаскирована пушка, лейтенант сказал;
— Званцов, в случае чего… Ну, сам понимаешь… Война — все может быть… Я с командиром полка обсуждал… Тогда принимай команду на себя…
— О чем вы, товарищ лейтенант, — смутился Виктор, поправляя каску на голове. — Я, что ли, лучший из всех?… Да и кто знает, кому, что и когда судьба припасла…
— Сильная огненная метель будет, Виктор, вот о чем я говорю, — мягко, по-дружески сказал командир, выглядывая из-за бруствера: над полем мирно пролетали вороны, кричали галки.
— А-а, — кивнул головой Званцов и в тон лейтенанту тоже по-приятельски ответил: — Так она, эта метель, на всех обрушится одинаково, Андрей Алексеевич… И неизвестно, кто…
— Да это ясно, — прервал Виктора лейтенант и попытался объяснить; — Ты в нашей батарее единственный со средним образованием… В наших делах, вижу, разбираешься хорошо… Многие только в игральных картах знают толк… Ну, словом, ты понял?
— Немножко — да, — улыбнулся Званцов, хотя ему не очень нравился такой разговор перед боем, лейтенант будто пророчил свою гибель и заранее подыскивал себе смену.
После ухода командира он долго не мог отделаться от этой мысли и завидовал Чугункову, который, свернувшись калачиком, спал у ящиков со снарядами, подослав под бок шинель, а под голову вещмешок. Осташенков и Макухин, пригибаясь в траншее, с котелками в руках пошли искать старшину, который должен был где-то в окопах ожидать их с завтраком. В это время Званцов услышал голоса у соседнего орудия. «Опять, наверно, проверяющие, — подумал он с досадой, — сколько можно!»
Многочисленные группы офицеров штабов армии, дивизии, полка в эти дни постоянно находились на передовой — проверяли, советовали, приказывали, делали нагоняй. Нередко даже командующие армиями приходили в окопы, а для представителей политуправлений и политотделов задушевные беседы с солдатами были насущным хлебом. Поэтому Виктор нисколько не удивился, когда к нему подошли подполковник, майор и младший лейтенант. Виктор, по привычке щелкнув каблуками и взяв руку под козырек, как и полагалось по уставу, застыл в напряжении. Подполковник и майор, казалось, с любопытством разглядывали его, а младший лейтенант в это время подошел к пушке, даже в прицел заглянул. «Проверяет», — подумал Виктор. Пришедшие молча осмотрели огневую точку, кивали головами, видимо, одобряя действия расчета.
— Правильно, — заметил подполковник, обращаясь почему-то к майору, — орудие задействовано грамотно… И вообще, извилистое очертание переднего края очень удобное, батарея может успешно вести прицельный огонь по противнику… Создан хороший огневой мешок!..
— Так точно, товарищ подполковник, — кивал головой майор, и каска его постоянно сбивалась набок.
Группа проверяющих уходила довольная. «Наконец-то!» — легко вздохнул Виктор. И лишь когда офицеры стали уходить, он обратил внимание на младшего лейтенанта; слишком уж знакомое лицо?
— Оська? — вдруг с долей радости, но больше с удивлением крикнул Виктор. — Оська!.. Осип Огрызков!..
Младший лейтенант вздрогнул, остановился и, словно впервые увидел Виктора, тоже воскликнул:
— Званцов Виктор!.. Ну, и чудеса!. Какая встреча!
Они сделали шаги друг другу навстречу, подали руки, но не обнялись.
— Как ты? — не зная, с чего начать разговор, спросил Виктор.
— А ты? — смешался Оська, он тоже не знал, о чем говорить.
— Да вот, воюю, сижу в окопах…
— И я… только в штабе…
— Давно на фронте? — Виктор с завистью в душе взглянул на погоны Оськи — уже младший лейтенант!
— Да как освободили нас от немцев…
Подполковник и майор остановились и с нескрываемым любопытством наблюдали за неожиданной встречей молодых людей, о чем-то тихо переговариваясь.
— И уже младший!..
— Буду и старшим, — улыбнулся Оська. — Нас сразу готовить стали… Кстати, все наши одноклассники — офицеры, только ты вот… сержант…
— И то недавно, — в вдруг лицо Виктора стало серьезным. — Как там у нас?
— Ничего, все живы-здоровы, оккупацию перенесли нормально…
— Так твой же отец… — вспомнил Званцов.
— Ну, кому-то же надо было выполнять задание… подполья, — нехотя сказал Оська.
Голоса разбудили Чугункова. он открыл глаза, но, увидев офицеров, вновь быстро сомкнул веки, притворился крепко спящим: а то еще надо вскакивать, отдавать честь, да и спросить могут что-нибудь такое!.. И он даже всхрапнул для пущей важности.
— Говоришь, все живы, — не унимался Виктор, вспоминая происходившее в Нагорном до того, как ему пришлось покинуть родное село. — А Захар Денисович Тишков… Что с ним?… За укрывательство летчика его что — пощадили?
— А ты с домом переписываешься? — настороженно спросил Оська.
— Да когда! — развел руками Званцов. — Конечно, стыдно ссылаться на войну… Вообще, собираюсь написать большое письмо…
— К сожалению, Витя, — грустно сказал Оська, Тишкова повесить хотели, поджог скирдов ему приписали, но отец мой отстоял… Не повесили, но куда-то забрали, говорили, что жив он … Может, немцы учли, что он был политзеком … Честное слово, не знаю… А летчику ты отомстил за своего родственника… Антона Званцова? И правильно сделал… Двоюродный брат — родня близкая!..
— Да ты что мелешь, Оська, черт!
— Почему мелю, об этом в Нагорном все знают… Даже компетентные органы интересовались… Как же!..
— Нет, погоди, погоди, — замотал головой Виктор, — Ты ответь мне, Оська… Ведь это же ты летчика выдал! Ты!
— Не городи ерунду, Виктор, летчика Привалова обнаружил и выдал твой двоюродный братец Антон Званцов, а меня, как и тебя, кстати, заставил вести арестованного… Вспомни! — Оська забеспокоился, глаза его забегали по сторонам.
— И все-таки, — стоял на своем Виктор.
— Младший лейтенант, — вдруг прервал разговор односельчан подполковник. — Как-нибудь встретитесь еще, потом и поговорите… Пора!
— Извини, — облегченно вздохнул Оська, сделав скорбное лицо, и кивнул в сторону старших офицеров. — Приказывают! — Он пошел было, но вдруг остановился. — Вот чудо! Моя жена чувствовала, что мы встретимся, и просила передать тебе привет…
— Какая жена? Кто? — в сердце у Виктора защемило: не зря Оська вспомнил о жене.
— Кто, кто, — усмехнулся Оська. — Разве это не ясно… Екатерина Гриханова… Катя! Ты еще помнишь ее? Ну, большеглазая!
— Так вы… — растерянно произнес Виктор.
— Да, да, мы поженились…
И Оська, злорадно ухмыльнувшись, почти побежал за старшими офицерами. Расстроенный и глубоко оскорбленный, Виктор стоял как вкопанный, не зная, что делать дальше. От напряжения он даже вспотел. Снял каску, сел в окопе, прислонившись спиной к осыпающейся мелкими крошками земли стене, которые попадали ему за воротник, катились по спине. Потеря Екатерины, ставшей женой Оськи Огрызкова, буквально потрясла его, но еще страшнее для него было то. что в Нагорном уверены в его предательстве — уничтожении советского летчика, якобы в отместку за убийство летчиком его двоюродного брата полицая Антона Званцова. Что делать? Написать письмо и в нем все подробно объяснить? Но поверят ли бумаге? Подумают: написать можно, что угодно, бумага все стерпит! Только сам лично он смог бы доказать свою невиновность, но с передовой не уйдешь, даже думать об этом — дезертирство! Его горькие мысли прервал вынырнувший из-за угла окопа Макухин.
— Званцов, доставай из голенища ложку, — потряс он котелками. — Я жратву принес! — сам он уже успел поесть, довольное лицо его лоснилось. губы изображали нечто вроде улыбки. — Вкуснятина!.. Расщедрились перед боем!.. И по 100 граммов обещали потом…
Спасибо. Кирюха. — оторвавшись от мрачных мыслей, Виктор поднялся на ноги, отряхивая с гимнастерки мелкие крошки чернозема.
— Какой я тебе Кирюха? А? — с обидой сказал Макухин. — Я, кстати, Кирилл Сафронович… Но разрешаю без Сафроновича величать меня… Просто, рядовой Макухин!.. Гениальное всегда просто!.. А если на то пошло, то еще проще — солдат! — нотки грусти прозвучали в его голосе. — Ни тебе имени, ни тебе отчества, ни фамилии — солдат!.. Во Франции — это могила неизвестного солдата… А кто он, этот неизвестный? Молодой, старый, красивый, безобразный, женатый, холостой, умный или так себе… Безвестная могила, поросшая лебедой…
— Ну, ты накаркаешь, Макуха! — широко зевая, встал с шинели Чугунков. — Перед боем гундосить черт знает о чем!.. Где мои котелки?… Что там на сегодня?
— Борщ да каша — в них непобедимость наша, — веселее сказал Макухин, раздавая котелки… — Павел Александрович хлеб несет…
Через минуту, пригибаясь, чтобы не высунуть нечаянно голову из окопа, пришел Осташенков, раздал куски хлеба.
— Чтоб вы знали, в штабе предупредили: вот-вот фрицы полезут, — повернул он голову в сторону нейтральной заминированной полосы. — Разведка доносит: может даже этой ночью сабантуй начнется, — никогда раньше он не был столь задумчив, папироса тлела в его пальцах, мелкий пепел осыпался на землю. — Чугунков, смотри, снаряды подавай без промедления, не успеем мы выстрелить, успеют они, чтоб ты знал… Макухин, ты помогай тоже и будь готов в любую минуту вести машину, неизвестно в какую сторону придется двигаться — вперед или назад… Я, чтоб вы знали, предпочитаю только вперед…
— Угу, — с полным ртом буркнул Чугунков.
— Мне тоже задняя скорость не нравится, — вставил Макухин. — Сколько можно драпать!
Вечером с личным составом расчета беседовали лейтенант Герасимов и парторг сержант Елагин. Речь шла о предстоящем сражении. 38-я стрелковая армия, куда входил и полк Выходцева, была сосредоточена не в центре обороны, который представляли северный и южный фасы Курской дуги, а севернее Белгорода. Перед ней не стояли крупные немецкие соединения. И тем не менее, всем было ясно, что фашисты не оставят в покое и этот участок линии фронта. Здесь была опасность окружения в случае прорыва немцев у Белгорода и Орла.
— У нас поэтому нет выбора, как только стоять, — сказал парторг. — А если придется… головы сложить… Мертвые сраму не имут, говорили наши предки…
В конце беседы Виктор вынул из нагрудного кармана насквозь пропитанной пылью гимнастерки смятый листок бумаги и подал его Елагину.
— А заявление, Иван Федосеевич, я напишу теперь же, если вы не будете против, — смущаясь и краснея сказал Виктор. — А это, — кивнул он на листок, — капитан Константин Сергеевич Забродин, когда еще был живой, писал…
— Да, я помню капитана, — утвердительно сказал Елагин, — инструктор политотдела дивизии… Прекрасный человек!.. Долго же ты, Званцов, держал в кармане его рекомендацию…
— Надо же было разобраться в самом себе, Иван Федосеевич, ведь не в колхоз прошусь, хотя и там нужно доверие!.. А в партию, тем более… Я так понимаю…
— Правильно понимаешь, Виктор Афанасьевич… Сегодня вступление в партию особенно актуально… В бой пойдешь с билетом у сердца…
И уже поздним вечером 4 июля 1943 года, за несколько часов до грандиозного сражения, партийная организация батареи лейтенанта Герасимова приняла в свои ряды сержанта Званцова. Прежде чем вернуться в свой расчет, Виктор обратился к Герасимову.
— Товарищ лейтенант, у меня к вам просьба…
— Пожалуйста, пожалуйста… Чем могу помочь?
— Если можно, узнайте в штабе полка, скорее даже в штабе дивизии или вообще армии, числится ли там в какой-либо должности младший лейтенант Огрызков Осип Свиридович?
— А в чем дело?
— Это мой односельчанин, в одной школе, даже в одном классе учились… Я встретил его сегодня в окопах у своего расчета… С ним были еще подполковник и майор…
— Наверно, проверяли, как мы окопались, — по лицу лейтенанта было видно, что он тоже вдоволь «наелся» этих проверок и разговор о них ему неинтересен. — Штабисты теперь каждый день в окопах… Это их работа! Так что, — развел он руками.
— Я это понимаю, товарищ лейтенант, но меня гложет червь сомнения. … На душе неспокойно… Я ведь хорошо знаю Оську… Оська и уже младший лейтенант! Да еще штабной работник!.. Я в это почему-то не верю… Сын старосты в нашем селе, немецкого лизоблюда и вдруг… Может, я ошибаюсь, может, отец его действительно пошел в старосты по заданию нашего подполья, только это, мне кажется, вранье Оськи, уточнить бы… Ведь это он советского летчика немцам выдал! Он!
— Подполковник, майор, младший лейтенант в наших окопах, — задумался Герасимов, — не могут быть чужими….Чем же тогда занимается наша контрразведка? Мух ловит? Хорошо, я постараюсь развеять твои сомнения, сержант, — дружески похлопал Герасимов по плечу Виктоpa, — или… Завтра же! — вынул он из полевой сумки блокнот. — Так как его, твоего односельчанина?
— Огрызков Осип Свиридович… Младший лейтенант…
— Все, он у нас на крючке, — лейтенант положил блокнот в сумку и хлопнул по ней ладонью. — А теперь быстрее к орудию, у меня на душе кошки скребут… Не нравится мне эта тишина… Как перед сильной грозой!..
Ночь выдалась теплая, тихая и короткая, какие бывают обычно в июле. Дождей этим летом выпало мало. Поле дышало еле уловимым легким ветерком и степным разнотравьем. Среди запахов преобладал вкусный запах зреющих хлебов. Где-то недалеко наливались соком колосья ржи. Это было так знакомо Виктору, так кружило его голову, будто он находился не на взрывоопасной передовой линии, а за околицей своего родного Нагорного. Не хватало только лепета перепелок.
Но вот из дальней деревеньки прокричали последнюю побудку петухи, чудом спасшиеся от военных котлов как немецких, так и советских, с той лишь разницей, что немцы просто грабили население, а наших солдат люди старались накормить сами. Вечерняя заря передала свои полномочия утренней. Восток неба быстро светлел. Из-за горизонта брызнули первые лучи солнца, серебристо зазвенел жаворонок, вдоль пролеска во ржи васильки со сверкающими капельками росы пили лазурь и, казалось, становились еще голубее. И так захотелось Виктору взбежать на старенькое крылечко родного дома, настежь распахнуть дверь, откуда ударит в ноздри и защекочет в них запах вкусных, тонких, политых сверху маслом и посыпанных сахарком снизу поджаристых, румяных блинцов, которые мать, Анисья Никоновна, так ловко умела скидывать со сковородки на разостланную на лавке, недалеко от русской печки, расшитую петушками и крестиками утирку. И горка блинцов росла и росла… «Опять я о еде, — подумал Виктор, теперь никогда не бывавший вдоволь сытым. — Да, у солдата главная мысль о еде, да еще поспать…»
Он уронил голову на грудь и по привычке задремал. За время пребывания в армии Виктор научился даже на ходу засыпать: идет в ногу со всем строем, воспринимает все команды и спит. Особенно одолевал сон под утро. Однако на этот раз крепко поспать ему не удалось. Без единой тучки на ясном, голубом небе с веером расходящихся солнечных лучей вдруг произошло невероятное — загремел гром. Молнии не кромсали затуманенную даль, а гром гремел. Загудела, затряслась земля, застонал воздух. Птицы в испуге шарахнулись в разные стороны. У жаворонка перехватило горло, и он перестал звенеть. Фасы Курской дуги потонули в огне и дыме артиллерийских залпов.
— К орудию! — крикнул вдруг охрипшим голосом, освободившись от утренней дремоты, Осташенков.
Тревожное ожидание охватило всех находящихся в окопах. Для Виктора весь мир, вся суть события сосредоточились в узком прицеле. Смотрел он в него так долго и так зорко, что ему стали казаться впереди, на минном поле шеренги немецких автоматчиков. Званцов встряхнул головой, осыпал с ресниц призрачные видения: вместо людей еле заметно покачивались редкие, низкие кустики.
Артиллерийская канонада прекратилась внезапно, как и началась. Наступила необычайная тишина. Даже ветерок, потянувший было утреннюю свежесть, затих удивленный на круглом бруствере орудийного гнезда. Томительным минутам тревожного ожидания, казалось, не было конца. И вдруг черные точки, словно рой, появились на небосклоне. Гул их нарастал, и они, приближаясь, поднимались в синеве все выше и выше. В бинокль Осташенков увидел кресты на крыльях самолетов. Считать количество бомбардировщиков он не стал — на это ушло бы много времени. Ударили густой дробью крупнокалиберные пулеметы зенитчиков, наперебой затараторили 37-миллиметровые зенитки, шумно вздыхая, заухали тяжелые, восьмидесяти- и стомиллиметровые. Небо было изодрано в клочья от взрывов снарядов. Многие «Юнкерсы», так и не долетев до передовой линии и оставив за собой длинный черный шлейф дыма, падали вниз, на минное поле и было непонятно, что взрывалось — самолет или мина, на которую он свалился.
И только после налета вражеской авиации Виктор ясно увидел впереди не призрачные, а настоящие цепи немецкой пехоты, следовавшей за танками и бронетранспортерами. Уже издали он приметил знакомые контуры Т-III и Т-IV. С танками этих марок он был давно на «ты», не с одного из них с лязгом соскакивали разорванные его метким попаданием гусеницы. И тогда танк становился отличной мишенью, если он еще подавал признаки жизни и огрызался то с помощью пушки, то пулемета.
— А где же их страшилки — Т-V — «пантера» и Т-VI — «тигр», — громко, ни к кому не обращаясь, спросил Виктор, — даже хваленого «фердинанда» не вижу, — он точно не знал, но догадывался, что тяжелые, новейшие танки немцы бросили на прорыв обороны советских войск на главном направлении — у Белгорода и Орла.
Волею обстоятельств батарея лейтенанта Герасимова первой вступила в бой, уничтожая живую силу и технику врага. «Во всяком сражении, в любом бою кто-то всегда должен быть первым, — подумал Виктор, вспоминая истории Отечества, — как на Куликово поле с благословения на ратный подвиг игумена Земли Русской Сергия Радонежского первым выехал богатырь Пересвет, чтобы первым сразиться с Чалубеем, первым начать счет павшим и победившим в том грандиозном сражении… И оно, это поле, совсем недалеко отсюда…»
Перед линией обороны горели танки, бронетранспортеры, падали люди. Слышались стоны и в окопах. Макухин, низко пригибаясь, тащил ящик со снарядами. Часто слышался повелительный голос Осташенкова:
«Огонь!»
И Виктор, не отрываясь от прицела, делал выстрел и тут же броню ближайшего танка обрызгивало яркое пламя. В самый разгар боя прибежал с наблюдательного пункта солдат и как-то испуганно сообщил, что командир батареи ранен и вызывает к себе сержанта Званцова.
— Это вы Званцов? — обратился солдат к Осташенкову.
— Да нет, — не оборачиваясь к солдату, ответил Осташенков, а Виктору крикнул приказным тоном: — Беги! — и сам занял место наводчика. — Чугунков, заряжай! — и самому себе в этой суматохе привычно скомандовал: — Огонь, мать-перемать, чтоб вы знали!..
Лейтенанта Званцов застал на наблюдательном пункте. Перебинтованный, он лежал на носилках, рядом стояли медсестра со слезами на глазах и два санитара, которые готовились выносить командира в тыл. Здесь же с забинтованной рукой стоял сержант Елагин.
— Товарищ лейтенант, сержант Званцов, — начал было докладывать Виктор, но Елагин остановил его.
— Вижу, сержант, — тихо сказал он, — мы только вышли из укрытия, как почти рядом взорвался снаряд… Двое погибли, а нас вот ранило… Лейтенант хочет что-то сказать, — показал глазами Елагин на Герасимова, — послушай…
Виктор наклонился над лейтенантом.
— Я оказался пророком, — попытался улыбнуться Герасимов, а потом, с трудом выговаривая каждое слово, продолжал: — Они… на Обоянь… рвутся… Слышишь? — лейтенант закрыл глаза, ему было тяжело, осколки изрешетили его тело. — На Обоянь… Теперь мне… умирать не страшно… Тогда страшно было… после бомбежки… мы тогда… убегали… А теперь не страшно… они бегут… Не пускай их… в Обоянь… Принимай, при…
Раненый умолк. Медсестра заплакала. Санитары наклонились к носилкам, берясь за ручки.
— Только поскорее его в санбат, и осторожнее, ради Бога, — попросил санитаров Званцов.
— Кажись, ему теперь все равно, как понесем, — заметил один из санитаров, отпуская ручки носилок. — Лейтенант, кажись, помер…
Медсестра еще громче заревела. Елагин здоровой рукой стал гладить ее по голове.
— Крепись, дочка, — а когда Герасимова унесли с передовой, Елагин, долго и мучительно молчавший, потрясенный гибелью командира, сказал Виктору: — Выполняй приказ, Виктор Афанасьевич, принимай батарею, только где она? — прислушался он. — Ваша пушка тоже как будто замолчала. …
Не дослушав Елагина, Виктор бросился к своему расчету. Расстроенный Макухин сидел на лафете, обхватив руками голову. Чугунков с помощью лопатки открывал крышку ящика с патронами. Рядом окровавленный, неумело и наскоро перевязанный Макухиным, лежал Осташенков. Он был живой, но дышал тяжело и громко говорить не мог. Увидев Виктора, он попытался поднять голову.
— Павел Александрович! — кинулся к нему Званцов. — Как же вы!..
— Чтоб ты знал, Виктор, — прошептал Осташенков, — имя твое от победы… от Виктории… Так вот ты уж держись, не отступай…
— Павел Александрович! — Виктор готов был разрыдаться, потеря Осташенкова была для него невыносима. — Как это? — всхлипнул он, оборачиваясь к Макухину. — А?
— Танк сбоку откуда-то налетел… выстрелил, гад. …Но и Павел Александрович его укокошил… Вон он еще дымится… А я из автомата весь экипаж срезал… Сволочи!..
— Званцов, — снова позвал Осташенков, — Званцов, когда будешь на Смоленщине… А ты туда обязательно дойди… Низко… поклонись моей… родной землице… Я любил ее, чтоб ты знал…
— Павел Александрович, да вы сами…
Но это были последние слова Осташенкова. Макухин закрыл ему глаза и помог пришедшим санитарам поднять сержанта и положить на носилки. Званцов смотрел им вослед, но ничего не видел, глаза его густо затуманило слезами.
— Пушка цела? — наконец спросил он.
— Еще стреляет, — поднес снаряд и зарядил сорокапятку Макухин. — Вот же… опять лезут… Мало их тут сгорело!..
Немцы предприняли новую попытку прорвать оборону 38-й армии. Свободная от советских войск дорога на Обоянь явилась бы козырной картой для фашистов на этом участке Курской дуги. Новые ряды немецких танков двигались по изрытому снарядами и бомбами полю. Виктор оббежал по окопам расчеты батареи — ни одного целого орудия. Прибавилось только солдат с бронетанковыми винтовками, на бруствере лежали приготовленные связки гранат, кое-где Званцов видел даже бутылки с зажигательной смесью. У своего расчета он остановился.
— Чугунков, Макухин… только чтоб снаряды вовремя…
— Товарищ сержант, — услышал он дрожащий голос Чугункова. — Снаряды-то почти кончились, вот в ящике чуток…
— Давай что есть, а сам ищи снаряды!..
— Но где?
— Посмотри на других точках… Пушки там разбиты, но снаряды я видел, понял? Выполняй приказ! — повысил голос Званцов, видя нерешительность Чугункова. — Ну, давай, давай, браток, иначе они нас раздавят, с землей перемешают…
Чугунков побежал по траншее и скрылся, а Званцов приник к прицелу. На близком расстоянии прямо на него двигался Т-III, средний, широко распространенный в немецких войсках танк. Так близко не подбитый, не взятый в качестве военного трофея танк Виктор видел впервые. Ему показалось, что и экипаж следит за ним и на большой скорости пытается навалиться на расчет всей тяжестью стальной махины, превратить все в ровное место. Виктор стал лихорадочно наводить на машину ствол своей пушки. И башня танка тоже, поворачиваясь, направляла ствол на его боевую точку. Ствол черным глазом уставился на Виктора, гипнотизируя и и вызывая паралич души и сердца. «Только бы успеть, — громко кричал сам себе Званцов, — только бы успеть и не промахнуться!» Так, видимо, размышлял и экипаж танка. На поединок отводились секунды. Напряжение нарастало с катастрофической быстротой, кровь готовая была разорвать сосуды на висках. Шла борьба нервов, у кого они крепче, тот и победитель. Два выстрела прозвучали почти одновременно, но если бы можно было замедлить время, то было бы видно, что пушка Званцова ударила огненным смерчем в тупую морду танка на доли секунды раньше, танк вздрогнул, ствол на невидимые градусы отклонился от цели, но тоже пылающим плевком обменялся с сорокапяткой. Снаряд упал почти рядом с пушкой и взорвался чуть в стороне и чуть впереди нее. Виктора оглушило взрывом, осколки ударили по металлическому щитку орудия, высоко вверх взметнулась стена из земли и дыма, и все это обрушилось на пушку и Виктора, упавшего рядом с лафетом и на время потерявшего сознание.
Он не видел, как Макухин, схватив автомат, снова бил по выскакивающему из горящего танка экипажу.
— Смотри, Чугун, как я наловчился их отщелкивать, — кричал он Чугункову, спрятавшемуся в окопе… — Что с сержантом?
— Его землей завалило… Жив ли он — не знаю…
— Так откапывай, видишь, мне некогда!
Чугунков, все еще сгибаясь, подкрался к пушке, осмотрел Званцова.
— Да нет, его чуточку присыпало…
— Живой?
— Да еще не знаю же…
— Пульс есть или нет?
— Сейчас попробую, — Чугунков долго искал место, чтобы нащупать пульс, наконец, сжал руку Виктора. — Да живой он!.. Живой!..
Очередная атака немцев была отбита. Макухин, придя на помощь Чугункова сгреб слой земли с сержанта, тщательно вытер ему лицо, осмотрел пушку.
— Только колесо немного покалечило осколками, а так она цела… Молодца наша сорокапятка!.. Мы еще из нее постреляем… Но снарядов не вижу, а ну, быстро ищи!
— Ты что — командир? — огрызнулся Чугунков. — Тоже мне — раскомандовался…
— Я тебе сказал: ищи снаряды, немцы могут опять пойти в атаку, чем мы их остановим? Соплями твоими, что ли?
— Ну, хорошо, хорошо, — согласился Чугунков и побрел по траншее.
Чугункова все не было, и Макухин, потеряв терпение, сам пошел искать у подбитых пушек неиспользованные снаряды.
Виктор не знал, сколько пришлось ему находиться в состоянии контузии. Но он пришел в себя, встал, стряхнул с себя остатки земли и удивился: тишина, абсолютная тишина окружала его. И никого рядом. Недалеко перед огневой точкой совершенно бесшумно догорал немецкий Т-III. «Все-таки я его остановил», — с удовлетворением подумал он, вспоминая напряженный поединок. Он даже не слышал, когда к расчету подошли люди, скорее почувствовал их спиной. Виктор обернулся и увидел несколько генералов, полковников и других незнакомых ему военных, не успев даже сделать руку под козырек, как это полагалось встречать старших по званию. Один из них, генерал-лейтенант, с крупными чертами лица, большим лбом и пышными усами что-то серьезно говорил ему. «Наверно, рассердился, что я не доложил, кто я такой», — подумал Виктор. И только теперь он понял, что ничего не слышит: оглох в результате контузии.
— Я ничего не слышу, товарищ генерал, — улыбнулся он, тыча пальцем то в одно, то в другое ухо.
К счастью, здесь же находился секретарь партийной организации батареи сержант Елагин, который стоял рядом с незнакомым Званцову полковником. Елагин почему-то подмигивал Званцову, затем обращался к начальству и что-то рассказывал им, показывая рукой на Виктора.
— Иван Федосеевич, скажи им, что я оглох, снаряд рядом взорвался и меня контузило, — обратился Виктор к Елагину.
— Он считает, что и мы глухие! — с усмешкой в глазах сказал один из генералов, и все дружно рассмеялись, кроме генерал-лейтенанта.
Он по-прежнему внимательно разглядывал Званцова, и лицо его выражало озабоченность.
— Погибший командир нашей батареи лейтенант Герасимов перед кончиной назначил сержанта Званцова вместо себя, — объяснял между тем ситуацию сержант Елагин. — Званцов имеет среднее образование, грамотный, вчера вечером, перед боем, вступил в партию, и вообще, он хороший человек, товарищ генерал, лично несколько танков подбил…
Виктор догадывался, что Елагин говорил о нем и, ничего не слыша, глупо улыбался. Только теперь среди генералов он увидел командира дивизии Константинова Георгия Максимовича, который возглавил дивизию после гибели прежнего комдива Лиховцева. Здесь же был и командир полка Выходцев Артем Иванович.
— Командир полка, — обратился генерал-лейтенант к Выходцеву, — лейтенанта, — видя, что Выходцев смотрит на сержантские погоны Виктора, с ударением повторил: — Лейтенанта Званцова представить к боевой награде… Всю батарею отметьте… Они должны были сделать здесь невозможное, и они это сделали, — и кивнул в сторону Званцова, — лейтенанта в госпиталь…
Елагин жестами объяснил Виктору, что его собираются отправить в госпиталь, и новоиспеченный комбат категорически запротестовал:
— Товарищ генерал-лейтенант, я здоров, а это, — шлепнул он себя ладонью по левому уху, — пройдет… Как из пушки выстрелю, так и пройдет… Клин клином!.. Хочу остаться в батарее…
— Если глухота не пройдет, тогда непременно в госпиталь, — кивнул генерал-лейтенант и, наконец, улыбнулся в усы.
Лишь когда начальство ушло, Званцов узнал от Елагина, что усатый генерал-лейтенант — это командующий 38-й армией Чибисов Николай Егорович, здесь же был начальник штаба армии генерал-майор Пилипенко Андрей Павлович, а полковник, с которым он, Елагин, все время находился, это начальник политотдела армии Усов Павел Андреевич. И только теперь Виктор с досадой вспомнил об Оське и пожалел, что не спросил о нем у генералов.
— Да ты что! — написал ему на клочке бумаги парторг. — С таким вопросом к командующему армией? Подумай!
— И то верно, — согласился Виктор. — Вообще б, меня за придурка посчитали…
— Я узнаю, — опять написал Елагин, — что за Оська, объясни подробнее…
— Оська из нашего села, из Нагорного… Он — сын единоличника… Но это, конечно, не аргумент обвинять человека в предательстве… На фронте единоличников тысячи, и они мужественно защищают Родину… Но единоличники Нагорного с радостью встречали немцев, хотя не все потом стали полицаями… А вот отец Оськи был старостой, хотя Оська утверждает, что отец стал служить фашистам по заданию, но я не верю ему… Он нашего летчика Алексея Привалова выдал фашистам…
— Ладно, разберемся, — пообещал парторг. — Я к полковнику Усову обращусь…
Появился Чугунков. Он тащил ящик со снарядами.
— Что?! Бой кончился, а ты только снаряды несешь?
— Да нет, товарищ сержант, я и раньше приносил, там ящики еще есть, — кивнул он на окопы.
Званцов огляделся вокруг.
— А Макухин где?
— Не знаю, товарищ сержант, — голос у Чугункова был тихий, грустный, и сам он находился в подавленном состоянии и даже заметно под хмельком. — На поминках я немного… стопочку!.. За Павла Александровича, земля ему пухом, и за Кирюшу Макухина, царствие ему небесное…
Все это жестами и словами на бумажке Виктору объяснял Елагин.
— Постой, постой! — поднял руку и глухо, с надрывом в голосе почти крикнул Званцов. — Осташенков-да, он погиб, но Макухин? Чугунков, ты что мелешь? Спьяну?
— Никак нет, товарищ сержант, — воровато огляделся вокруг Чугунков. — Мессеры налетели, из пулеметов поливали… Макухин со второй линии обороны возвращался, он санитарам помогал Павла Александровича туда отнести, земля ему пухом… Так что нет нашего Макухина, товарищ сержант, товарища, друга дорогого… Я видел плохой сон про него, вот сон и сбылся… Будто бы…
— Какой сон? — прервал Елагин Чугункова, увидев показавшегося в окопе Макухина с ящиком патронов для орудия. — Вот он воскресший, а ты сон, сон…
— Кирюха, живой! — вскочил с пустого ящика Чугунков. — А я уж за тебя поминальную выпил…
— Не дождешься, Чугун! — на темном от загара и пыли лице Макухина хитро поблескивали глаза, — нет еще ни мессера, ни фон-вульфа, чтобы меня укокошить… Они на меня тонны взрывчатки, а я плашмя на родную землицу, она меня и спасла…
— Я рад, Кирилл Сафронович, — обнял Виктор Макухина.
— Живи и бей фашистов, — подал Макухину здоровую руку Елагин. — А меня вот зацепило… И что-то очень разболелась рука, пойду врача поищу…
Расставаясь, Елагин еще раз пообещал Званцову разобраться по поводу Оськи Огрызкова, однако обещание свое парторг не выполнил. Рана в руке оказалась весьма серьезной, произошло заражение крови. Елагина тут же положили в госпиталь и, по слухам, которые после дошли до Виктора, Иван Федосеевич скончался.