Занятия в Нагорновской школе начались не с первого сентября, а лишь с середины октября. Никакой торжественности, никакого первого звонка, как и веселого детского праздника с цветами, улыбками и песнями не было, хотя своим присутствием староста и некоторые полицаи пытались поднять значимость этого факта, однако ничего не получилось. Просто Антонина Владимировна собрала десятка полтора детей разного возраста и повела в класс. Занятия по многим предметам вела она сама. Только на историю пригласила находящегося еще до войны на пенсии, учителя Петра Никаноровича Насонова, который на занятиях просил учеников рассказывать какие-нибудь занимательные истории из своей детской жизни или услышанные от кого-либо. И ребята с упоением рассказывали все истории, собранные ими, и небылицы, скорее, друг другу, поскольку очень толстый, седой, страдающий одышкой Петр Никанорович обычно клевал носом, тихо похрапывал, а если всхрапывал громко, тут же просыпался и говорил:

— Так, так, хорошо… Что еще?

Такая идиллия в школе продолжалась до той поры, пока вести уроки немецкого языка из уезда, то бишь из бывшего районного центра Красноконска, не прислали некую Эльзу, по годам престарелую деву, обладавшую скверным характером, с противным голосом, срывавшимся на фальцет, и крашенную от ногтей на пальцах рук до ногтей на пальцах ног. Дотошные ребятишки видели маникюр на ногах Эльзы, когда в один из теплых дней октября она пришла в класс без носков в босоножках. Вела она себя явно подозрительно, пыталась во все вникнуть, чем только мешала учебному процессу. «Не столько учительница, сколько подсадная утка, — решила Антонина Владимировна и установила с нею сугубо деловые отношения. — Не напрасно же наш староста ломит перед ней шапку…» Эльза так и этак подыскивала подходящий повод или причину, чтобы быть накоротке с уважаемой в селе учительницей, женой тоже уважаемого директора школы, но всегда наталкивалась на невидимую стену отчуждения. Да и школьники с первого дня появления в Нагорном невзлюбили ее, так как не любили изучать они и чужой язык — язык ненавистных оккупантов.

Все свободное от занятий время, чтобы как-то заглушить тоску и неприятное ощущение от своего положения, как-никак, она ведь учительница в школе, действующей с разрещения и, как не без гордости утверждал староста, при большой поддержке немецких властей, Антонина Владимировна проводила на небольшом пришкольном участке, где весной, еще до прихода в Нагорное гитлеровцев, учащиеся, осваивая на практике знания по биологии, посадили всякую всячину — от лука до зеленого горошка. Эльза с пренебрежением наблюдала из окна своей каморки, выделенной ей прямо здесь, в здании школы, как ее коллега возилась на грядках. «Колхозница, а не учительница, — с презрением думала Эльза. — А еще жена директора средней школы!» Затем она плюхалась на диванчик, ставила перед собой на столике зеркало и красила все, что можно было покрасить; губы, щеки, наводила синеву под глазами, выщипывала пинцетом брови, встряхивала копну густых волос — и так целыми часами сидела, грустя и негодуя: ни к чему был здесь ее марафет, где, кроме старосты Свирида Кузьмича да провонявших самогоном и едкой махоркой полицаев, и поговорить-то было не с кем!

Единственным человеком в Нагорном, с кем она отводила истосковавшуюся без мужского внимания душу, была Нюрка Казюкина. Но она часто уезжала из села вместе с эсэсовцем Эрлихом Эккертом и неизвестно где пропадала целыми неделями. Ее отец Демид Савельевич за голову хватался.

— Все, потерял я дочь, — сокрушался он и совал кулак под нос жене.

— Ну чего ты так разорался, Демидка, — успокаивала мужа жена. — А мне так все равно, с кем она теперя… Выросла девка, улетит из дому все равно, не удержишь…

Оставались еще в Нагорном мадьяры — охранники военнопленных. Но, увидев их сидящими на корточках вдоль глухой стены хаты, как пуговицы в ширинке, справлявшими нужду, одновременно курившими и отпускавшими в ее адрес на своем языке, естественно, не очень лестные словечки, она старалась не смотреть больше в их сторону, даже если это были офицеры. Иное дело — уездная управа! Там за нею галантно ухаживали, ей льстили, дарили цветы и духи, а по вечерам в небольшим местном клубе — танцы и шампанское! Немецкие офицеры щелкали перед ней каблуками и предлагали танцевать вальс. Все бы хорошо, но прислали из Германии нового переводчика, стопроцентного арийца, которому больше доверяли, чем ей, а ее отправили в глухомань вдалбливать в бестолковые головешки пацанов знания немецкого языка. Одно слово она повторяла по двадцать раз, а они корчили рожи и коверкали это слово кто как хотел. Подлецы специально так делали! Но скажи немцам — не поверят, просто посчитают русских тупыми — и все. К тому же что ей потом скажут нагорновцы? Да и только ли скажут!.. Оставалось ей лишь надеяться на чудо.

И однажды Эльзе показалось, что такое чудо происходит: из окна школы она вдруг увидела коменданта уезда — самого Людвига Ганса фон Ризендорфа, который в сопровождении старосты, двух незнакомых ей военных чинов и ненавистного ей нового переводчика Генриха Кранца, из-за которого она оказалась в Нагорном, направлялся к зданию школы. «Или проверяют, чем мы тут учим маленьких идиотов, или фон Ризендорф соскучился по мне», — подумала взволнованная Эльза с надеждой на перемену в своей жизни и, не предупредив Антонину Владимировну, которая сама не могла видеть столь неожиданную процессию, ибо окна класса, где она проводила занятия, выходили во внутренний двор школы, стала быстро прихорашиваться перед зеркалом. Нет, она еще хороша собой, не совсем увяла ягодка на земляничной поляне, она еще понадобится коменданту, он еще вспомнит, какие нежные ласки дарила она ему по ночам. Не зря, не зря фон Ризендорф приехал именно в Нагорное, имеются такие же школы, с такими же пустоголовыми мальчишками и в других селах. Соскучился без нее! А мог бы просто вызвать в уезд, она бы на крыльях полетела!

А ничего не подозревавшая Антонина Владимировна, как обычно, вела урок русской литературы. Она с упоением, забыв о войне, о всех невзгодах, выпавших на долю ее и всех нагорновцев, рассказывала о Лермонтове, его детстве, учебе, о первых его стихах, читала наизусть полюбившиеся ей строки. Ученики с любопытством слушали учительницу и даже не пялились на окна по своему обыкновению и не щипали друг друга.

— Михаил Юрьевич не участвовал в Отечественной войне 1812 года, — Антонина Владимировна медленно прохаживалась по чуть поскрипывающим половицам, одновременно следя за порядком среди учащихся, чтобы они не баловались, и думая о том, что половицы рассохлись и за минувшее лето их некому было ни заменить, ни отремонтировать. — Но большой поэтический дар, — не отклоняясь от темы, продолжала она, — позволил поэту написать удивительно-пронзительные и прекрасные строки об этой войне. И она, четко выговаривая каждое слово, стала читать начало известного стихотворения:

— Антонина Владимировна, — вдруг поднял руку веснущатый Сашок Беляев, — а правда, что немцы Москву взяли? А?

— Ты откуда это взял, Саша? — остановилась Антонина Владимировна возле ученика и коснулась рукой русой головки малыша. — Ты думай, что говоришь!

— Так кажут… и полицаи, и мадьяры…

— Болтать могут всякое, Сашенька, — тихо сказала учительница. — Мало ли что говорят! Да и кто говорит-то! Что на ум взбредет, то и ляпают… Полицаи — вот уж информбюро!.. А другое они и не могут говорить, на то они и полицаи… В прошлую зиму немцы пытались взять Москву…

— Но получили по сопатке! — быстро продолжил мысль Антонины Владимировны Гриша Воронков и все ребята тихо, но дружно рассмеялись.

— А что теперь немцы Москву взяли, я лично нигде не слыхала, — на губах учительницы тоже вспыхнула усмешка, но она ее тут же скрыла. — А если бы и взяли, то что? — вдруг серьезно задала она, скорее всего, себе вопрос. — Татаро-монголы разрушали Москву, поляки гадили в Кремлевских храмах, даже своего короля хотели на московский трон посадить, Наполеон пытался Кремль взорвать… Но всех их выгнали с позором, всем надавали по этой самой, как Гриша говорит… А наша Москва из руин опять возрождалась, как Феникс из пепла вставала…

Дети повеселели, лица их посветлели.

— Только я не знаю, что за птица такая… как ее… Фе… Фе… — почесал в затылке Воронков.

— Фекла! — и дети опять рассмеялись.

— Феникс, — сказала Антонина Владимировна, — это сказочная, фантастическая птица, которую уничтожали, сжигали, но она всякий раз восставала из пепла… Но теперь я под птицей Феникс, — Антонина Владимировна, подошла к двери, плотнее прикрыла ее, — подразумевала наш русский народ… Его нельзя победить!.. Вот что вы должны знать…

В этот момент в коридоре послышались тяжелые шаги. Дверь распахнулась и в класс вошел фон Ризендорф со своей свитой, позади всех плелась Эльза, которая старалась не стучать высокими и тонкими каблуками-шпильками новых туфель. Комендант молча, сквозь очки оглядел вставших за партами учеников, а затем уставился на Антонину Владимировну. Неловкое молчание продолжалось несколько секунд.

— Вас фюр айн, вельхер? — наконец спросил комендант, а переводчик повторил:

— Господин комендант фон Ризендорф спрашивает, это какой класс, фрау?

— Смешанный, — пояснила Антонина Владимировна, приходя в себя после такой неожиданности, бледное ее лицо начало слегка пламенеть. — Учеников мало, поэтому здесь третий, четвертый и пятый классы…

Генрих Кранц перевел ее ответ коменданту, тот, давая знать, что все понял, кивнул головой.

И снова неловкое молчание. В помещении слышно даже как бьется в стекло окна муха, собравшаяся залечь в зимнюю спячку между рам.

— Скажи, чем ты тут занимаешься? — прервал молчание Свирид Кузьмич нелепым вопросом и подобострастно взглянул на фон Ризендорфа. — Господин комендант ждут…

— Чем занимаюсь? — не то переспросила Антонина Владимировна, не то уточнила. — Веду урок, — она все еще заметно волновалась, — по расписанию у нас теперь литература…

Эльза, не дав раскрыть рот Кранцу, первая перевела то, что сказала учительница. Он опять кивнул лошадиной головой и сказал по-немецки:

— Фортзетцен…

— Продолжайте, — теперь уже перевел сказанное фон Ризендорфом Генрих Кранц, хмуро глядя на Эльзу.

— Господин комендант приказал вам продолжать урок, — не выдержала Эльза назло Кранцу, который стал явно нервничать.

Коменданту поставили стул, и он сел, ожидая продолжения урока. Мозг Антонины Владимировны работал лихорадочно, быстро и избирательно: о ком из писателей продолжать говорить? О Лермонтове и тем более о его «Бородино» — ни в коем случае! О Гейне? Нет, нет! И о Гейне нельзя, он хотя и немецкий поэт, но еврей по национальности… А евреев в фашистской Германии преследуют!.. Как здесь отреагирует на это фон Ризендорф? Гете? Гете!.. Вот немецкий, чисто арийский поэт без каких-либо претензий со стороны даже Геббельса…

— Итак, дети, — собрав волю в кулак, спокойно, подавляя в себе волнение, Антонина Владимировна, опять медленно, как всегда, пошла между партами. — Я вам уже говорила, но повторю… Иоганн Вольфанг Гете — великий немецкий писатель и поэт… Родился он в 1749 году, а умер в 1832… Самое большое и знаменитое его произведение — «Фауст», но подробно изучать в классе это грандиозное произведение мы не будем, времени не хватит, а дома я вам советую обязательно прочитать это замечательное произведение, которое составляет золотой фонд великой немецкой культуры… Спрашивать на оценку буду, — переводчик Кранц все это шепотом переводил фон Ризендорфу. — Но несколько строк из «Фауста», — продолжала Антонина Владимировна, — я вам прочту, чтобы вы поняли, какой прекрасный поэт Гете. — Учительница задумалась, как бы подыскивая, какие строки прочесть.

В тишине был слышен полушепот Эльзы, которая все же, опять назло Кранцу, придвинулась к коменданту и стала что-то говорить ему, показывая глазами на Антонину Владимировну. Тот слушал внимательно, не поворачивая головы в сторону учительницы. Но, как ни в чем не бывало, Антонина Владимировна стала читать наизусть отрывок из «Фауста»:

На последних словах голос Антонины Владимировны дрогнул, и она замолчала, ожидая реакции со стороны неожиданных проверяющих. Очарованные ученики не сводили глаз с учительницы. Фон Ризендорф резко встал со стула, сверкнул стеклами очков и по-немецки сказал:

— Приобщать детей варваров к ценностям мировой культуры необязательно, фрау… Научите их читать наши приказы и расписываться, что читали… Учите их послушанию и труду… Главное, что от них требуется, именно работать на великую Германию… Вот что нужно оккупационным властям!.. А преподавание литературы вообще из школьной программы изъять…

Эльза перехватила инициативу у Кранца и перевела тираду коменданта, бросив высокомерный взгляд из-под накрашенных ресниц на Антонину Владимировну. Староста мялся на месте, переступая с ноги на ногу и все еще не улавливая: хвалит ли комендант учительницу или порицает, хотя до его сознания дошло, что о литературе надо забыть. Фон Ризендорф направился было к двери, но вдруг остановился и повернулся к старосте.

— Староста, муж этой фрау коммунист, — он взглянул на Эльзу как на свидетельницу, которая, как поняла Антонина Владимировна, и сказала коменданту о принадлежности Константина Сергеевича к партии. — Почему вы разрешили работать ей в школе? — сурово спросил фон Ризендорф у Свирида Кузьмича.

Эльза перевела, а староста буквально облился потом со страха.

— Но сама-то она в большевиках не состояла, господин комендант, а как учителка она дюже толковая, — сбиваясь, оправдывался староста. — И еще она охотно согласилась работать здесь… Еще пенсионер Петр Никанорович Насонов, но он очень старый, спит на уроках… А других учителей в Нагорном не нашлось, разбежались…

Комендант, когда ему перевела опять же Эльза слова старосты, молча вышел из класса. Свирид Кузьмич на секунду задержался у раскрытой двери и, смахивая ладонью пот с лица, укоризненно покачал головой.

— Эх, Антонина Владимировна, подвели вы меня под монастырь… Что вам, Пушкина было мало, вспомнили какого-то Гетю!.. Эх, вы! — почти простонал он и ушел, спеша за гостями.

Только теперь Антонина Владимировна почувствовала, как тревожно бьется ее сердце и голова раскалывается от перенапряжения. Она бессильно опустилась на стул, положив руки на стол, и долго молчала, не зная, что еще сказать детям. Ее тревога передалась и им. Они повскакивали из-за парт и облепили окна, смотрели на удалявшегося коменданта, других немцев, спотыкавшегося позади них старосту и чопорно шагавшую Эльзу, которая замыкала всю процессию. Фон Ризендорф направился к лагерю военнопленных, решив лично проверить режим его охраны распустившимися, как он утверждал, от безделья нерадивыми мадьярами, которые могут только свой «Чардаш» отплясывать да объедаться кукурузной мамалыгой.

— Их и в бой опасно посылать — сразу же разбегутся, — с неприязнью говорил он сопровождавшим его военным чинам. — Так уже было! Вот и теперь под Сталинградом ни венгры, ни румыны не держат фронт… Я не говорю уж об итальянцах, те вообще только и могут, что драть горло… Нажили мы союзничков!.. Не завидую я командующему 6-й армией генерал-полковнику фон Паулюсу…

Эльза вернулась в свою каморку поздно вечером и находилась навеселе, в приподнятом настроении: она была уверена, что продолжает нравиться коменданту, который лишь по причине ранения временно сидел в этой дыре — Красноконске, а так он человек интеллигентный, культурный, высокого положения — и фон, и чин… Вот про чин она стеснялась спросить, офицер или генерал, ходил-то он всегда в гражданской одежде. Может быть, потому, что побаивался после гибели в ночной бомбежке высокопоставленного генерала надевать военный мундир. На прощанье комендант крепко пожал ей руку, а не вяло и не только пальцы, как это делал он всегда, когда был не в настроении, и даже нежно заглянул в ее глаза. Возможно, вполне возможно, фон Ризендорф опять возьмет ее в уездную управу переводчицей, и она не будет убивать время на зубрежку немецких слов с этими тупыми малолетними ослами, как она с презрением называла своих учеников.