— В глубокий тыл не пойдем, — лейтенант Корчмит внимательно осмотрел каждого стоявшего в шеренге разведчика. — Главная наша задача — подобраться поближе к немецким позициям, а если понадобится, то проникнуть в окопы и захватить языка… Ясно?
— Ясно, товарищ лейтенант!
— Нам не впервой!
— Кому не впервой, а кто только еще в бинокль видел немецкие передовые линии, — заметил офицер, имея в виду, что его подразделение обновлено наполовину.
Многие подчиненные уходили в разведку и не возвращались, как, например, рядовой Сущик, с потерей которого до сих пор не мог примириться ни лейтенант, ни особенно Тихон, втайне ругая себя за то, что не удержал товарища рядом с собой.
— Главное быть внимательным и чрезвычайно осторожным, — продолжал рассуждать вслух лейтенант Корчмит, — иные об этом забывают и… в результате, — он посмотрел на сержанта Носова, и Тихон понял, о чем и о ком подумал командир, — мы теряем хороших людей… Конечно, от пули никто не застрахован, но если можно от нее уберечься — попытайся это сделать, но если уж наступил критический момент, когда надо и жизнь положить за други своя, за Отчизну нашу-положи, как это сделал Александр Матросов… Ну, словом, мне вас агитировать не нужно, сами грамотные, сами понимаете…
Прошло несколько дней, а Тихон все равно не мог забыть Михаила Сущика: по неосмотрительности погиб человек. Поспешил!.. Мина — штука капризная, не любит, когда с нею грубо обращаются, нарушают ее покой или вообще необдуманно дергают. Тихон сидел на бережку не то речушки, не то большого ручья, густо окаймленного ракитами, совсем, как на берегах родной Серединки или Тихоструйки. И он вспомнил о своей еще школьной мечте — добраться до самого истока Тихоструйки. Может быть, этот ручей и есть то самое начало начал? Может быть, через много дней вода, которую он видит перед собой теперь, будет бежать мимо Нагорного и кто-нибудь из уставших от тяжелого труда в поле нагорновцев опустит в нее босые ноги или обмоет загоревшее лицо? Скорее всего, это будет женщина или девушка, например Пашка Савощенкова. Как она там? Вот откликнулась на его память, и Тихон вдруг покраснел от стыда: перед уходом в армию обидел парень, не побежал проститься, струсил! А ведь он, в сущности, парень не робкого десятка! Вспомнил тот зимний метельный вечер, когда, не задумываясь, пошел на смертельный риск, планируя уничтожить обидчика любимой девушки своего друга Митьки, немецкого унтер-офицера Георга Блюггера. А если б этот Блюггер не заснул и не замерз? При одной этой мысли Тихон чувствовал, как по его телу бегают мурашки. Немцы еще бы одну виселицу поставили на выгоне посреди Нагорного…
Воспоминания роем теснились в голове Тихона. Ему до слез стало жалко Захара Денисовича Тишкова, бывшего зека, которого казнили фашисты. Вспомнил одногодок — все они были где-то здесь, на Курской дуге, слабо обученные, необстрелянные, все одиннадцать! И он шептал их имена… И кто останется живым в этой мясорубке — неизвестно.
Июльские ночи коротки. Темень царит от часа до двух, а там небо начинает светлеть, и шанс успешно взять языка сводится к нулю. К тому же как раз в темное время с обеих сторон, обычно одна за другой, поднимаются вверх осветительные ракеты, ярко озаряя всю окрестность. Однако в эту ночь немцы почему-то не торопились подвешивать к небу свои светильники.
— Не понимаю, — громко прошептал скорее самому себе, чем кому-либо из своих подчиненных лейтенант Корчмит, и разведчики, затаив дыхание, прислушались, ожидая, что еще скажет их командир, что он не понимает и почему?
Лейтенант знал, что подчиненные обязательно хотят услышать, в чем секрет его сомнения. Он слышал их напряженное дыхание сзади, сбоку. И по дыханию он мог различать разведчиков. Рядом стоял сержант Тихон Носов. И не поворачивая головы, лейтенант вновь негромко заговорил:
— Точнее, я понимаю, почему немцы так редко нынче выстреливают ракеты… Не хотят светить на свои позиции… Их солдаты, наверно, уже на минных полях действуют… А почему? А потому, что они в настоящий момент, наверняка, занимаются разминированием проходов для людей и техники, прежде всего, для танков…
— Саперы? — догадался Тихон.
— Правильно, сержант!.. Но что из этого по логике следует? — спросил Корчмит.
— По логике, товарищ лейтенант, — наступление, — Тихон даже испугался этой своей смелой мысли, подобное могли определить только где-нибудь в штабе, какой-нибудь генерал или сам Жуков, который, как говорили между собой солдаты, находится здесь же, на Курской дуге.
— Ты далеко пойдешь, Носов… Молодец! — похвалил его лейтенант, но тут же резонно добавил: — Только нам догадки, пусть и верной, мало… Точнее, мы только определили намерение противника, но что мы положим на стол штабистам? Свои умозаключения? Им этого мало, им подай что-нибудь более существенное: выяснить положение на месте и привести языка, к примеру… Так что, сержант Носов, вы имеете опыт путешествия, — усмехнулся Корчмит, — по минным полям… Вам и карты в руки!.. Продвиньтесь вперед, понаблюдайте, одного не так скоро обнаружат, и вообще могут даже не заметить…
— Есть, — шепотом ответил Тихон. — Одному мне будет даже спокойнее. — И он вспомнил Сущика и его самовольные действия, приведшие к гибели.
— Ну, тогда, — Корчмит почти коснулся губами уха Тихона и шепнул, чтобы не слышали другие разведчики, — с Богом…
Командир не ошибся: действительно, в поле, тоже стараясь не шуметь, копошились немецкие солдаты. «Так и есть, — мелькнуло в голове Тихона, — мины убирают, проходы делают…» И он уже собрался возвращаться назад, как вдруг услышал почти рядом шорох и глубокое дыхание человека. Тот тоже почувствовал присутствие Тихона, но подумал, что это свой сапер.
— Ду вен? — шепотом спросил немец, пытаясь в темноте разглядеть того, на кого наткнулся.
— Дер… зайне, — с трудом вспоминая немецкий язык, ответил Тихон; мысль его работала лихорадочно, прокручивая разные варианты дальнейших действий. Видимо, память выхватила из школьного словаря знакомое слово о помощи, и Тихон не совсем уверенно попросил помочь ему: — Хальфен…
Немец вплотную приблизился к нему. Тихон ударил чужака рукояткой финки по голове, тот глухо охнул и уронил голову вниз лицом. Тихон быстро скрутил ему руки за спиной, связал припасенной для языка веревкой, кляпом, который также имел в кармане по обычаю разведчиков, также закрыл немцу рот и, пыхтя и обливаясь потом, потащил плененного к своим окопам.
— Людвиг, ду во? — спросил кто-то из немецких саперов.
— Людвиг, швайн, ду во? — сердито повторил другой, обзывая товарища свиньей.
Но поскольку солдат не отзывался, саперы заволновались.
— Людвиг абгрунд! — слово «пропал» быстро насторожило всех.
— Алярм! — тревога быстро докатилась до передовой линии.
В небе вспыхнули и повисли над нейтральной полосой ракеты. С той и другой стороны застрочили пулеметы, автоматы, послышались частые одиночные выстрелы, затявкали минометы. И впервые в жизни Тихон позавидовал кроту: как бы пригодилось теперь умение этого мелкого грызуна пробуравливать почву и делать лабиринты под землей! Немцы, сначала предполагая, а после окончательно убедившись, что их сапера выкрали русские разведчики, старались прицельным огнем уничтожить все, что могло двигаться между двумя передовыми линиями, понимая, какова цена захваченного сапера. Тихон уже окончательно выбился из сил, но, на его счастье, к нему подоспели другие разведчики, подхватили немца и, помогая самому сержанту, быстро достигли извилистой оборонительной линии и свалились на дно окопа.
— Как ты сумел?! — удивился Корчмит, стряхивая с головы Тихона крошки земли, осыпавшиеся со стены окопа.
— Совсем случайно, товарищ лейтенант. Он сам наткнулся на меня… И что мне оставалось делать? Выбора не было…
— Молодец, молодец, Носов! — торжествовал Корчмит. — Это же сапер, и сведений у него не меньше, чем у какого-нибудь генерала Манштейна, — увеличивая в сотни раз значимость поступка Тихона, радовался лейтенант: другая операция по взятию языка в эту ночь отменялась.
Сапера отправили в штаб, где он сообщил, что всем солдатам выдали сухие пайки на несколько дней, по шестьдесят пачек папирос и фляги наполнили шнапсом. Он же с товарищами по команде готовили проходы на минном поле для танков. Кроме того, рассказал пленный, в окопы во множестве привезли небольшие и легкие лестницы, чтобы солдаты могли быстро выскакивать из окопов. Из признания сапера, стало ясно, что по приказу Гитлера наступление немецких войск, по крайней мере, на южном фасе Курской дуги начнется этой ночью, пятого июля, в три часа.
— Клюге… Манштейн… Модель… «тигр», «пантера»… Их зольдатен… — дрожа за свою жизнь, пленный часто и сбивчиво повторял и повторял имена, которые для штабных работников давно не были тайной. Однако самым важным моментом было то, что еще раз из этого источника подтвердились сведения о крупном наступлении немецких войск именно этой летней ночью.
— В штабе пообещали представить нас к наградам, — сказав это, лейтенант Корчмит задумался. — Для меня лично, — посмотрел он на разведчиков, — самой большой наградой было бы хутчэй убачыць маю родную Беларусь, якая пакуль мне толькі ў сне бачыцца, а дзеля яе вызвалення трэба гнаць фашыстаў без аглядкі да самай дзяржаўнай мяжы, — мешая русские и белорусские слова, горячо говорил он, и лицо его преображалось, в глазах вспыхивали огоньки решимости и отваги.
— Выходит, ваш путь, товарищ лейтенант, от Белоруссии до Волги и обратно? — осведомился Тихон, стараясь поддержать тон своего командира.
— Да нет, я на фронт пошел с Урала, — объяснил Корчмит, — а на Урал попал по призыву комсомола… Если немцы зашевелятся в три часа, — вдруг прервал лейтенант свою автобиографию, — то до этого момента осталось совсем немного времени — минут сорок пять…
— Спать не придется, товарищ лейтенант, — зевнул Тихон и прислонился спиной к стене блиндажа, намереваясь хоть на полчаса прикорнуть.
Он смежил веки и, казалось, заснул. Во сне Тихон услышал невероятный грохот артиллерийской канонады, которая буквально сотрясала небо и землю. Предупреждая начало немецкого наступления, намеченного гитлеровским командованием на два часа тридцать минут, ровно за десять минут до этого по решению Жукова и Рокоссовского загремела мощная артиллерийская контратака. Земля гудела далеко от северного и южного фасов Курской дуги. Орудийные залпы, словно огненные смерчи, обрушивались на позиции фашистов. Так продолжалось тридцать минут, а затем наступила необычная пауза, будто после внезапного грома. Разведчики вышли из укрытия в ожидании дальнейшего развития событий. Раннюю утреннюю тишину в половине пятого взорвала артиллерийская пальба уже со стороны немецких позиций. В небе появились стаи немецких бомбардировщиков, сбрасывая сотни бомб на вторую полосу обороны советских войск, где находилось и разведподразделение лейтенанта Корчмита.
— В укрытие! — скомандовал лейтенант.
Разведчики бросились в блиндажи, некоторые спрыгнули в окопы. И лишь Тихон, держа в руках подробную топографическую карту, которую он попросил у лейтенанта, остался на бережке узкого и мелкого ручья, по-прежнему тихо журчащего и весело игравшего солнечными бликами. Именно на этой карте он, наконец, увидел, что ручеек и является истоком Тихоструйки. Увлеченный этим открытием, Тихон забыл о пикирующих «юнкерсах», о взрывах бомб, что так не вязалось с безмятежным, мирным, успокоительным журчанием воды. Это завораживающе действовало на сержанта.
— Носов, в укрытие! — услышал Тихон голос лейтенанта и, свернув карту вчетверо, уже собрался было бежать к блиндажу, но остановился, пораженный необычным нарастающим, ноющим гулом. ««Чемоданы» сбрасывают», — подумал он, не раз слышавший рассказы очевидцев, попадавших под немецкую бомбежку. С самолетов сбрасывались ящики, заполненные снарядами. Взрыв такого «чемодана» уничтожал все живое на большом расстоянии. Тихон поднял голову, с любопытством посмотрел вверх.
— Ложись! — опять отчаянно закричал лейтенант Корчмит и, не вытерпев, выскочил из укрытия, подбежал к Тихону, с силой дернул его за рукав. Они уже оба падали, когда почти рядом с грохотом упал большой ящик и взорвался… Лейтенант и сержант не успели упасть на землю, как сотни крупных и мелких осколков поразили их тела. Смерть наступила мгновенно. Тихон упал головой в замутненную воду теперь уже не безымянного для него ручья. И его горячая кровь окрасила мелкую зыбь той речки, на которой прошло его детство и отрочество. И она, его кровь, скорбным посланием устремилась в его родные края.