— Что тебя не устраивает, Званцов? — Лейтенант Перетятько пожимал плечами. — Сиди, крути баранку и… хай будэ гречка!.. Или тебе не терпится в окопах посидеть?

— Как вы не поймете, Григорий Данилович, — жаловался Иван, — в мирное время я согласен, но теперь и баранка, и окоп — это не моя стихия… Я — моряк! Буревестник, что между тучами и морем… Напишу я рапорт командующему Забайкальским фронтом Родиону Яковлевичу Малиновскому и пожалуюсь, почему меня, альбатроса, в пехоте держат? Моя грудь тельняшку жаждет… Ведь есть же краснознаменная Амурская флотилия!.. Я узнал: в ней сто шестьдесят девять боевых кораблей, которые ходят по Зее, Амуру, Шилке и даже по Уссури, вплоть до озера Ханка… Так неужели среди команд этих кораблей не найдется места Званцову? Разве там не нужны матросы?… А еще лучше отправлю-ка я рапорт адмиралу Николаю Герасимовичу Кузнецову, командующему Военно-морскими силами на всем Дальнем Востоке… Он сам моряк и меня с полунамека поймет…

— Отчего только Малиновскому или Кузнецову? — Перетятько хитро посмотрел на Ивана.

— Не понял, товарищ лейтенант…

— Напиши самому Иосифу Виссарионовичу, так, мол, и так: здешние маршалы, адмиралы и генералы вкупе с лейтенантом Перетятькой (особенно меня обязательно приплюсуй) держат буревестника на задворках, за рулем зашарпанного грузовика, а моя душа рвется на просторы самого Тихого океана!

— Ну, ладно, хватит подначивать, командующий по горюче-смазочному розливу, — обиженным голосом буркнул Званцов.

— Командующий или не командующий, — усмехнулся Перетятько, — но у меня ГСМа — море!.. Я в нем этого… главнокомандующего Квантунской армией генерала… Как его, забыл? Да, генерала армии Ямаду вместе с его начальником штаба генерал-лейтенантом Хатой в один миг утоплю… До самой Японии горючего хватит! Но ты, Званцов, — погрозил он пальцем Ивану, — экономь каждую каплю…

А как экономить?! воскликнул Иван. — Если вы меня, Григорий Данилович, в хвост и в гриву… Всегда и всюду кого? Званцова!.. С вами сэкономишь!..

— Во-первых, я тебе товарищ лейтенант, а не директор леспромхоза Григорий Данилович, в моих руках все ГСМ полка, за чашкой чая, когда мы сидим и пьем, называй меня Григорием Даниловичем, а так — я все же офицер!.. Во-вторых, а кого же мне еще посылать? Я тебя хорошо знаю, шофер ты первоклассный… Представь себе, из Благовещенска в Приморье — это… — Перетятько вынул из кожаной сумки блокнот, полистал его, нашел нужную запись. — Вот… это тысяча пятьсот километров, и через это расстояние мы, в том числе, запомни, помогли отправить около тридцати стрелковых, кавалерийских и танковых дивизий… И твой тут вклад — ого, посчитай!.. Но это строжайший секрет!

— Мне этот секрет давно сорока на хвосте принесла, товарищ лейтенант, но есть же, кроме меня, и другие шоферы, например Валентин… Мы тут всем леспромхозом окопались — пусть сунутся япошки, всю тайгу на них свалим, — попытался пошутить Иван, но на потемневшем от забот и горячего солнца лице Григория Даниловича не вздрогнул ни один мускул.

— Валентин?… Он тоже водитель что надо, но, — загадочно сказал Перетятько и осекся, глядя сердито на Званцова, — но приказы старших по званию и по службе не обсуждаются и экономить горючее все равно надо… Есть приказ — выполняй и… хай будэ гречка! Неизвестно, что еще выкинут завтра эти самураи. — И он кивнул в сторону, где за таежной грядой еще мирно нес свои воды насторожившийся Амур.

«А все-таки они стали более ручными, чем злыми», — размышлял Иван, раскачивая грузовик на колдобистой таежной дороге.

Действительно, после Сталинградской битвы японцы несколько присмирели, меньше стало перестрелок, хотя против войск Забайкальского фронта по-прежнему стояла разделенная лишь Амуром, до зубов вооруженная армия генерал-лейтенанта Микио, в которую входили три пехотные дивизии и четыре смешанные бригады. Поражение немцев на Волге эхом отозвалось на Амуре. Задуманный японцами план сразу же после взятия фашистами Волжской твердыни двинуть всю мощь Квантунской армии на территорию СССР провалился. И они стали вести себя скромнее, не отказываясь, однако, и от агрессивности.

Иван, как и все население Дальнего Востока, жадно ловил любую весточку с Западного фронта. Особенно тревожились те, что приехали в Приамурье из европейской части страны накануне войны. Почти у каждого имелась карта СССР, на которой кружочками отмечались освобожденные от захватчиков города и крупные населенные пункты. Иван обвел на своей измятой карте жирным карандашом Воронеж, Курск. Нашел даже Лиски, Острогожск, Алексеевку и, наконец, Красноконск. «Стало быть, моя милая родина уже не под немцами, — радовался он одновременно с тревожным чувством: — Как там мои отец и мать?» Понимал, что братья теперь на фронте, а старики — живы ли они? Все чаще думал он и о Евдокии. Иван ловил себя на мысли, что он до сих пор любит ее и все плохое, что было между ними, уходило в прошлое, а вот время, проведенное с нею, женитьба, медовый месяц ему снились по ночам. Задумывал он написать сразу два письма: одно родным, другое — Евдокии. Но все как-то откладывал, откровенно побаивался: а вдруг родных уже нет в живых и ответит ли Евдокия? Получать такие вести ему не хотелось.

Сообщения Совинформбюро он старался, насколько позволяла ситуация, слушать регулярно. Да и от людей — бойцов и гражданских лиц узнавал немало новостей. Даже от одного старого нивха узнал, что один из их племени прославился на войне своим умением уничтожать фашистов и стал Героем Советского Союза.

— Он немцев, как белок и куниц, прямо в глаз зашибает, — гордился старый таежный охотник.

Однако, кто конкретно стал героем, как его имя, Иван от старика так не узнал: ему, мол, самому другие рассказывали, а вот имя нивха не вспомнили! Но тем не менее это не мешало Ивану самому хвалиться среди водителей, что он лично был знаком с метким снайпером из Приамурья.

— Я и сестру его хорошо знал, Ульянку, — рассказывал он, — не верите, даже жениться на ней хотел…

— А потом расхотел?

— В чум идти побоялся, — смеялись его друзья.

— Она сама не решилась…

— Значит, не ко двору пришелся ты ей!

— Шаман помешал!.. Заставил ее выйти замуж за своего… Говорили, охотник какой-то… У них, видите ли, главная задача — увеличить количество своей народности… А я — русский! Какой же я помощник в этом их деле!..

— Ты имеешь в виду Дорофея, которого по тайге возил? — вспомнил Валентин Беспалый, служивший в том же отделении, что и Званцов. — Вообще-то вполне возможно, паренек он был настырный, — продолжал он, — помнишь, как стал он горой за тебя?… Ну, тогда в поселке, вечером, после танцев, когда мы — Сирожа и я хотели…

— Да помню, помню, — отмахнулся Иван. — Напились до чертиков, а мне твоя Шурочка была без надобности… Кстати, как она? Переписываешься?

— Каждую неделю по треугольнику. — Валентин достал из кармана брюк исписанные листочки и потряс ими в воздухе. — Летят ко мне, как почтовые голуби… И все от нее, от жены…

— Что ты?! — удивился Иван. — Надела все-таки хомут на норовистого жеребца!

— В день ухода из поселка мы с нею расписались… Да! Пишет, что у меня будет наследник или наследница… Мне все равно, только бы война поскорее окончилась… Не знаешь, где теперь Сирожа Петух? — вдруг спросил Валентин. — Вы же вроде вместе в окопах прозябали…

— Петух? Он там и прозябает, щелкает затвором и из винтовки кукарекает, самураев пугает…

Некоторое время спустя Иван побывал в Кедровой, вместе с другими его послали за лесоматериалом для нужд фронта. В леспромхоз пришла из тайги и Ульянка проведать своего мужа-охотника, которого мобилизовали по законам военного времени на трудовые работы, и теперь он выполнял различные обязанности по заготовке леса. Дел здесь хватило всем. После почти бегства из леспромхоза в родное таежное стойбище Ульянка, повинуясь старинным обычаям, вышла замуж за местного охотника, который считался удачливым стрелком, мягким по характеру человеком. Но Ульянка стала его женой по традиции своей малочисленной народности. Те чувства, которые она питала к Ивану, стали медленно угасать, и она послушно вошла хозяйкой в чужой чум. Но вот беда — не было у Ульянки детей. К врачам не шла, их тогда в тайге можно было по пальцам сосчитать. К тому же по таким деликатным делам нивхи предпочитали обращаться не к врачам, а к шаманам. И местный шаман усердно обкуривал Ульянку дымом от тлевших, по его убеждению, волшебных трав, ожесточенно бил в бубен, отгоняя злых духов, но Ульянка не беременела. И уже муж-охотник косо поглядывал в ее сторону.

Ульянка видела колонну автомашин, военных и солдата, который, опершись спиной о бревна в штабеле, крепко спал, закрыв лицо пилоткой. Она намеревалась поскорее пробежать мимо спящего, но вдруг необъяснимое внутреннее чувство заставило ее остановиться. Сердце ее заколотилось, словно пойманная птица в клетке, глаза ее из приплюснутых превратились в идеально круглые. Ульянка подошла к спящему и осторожно приподняла пилотку, которая тут же упала на землю. Она узнала Ивана, того самого, который неожиданно ворвался в ее судьбу, долго грезившегося ей по ночам, о котором непрестанно думала вплоть до самого замужества. Первым желанием ее было броситься к нему, упасть на его грудь, разрыдаться. И Ульянка сделала было первый шаг к нему, но, увидев мужа, идущего вместе с рабочими между сложенными штабелями древесины, испугалась и быстро спряталась, присев за бревнами. В этот момент к спящему подошел незнакомый Ульянке солдат и тронул его за плечо.

— Званцов, слышь? — нагнулся солдат. — Иван Афанасьевич, просыпайся…

Званцов открыл глаза, встрепенулся, встал, широко зевая.

— Что? Уже загрузили?

— Начальство зовет.

— Вздремнуть не дают, — недовольно проворчал Иван.

Он с удивлением увидел под ногами пилотку, поднял ее, надел на голову, широко шагая, пошел рядом с разбудившим его солдатом, разговаривая о чем-то оживленно и сердито. Ульянка проводила Ивана долгим взглядом, а потом встала и направилась навстречу обрадованному мужу.

Ближе к вечеру кучевые облака над тайгой стали сливаться, превращаясь в огромную, занимающую большую половину неба грозовую тучу. Частые молнии, словно фантастические змеи, вставая на хвосты, испещряли огненными зигзагами темно-лиловую завесу приближающегося ливня. Гроза раскалывала грохотом взбуянившееся небо и трясла вокруг сопки, откликавшиеся разъяренной стихии шумом вековечной тайги. И вскоре миллионы тон воды обрушились на пункт лесозаготовок, на военную автоколонну, на людей и на все живое, что смолкло в страхе и спряталось в ветвях сосен, кедров, под крышами построек. В силу обстоятельств автоколонне пришлось заночевать в поселке.

Для Ивана, ничего не подозревавшего по поводу Ульянки, ночь эта явилась блаженством, долгожданным отдыхом, без тревог и выстрелов; надоедала только назойливая мошкара, но она не помешала ему заснуть богатырским сном. Но для Ульянки эта ночь стала невероятно трудным испытанием, не позволявшим ей уснуть и на волосок. В тесном бревенчатом бараке с низким потолком ей с мужем отвели уголок. Муж, уставший за день за непривычным для охотника делом, безмятежно храпел, подогнув под себя колени. Стараясь не разбудить его, Ульянка встала с нехитрой постели и на цыпочках, тихо, чтобы вообще никого не разбудить, вышла на улицу. Было влажно и душно. Дождя не было, и сквозь разорванные на клочья ветром тучи время от времени проглядывала ущербная луна, бросая свой призрачный синеватый свет на постройки и деревья. В тайге редко перекликаются ночные птицы, и в тишине мысли Ульянки были заняты не таинственностью природы. Ей было нестерпимо больно оттого, что где-то совсем рядом находился Иван, ее Иван, но она не могла побежать к нему, обхватить его сильные плечи своими тонкими руками, как тогда… Ульянке хотелось разрыдаться, да так громко, чтобы вся тайга проснулась и узнала, как ей тяжело, прочувствовала ее боль и страдание.

Хотя и летняя, но для Ульянки очень долго длилась эта ночь. На самой заре, изнемогая, она сомкнула глаза, а когда открыла их, солнце уже поднялось над верхушками деревьев. Ульянка выскочила на улицу. Людей уже не было на месте, только еще муж стоял у барака, видимо, дожидаясь, когда она выйдет.

— Ты крепко спала, я не хотел тебя будить, — видя тревогу на лице Ульянки, сказал муж. — А мне, однако, пора на работу… Начальник ругаться станет… В обед встретимся, поговорим…

Ульянка молча кивнула головой, и муж не спеша пошел по улочке, вскоре скрывшись за углом строения.

Военные рано оставили пункт лесозаготовок. Как же так? Она больше не увидит Ивана’ Ульянка, как ей казалось, хорошо знала местность, не раз в одиночку бродила по таежным тропинкам, поднималась на вершины сопок, знала все дроги. По одной из них двинулись груженные лесом автомашины, одну из которых вел ее Иван. Увидеть его хоть на одну минутку, хоть одним глазом! Ульянка знала, что автоколонна вынуждена была сделать большой полукруг, огибая сопки, и если побежать напрямик по тайге, то можно успеть выйти навстречу машинам. И она опять, как и в прошлый раз, побежала. Теперь уж она не ошибется сопкой!

В этом месте тигры не водились, это была не уссурийская тайга, но бурые медведи и волки встречались часто. Однако встреча с ними или с другими животными не пугала Ульянку, и она бежала, ориентируясь то по солнцу, то по другим с детских лет известным только ей, нивхе, дочери, а теперь и жене охотника, признакам.

Выдвигаясь ранним утром из поселка, автоколонна вынуждена была скоро остановиться: дальше дорога представляла собой непроходимое болото — ночной ливень сделал свое дело. Исследуя топографическую карту, начальник автопоезда определил, что лучше ехать другим путем. Вторая дорога длиннее, более узкая, но зато не так разъезжена и по ней машинам легче будет пройти. Подчиняясь его команде, автоколонна свернула в сторону и двинулась по другой дороге. Действительно, здесь хотя и блестели там-сям лужи, но глубокой и вязкой грязи было намного меньше.

С учащенным сердцебиением Ульянка поднималась на знакомую сопку: теперь она не ошибалась. Еще немного, и она достигнет вершины. А там спуск, который легче преодолеть, чем подъем. И Ульянка встретит Ивана, увидит его, может быть, в последний раз. В этом заключались все ее желания, ее мечта. Еще несколько метров… Вот и вершина, чистая от зарослей, как плешь на голове пожилого человека, например ее мужа-охотника. Отсюда и дорога внизу хорошо видна. Но почему она пуста, эта дорога? Только в многочисленных лужах плавали блики солнца. Ульянка даже на цыпочки встала, чтобы лучше все видеть. В стороне, в долине между сопками, виднелась и другая дорога. Зоркий глаз Ульянки увидел, что именно по той дороге медленно движутся автомашины. Но это так далеко!.. Даже гула их не слышно. Несмотря ни на что, догнать эту автоколонну Ульянка и на сей раз уже не сможет: прощай, Иван!.. Прощай навсегда! И Ульянка, обняв молодую сосенку, горько расплакалась: на этом, как ей показалось, заканчивалось ее счастье, ее судьба, вся ее жизнь. И небо, и земля, и тайга, и все, что в ней, уже не нужны были Ульянке. Душа ее дотла выгорела, сердце стучало впустую…

На высокой сопке сидела знакомая сорока и, как прежде, громко трещала. У нее все еще были свои нерешенные таежные заботы.