Река Чир — это не Дон и тем более не Волга ни по ширине, ни по глубине. Но и она стала огненным валом, через который было трудно пробиться. Недавно ставший лейтенантом Александр Званцов долго всматривался в противоположный берег.

— Ну, что, старшина, перешагнем мы через этот ручеек? — обернулся командир взвода к Василию Федоровичу Сидоренко.

— Я-то и через наш Днепр перешагивал, товарищ лейтенант, а эта речушка для меня так — разминка… Но вот эта стервотина мешает! — глянул старшина на небо, где кружили два немецких самолета. — Видать, разведчики, они не дадут нам свободно совершить переправу… Я-то их повадки знаю наизусть!

— Придется искупаться, старшина, сегодня это наша доля… Другого пути нет и не будет…

Василий Федорович Сидоренко, призванный в армию из-под Днепродзержинска, сразу же был зачислен в музыкальный взвод, так как имел почти абсолютный слух и играл на большой дудке, как шутили солдаты, то есть на тубе, помимо этого он владел сильным голосом с красивым тембром, прекрасно пел украинские народные песни, особенно ему удавалась песня «Ой, пид вишнею…» Но однажды, когда фашисты уже оккупировали всю Украину, на ум ему пришла мысль: одной тубой, хотя она и большая, фашистов не остановишь. И он попросился в строевое подразделение. Не было такого гитлеровца во всей немецкой армии, кто мог бы спокойно и смело идти в штыковую против этого гиганта, который, например, сквозь призму утреннего тумана принимал поистине фантастические размеры.

— Дождаться бы ночи, — задумчиво произнес Сидоренко, — меньше крови было бы…

— До ночи, судя по обстановке, мы здесь не удержимся, Василий Федорович, они вот-вот предпримут новую атаку… Наша главная задача — сохранить личный состав взвода, а находясь здесь, все в землю ляжем…

112-я стрелковая дивизия, в которую входил взвод лейтенанта Званцова, уже несколько дней с тяжелыми боями, теряя своих бойцов и уничтожая солдат противника, под напором большого перевеса немцев в технике, особенно в танках, самоходных орудиях, бронетранспортерах, обороняясь и совершая контратаки, медленно пятилась назад.

Еще утром, собрав комсостав, командир дивизии полковник Сологуб уточнил силы и возможности своей боевой части и объяснил ситуацию, которая сложилась в результате мощного наступления немецких войск.

— Нам стала известна директива 41 гитлеровской ставки, — сказал полковник, разворачивая на столике перед собой небольшую карту. — В директиве поставлена задача перед фельдмаршалом Листом, командующим группой армий «А», и перед генерал-фельдмаршалом Боком, под руководством которого находится группа армий «Б», преодолеть наше сопротивление, быстро двигаться на восток по выжженной летним зноем донской степи и соединиться в районе Сталинграда.

— У них Лист и Бок, а у нас командармы Колпакчи и Гордов, — заметил один из командиров.

— У них две группы армий, — ответил ему полковник, — а у нас только две армии, 62-я и 61-я… Мы противостоим, кроме того, еще итальянской, венгерской и румынской армиям… Говорю это вам не для того, чтобы нагнать страх и посеять панику, а для того, чтобы понять, какая ответственность ложится на нас… Наша дивизия должна быстро переправиться через реку Чир и занять оборону, водная преграда не столь уж широкая, но все равно в данных условиях и небольшая речка нам помощница. …

Собравшимся было ясно, что 112-я дивизия находилась как раз на стыке названных Сологубом немецких армий и их союзников. И уже в полдень начался ожесточенный бой красноармейцев с фашистами, пытавшимися сорвать переправу дивизии через реку Чир.

Под непрерывной бомбежкой и артиллерийским обстрелом многие красноармейцы вплавь преодолевали водную преграду. Река не была широкой и очень глубокой, но вполне достаточной, чтобы для любого бойца превратиться в последнее пристанище. Не хватало лодок, плотов, а те, что имелись, попадали под интенсивные удары немецкой авиации, которая буквально висела над местом переправы, отчего река Чир кипела от взрывов бомб. Высокие фонтаны воды, дыма, щепок от разбитых плавсредств и разорванных в клочья человеческих тел густо поднимались над водой. Командир дивизии Сологуб, не обращая внимание на свист пуль, злобное шипение снарядов и постоянный гул «Юнкерсов» и «Мессершмиттов» над головой, ходил по самой кромке берега, руководил переправой частей, нередко помогал красноармейцам, благополучно переплывшим реку, подавая руку, выбраться из воды.

— Званцов! — вдруг услышал Александр слегка охрипший, но знакомый голос человека, протянувшего ему руку, Жив? Молодец! Выходи! — полковник знал в лицо почти всех командиров дивизии, особенно Званцова, которого совсем недавно поставил во главе взвода. — Каковы потери?…

— На том берегу, товарищ полковник, все живы были, — став по стойке «Смирно», отвечал Александр на вопрос комдива…

— Да вы выжмите обмундирование, лейтенант, — полковник по-отечески смотрел на промокшего насквозь командира.

Александр прежде всего снял сапоги, вылил из них воду, из-за которой ходить было трудно, тщательно выжал портянки. Гимнастерку и брюки снимать не стал.

— Это все на мне высохнет, — сказал он. — На том берегу, — продолжал он докладывать, — все в один голос уверяли меня, что умеют плавать сызмальства… Большая плотность огня, товарищ полковник, гитлеровцы из пулеметов и автоматов пули словно рожь сеют по воде…

— Не рожь, а смерть сеют, лейтенант! — Комдив с тревогой вглядывался в дым, который плотной пеленой висел над рекой, где еще барахтались, плывя, красноармейцы. — За тем нацисты и пришли сюда, чтобы сеять смерть… Но ничего, лейтенант, кто сеет ветер, пожнет бурю… Мы выстояли против 51-го армейского корпуса и 24-й танковой дивизии противника, не дали фашистам выйти во фланг и тыл основным силам нашей 62-й армии с юга… Вот что главное! — сказал полковник скорее самому себе, чем Званцову. — За нами Дон, а там Волга и Сталинград… Лейтенант, сразу же занимайте вдоль берега оборону, немцы непременно попытаются с ходу форсировать Чир, непозволительно давать им такую роскошь. — Полковник еще раз взглянул на мокрое обмундирование Званцова и сказал: — Обсушиваться будем потом…

И уже спустя несколько минут артиллерия дивизии вела интенсивный огонь по немецким войскам, направлявшимся бронированными колоннами к реке. «Как всегда, комдив наш не спит, — не без гордости подумал Александр, — какая, однако, оперативность!..» То ли это гремели орудийные расчеты дивизии, в чем Званцов несколько сомневался, видя, как тонули пушки во время переправы, то ли это поспешили на помощь артиллеристы других дивизий, в том числе 229-й, сдерживавшей врага вместе с 112-й, хотя для него это было теперь не самым важным, а то, что взвод его, почти весь сохранившийся, уже окапывался вдоль берега.

Еще дружнее заработали зенитки, небо покрылось рваными клочьями белого дыма — следами разорвавшихся снарядов на разных высотах. По всему Сталинградскому фронту именно зенитчики 112-й дивизии славились тем. что до последнего стояли на своих позициях, отражая налеты вражеской авиации на расположение дивизии. Такая какофония откровенно радовала сердца и души красноармейцев. Доволен был и Званцов.

— Как говорится, мы вышли сухими из воды! — Взводный подходил к каждому бойцу и задавал один и тот же вопрос: — Не задело? — Затем он склонился над щупленьким рядовым Ферапонтовым, который смотрел вверх на несколько скуластое лицо старшины Пидоренки и хитро усмехался.

— А что с ним станется, товарищ лейтенант! — возвышался своим ростом и над лейтенантом старшина. — Наш Ферапонтик, как угорь, из любых лап фашистов ускользнет.

— Когда плыл, не упустил винтовку в воду? — не то в шутку, не то всерьез вдруг задал вопрос лейтенант солдату…

— Не-а, — поднял Ферапонтов с травы винтовку, которая со штыком была намного выше его.

— Устал?… Вижу, устал… Главное, жив остался… Как тебя звать? — вдруг спросил Александр — фамилии своих подчиненных он помнил, а вот имена не всех.

— Сысой, товарищ лейтенант… Сысоем Кондратьевичем меня величают, — ответил солдат.

— О, величают! — глаза Званцова засветились огоньками и на губах появилась улыбка. — Правильно, каждого бойца надо именно величать!.. Каждый красноармеец взвода достоин этого прекрасного слова… Особенно после такой мясорубки!

— Да, это не переправа была, а кошмар, товарищ лейтенант, — почти двухметрового роста здоровяк Сидоренко на своих плечах переправлял раненых бойцов на противоположный берег реки. — Сколько жив буду, этот ад не выветрится из моей памяти…

— Не ад, старшина, а подвиг, — ответил ему промокший до нитки Званцов. — Нам в этом кошмаре удалось сохранить людей…

Взвод, неглубоко окопавшийся, ибо сильно зарываться не было сил, занял удобную позицию для отражения немцев, если они тут же вздумают плюхнуться в воду. Медсестра Верочка Дроздова, тоже промокшая насквозь, но ухитрившаяся в сумке каким-то чудом сохранить сухим бинт, мазала йодом и перевязывала небольшие раны у бойцов, а тяжело раненых отправляла в медсанбат. Но таких во взводе оказалось совсем немного. Легко раненые вообще отказывались покидать взвод, не представляя своего существования вне его пределов.

— А самих вас нигде не задело, товарищ лейтенант? — подошла она к Званцову, ее милая улыбка еще сильнее обозначила ямочки на щеках. — А то давайте перевяжу, — кокетливо встряхнула она белокурыми кудряшками, довольная тем, что взвод в такой круговерти не понес больших потерь и среди ран у красноармейцев было больше царапин.

— Спасибо, Верочка, — улыбнулся Александр, что очень обрадовало медсестру: обычно он, обращаясь к ней, говорил не иначе как «сержант Дроздова». Более того, взводный даже, несмотря на сложную ситуацию, попытался шутить: — Вашими гипократовыми молитвами — я неуязвим. …

Верочка понимала более-менее веселое настроение своего командира: взвод благополучно преодолел реку Чир и теперь на другом берегу готовился сдерживать натиск превосходящих сил противника.

В ходе боев красноармейцы все больше приобретали боевой опыт, глубже разбирались в повадках захватчиков.

— Самые трусливые в немецкой армии танкисты, — рассказывал своим бойцам Званцов. — Заметили, фашистские танки никогда не начинают атаку без поддержки пехоты и авиации… Стоит отсечь пехотинцев, как танкисты, по-моему, напрочь теряют самообладание, куда девается их смелость и быстрота действий.

Но и пехота больше пряталась за броней танков. Хорошо вооруженные автоматическим оружием, пехотинцы не жалели патронов и стреляли часто в пустую.

— Посылают пули за молоком в Дойчланд, — шутили наши красноармейцы.

А уж рукопашную, грудь на грудь, глаза в глаза, немцы просто не выдерживали.

Все это замечала и Верочка. Однако тяжелые пути отступления, ожесточенные оборонительные бои и контратаки, которыми славилась 112-я стрелковая дивизия, непрестанные налеты вражеской авиации, смерть знакомых и незнакомых красноармейцев не могли погасить в ее еще юном сердце огонек, который неожиданно вспыхнул в нем в ту минуту, когда она пришла во взвод после окончания специальных медицинских курсов и увидела лейтенанта Званцова.

Война застала Верочку в медицинском училище, и она, не задумываясь, как и большинство ее подруг, попросила отправить ее на фронт. И надо же было так случиться, что впервые в жизни, в чрезвычайно трудной военной обстановке к девушке пришла большая, настоящая любовь. Теперь на память ей часто приходили романтические пушкинские строки, заученные еще в школьные годы:

Эти волновавшие ее строки были записаны в заветном блокнотике, который Верочка всегда носила в своей полевой сумке, предназначенной для бинтов, йода и других медицинских вещей. Хранила эти стихи от чужих глаз, как свое первое любовное послание. И всем поведением своим она старалась не выдавать свои чувства к лейтенанту. Это было трепетное, неизъяснимо-прекрасное чувство, от которого, как весною снег, таяло в груди сердечко и душа наполнялась до краев надеждой и мечтой. К сожалению, любовь медсестры не получала должного ответа. Командир взвода был вежлив с ней, предупредителен, однако взаимоотношения между ними оставались в тесных рамках воинских обязанностей. И бойцам взвода сложно было понять, почему Званцов не отвечал на очевидный душевный призыв медсестры, этого юного, совершенного создания природы, от одного вида которого у многих бойцов и командиров начинала кружиться голова. Верочка искренне считала, что виною всему была война. Но она ни разу не слышала, как Александр во время даже короткого привала, видя во сне знакомые лица и шевеля губами, тихо, еле слышно произносил одно и то же имя: «Таня».

После одного ожесточенного боя Званцова вызвали в штаб полка.

— Принимай батальон капитана Улетова, — приказали ему.

— А… а… капитан?! — не понял Александр.

— Улетов погиб, разве ты не знаешь?… Есть приказ, коим ты назначен командиром батальона… Кроме того, ты отныне — старший лейтенант… Слушай, Званцов, почему полковник Сологуб так к тебе благоволит, а?

— А вы у него и спросите, стратеги! — отмахнулся новоиспеченный комбат, чувствуя себя несколько виноватым, что до сих пор не знал о гибели капитана Улетова, в батальон которого входил и его взвод.

Весть о его назначении быстро разнеслась в полку. Поэтому по возвращении в расположение батальона Званцова встретили радостно, а старшина Сидоренко потряс в воздухе солдатской фляжкой.

— В ней что-то булькотит, товарищ старший лейтенант, не грех и замочить такое событие!.

— Но только по чуть-чуть, — предостерег Званцов.

— По маленькой, по маленькой, чем поят лошадей, — тихо запел, засуетился старшина, открывая ножом консервную банку. — Вот и закусь! — понюхал содержимое банки. — Эх, вот у нас на Украине, когда появляется свеженина… какой запах, какой запах… От одного запаха сытым становишься.

По маленькой выпили, жевали не торопясь, обсуждали, в каком положении оказалась 61-я армия, куда входила и 112-я стрелковая дивизия.

— Против нас фон Паулюс со своей 6-й армией, — рассуждал старший лейтенант. — Да еще танки генерала Гота… 4-я танковая армия-это вам не хухры-мухры! Но ничего, собьем и с них спесь…

Каждая пядь земли в излучине Дона была полита солдатской кровью. Лишь в редких случаях, бойцам дивизии удавалось прожить день или два без боев. И если выпадал такой случай, они считали его большим праздником, днем без лишений и смертей. После изнурительного перехода по выжженной степи дивизия расположилась на краткий отдых на хуторе Логовском. День был на исходе, солнце скатывалось с небосклона вниз. Александру вдруг показалось, что он впервые видит такое чудное вечернее небо. По его светлой синеве медленно плыли редкие, уже потемневшие снизу без прямого попадания солнечного света, а сверху еще озаренные его яркими лучами, белоснежные клочки тучек. Низко у самого горизонта они превращались в желтые, затем оранжевые и, наконец, ярко-красные перья. Словно невидимый художник своей незримой кистью рисовал этот фантастический пейзаж. Рисовал и тут же изменял рисунок. При виде такой красоты душа наполнялась покоем и не хотелось думать о том, что идет война, что именно в эти минуты где-нибудь в тяжелом бою умирают люди: и красноармейцы, и немецкие солдаты. И Александр подумал, глядя на алеющий закат, о том, что вся эта невероятная красота принадлежит ему, именно ему, русскому человеку, наследнику пращуров-богатырей, ведь где-то здесь князь Игорь дрался с половцами, и теперь он, старший лейтенант, за этот закат, за эту землю поднял меч и, если потребуется, отдаст жизнь без колебания. А немцы? И среди них ведь, наверное, есть такие, которым нравится мирная степная вечерняя тишина, и небо такое же, как где-нибудь над Шпрее или Эльбой. Разве им не хватало того, своего неба, своего заката? Почему же они пришли в эти чужие им края и уничтожают себе подобных? Что ими движет? Дикий инстикт хищников из первобытности? Понятно, что простому, нормальному немцу не нужно было ни то, ни другое преступление, но фашистская идеология вытравила из него все доброе, истинно человеческое и превратила в убийцу, и он, не задумываясь, не соизмеряя свой поступок с совестью, переступил порог нравственности, что отличает человека от хищного зверя, порог, за которым кончается понятие добродетели и сострадания к ближнему. Нет, такая мораль не в природе русского человека, хотя возникшая на основе древнего и средневекового лицемерия и жестокости западная цивилизация и считает его варваром.

Со столь грустными мыслями Александр незаметно для себя добрел до небольшого дома, спрятавшегося в тенистом саду.

— О чем задумался, Званцов? — вдруг услышал он знакомый бархатный голос.

Под деревьями сада за вкопанным в землю столом, сбитым из грубо отесанных досок и предназначенным для посиделок на свежем воздухе, который был напоен ароматом ночной фиалки, сидели командиры. И среди них капитан Держаков, тоже комбат, мужчина средних лет, невысокого роста, худощавый, с дубленой степными ветрами, пылью и солнцем кожей лица. Над ним, как всегда, от нечего делать подтрунивали. На насмешливые замечания по поводу его низкорослости и худобы капитан, не долго думая, отвечал:

— Александр Васильевич Суворов тоже не был богатырского телосложения, но совершал богатырские дела… Генералиссимусом стал!.. Да что далеко ходить, — горячился уязвленный Держаков, — генерал Москаленко, командующий первой гвардейской армией, это вам не далекая история?… Армией, да еще какой, гвардейской!.. Так он с лица и вообще, как две капли, Суворов!.. А я что?… Мяса на костях много не нужно, на войне оно только мешает и для снайпера более удобная мишень… Мозг — вот что ценно! — говорил он и стучал обычно указательным пальцем правой руки по виску.

— Не проходи мимо! — не слушая уже неоднократные тирады Держакова по поводу его оптимального роста и упитанности, в условиях войны особенно, позвал Александра другой комбат, лейтенант Максимовский, а когда Званцов по-юношески перепрыгнул через прясло, огораживающее сад, разочарованно добавил: — Только прости, славянин, все, что было на столе, — оприходовано, — кивнул он на пустые бутылки, валявшиеся тут же на земле.

По лицам и голосам командиров было заметно, что они хорошо приложились к алюминиевым солдатским кружкам. Видимо, хозяева брошенного хутора, уходя в тыл вместе с такими же беженцами, как они, в спешке позабыли в погребе бутылки с вишневой настойкой, перебродившей в крепкий спиртной напиток.

— Так о чем задумался, старшой? — дохнул гарью в лицо Александра Держаков, закончивший свое выступление по поводу суворовской карьеры.

— А так, — пожал плечами Званцов, радуясь в душе, что не пришлось пить хмельное, не любил он без особой причины поднимать пьяные тосты, и сказал: — Размышлял обо всем и понемногу… Вот красивый был вечер, почему бы и не полюбоваться им!.. А еще, — вдруг серьезно промолвил он, — а еще до войны мы много долдонили про интернационализм… Даже Чапаев с экрана толковал о нем!.. А что же мы видим на практике? А? — Александр обвел глазами собравшихся коллег, лица которых слабо освещал язычок свечи, тоже добытой в пустой хате. — Что же мы видим на практике? Немецкий рабочий вешает русского рабочего, родного брата по классу, бауер — деревенского мужика, руки у которого еще пахнут навозом или зерном… Зверски пытают, вешают и с удовольствием фотографируются рядом с виселицей… Я столько раз видел подобные снимки у убитых фашистов!.. Где же тут пролетарская солидарность?… Германия — родина марксизма, а что вытворяет!.. Где интернационал?

— У кошки под хвостом, — нахмурился капитан, но тут же спохватился, оживился: — Хотя как же… вон летчик Рубен Ибаррури, испанец, за нашу землю погиб… Герой!

— А испанская голубая дивизия участвует вместе с гитлеровцами в блокаде Ленинграда, где мирные люди, детишки с голода мрут, как мухи, — парировал Александр. — Это как?

— Да вот так, уничтожать их… этих… голубых… Но ладно, хватит про это, фашист есть фашист, в какой бы он мундир ни рядился, где бы ни работал: в цехе или в поле, — перевел Держаков разговор на другую тему. — Мы вот тут спорим с Максимовским: сможет он завоевать твою медсестру Верочку или обожжется? Я говорю, что дело его — швах!.. Верочка — девка кровь с молоком, а ты, говорят, ей ноль внимания… Так почему же Максимовскому не использовать редкий шанс убить медведя? Парень он хоть куда, — капитан погладил лейтенанта по голове, — быстрый во всем, особенно когда от фрицев когти дерет, тут его и ветру не догнать!

Дружный хохот наполнил сад.

— Врешь, Держаков! — сам смеясь, не соглашался Максимовский с капитаном. — Мы вместе с тобой бегаем, грива в гриву… У тебя, поджарого, стометровки намного быстрее получаются, чем у меня… Спринтер!..

— Вот до Волги-матушки добежим и сиганем в нее, родную, в гости к персидской княжне. — И капитан вдруг запел: — «Красавица народная, как море, полноводная: широка, глубока…» — И тут же с грустью добавил: — Тут уж недалече осталось…

И все перестали смеяться.

— Если добежим, — серьезно заметил Александр. — Во-первых, не успеем, а, во-вторых, двести двадцать седьмой приказ не позволит… Как там — «паникеры и трусы должны истребляться на месте… Ну, вообще, без приказа высшего командования ни шагу назад!

— Опоздали они, — вздохнул Держаков, — у меня этот приказ с первого дня войны вот здесь, — он легко хлопнул ладонью по лбу, а затем приложил ее к сердцу…

— Побежишь, — рассуждал Максимовский, — две пули схлопочешь: в спину немецкую, в лоб — свою… Хоть круть, хоть верть, а в черепочке смерть…

— Где уж тут до Волги добежать, — тихо промолвил капитан, — под куст со страху присесть не успеешь… Ну, ладно, хватит нам нюни распускать, хорошо, что солдаты не слышат нас, а то за такое уныние к стенке поставили бы… Пора и вздремнуть, братцы, неизвестно, что завтра будет. … Баста — по домам!

В расположение батальона Александр вернулся, когда уже над степью висели густые сумерки и очень пахло чебрецом. Где-то совсем недалеко циркал сверчок, для которого не существовало никакой войны. «Счастливый», — подумал о нем Александр. Бойцы похрапывали, где кто нашел себе местечко. И под открытым небом им, уже привычным к походным условиям и к пучку сена вместо перины, было тепло и уютно. И ему старшина Сидоренко смастерил под деревом нечто вроде постели.

— Я подумал, что вы все равно в хату не пойдете спать, — сказал старшина.

— Да, там духота, — согласился Званцов.

Спать не давала мысль: что же будет завтра? Несмотря на огромные потери, к Сталинграду рвались части 6-й немецкой армии. Генерал Паулюс во что бы то ни стало старался выполнить указания своего фюрера — уже в августе выйти к Волге. Недалеко, совсем недалеко от хутора Логовского над горизонтом вспыхивали сполохи взрывов и в совершенно безоблачном небе гремел гром. Званцова волновало то, что в батальоне оставалось слишком мало бойцов. Да и вся 112-я стрелковая дивизия была похожа на выборочно вырубленный лес. Но тем не менее она не только успешно оборонялась, но и совершала не менее успешные контратаки, которые, естественно, выводили из строя немало красноармейцев. Всего в батальоне, если собрать всех боеспособных солдат, то даже две полные по штатному расписанию роты вряд ли наберется. На кратковременной передышке, думал Званцов, положив руку на переносицу, пытаясь прикрыть глаза, возможно, дадут хоть небольшое подкрепление. Но где его возьмешь? Там, где теперь зарницы боя облизывали ночное небо кровавыми языками, 66-я морская стрелковая дивизия насмерть стоит на подступах к Нижнее-Черской станице. Сколько останется в живых бойцов в тельняшках после ночного боя, сосчитать будет нетрудно.

Затем мысль Александра перекочевала в другую сторону: он вспомнил разговор своих коллег о Верочке и Максимовском. Действительно, он не раз видел их вместе, мило беседующих и улыбающихся друг другу, но не придавал этому никакого значения: мало ли кто с кем беседует в свободные от боя минуты, кто кому улыбается! Но, вполне возможно, решил Званцов, у них возникла любовь. Нет, нет, не было у него ревности личной, конечно, не хотелось лишь, чтобы Максимовский довел ее состояние до того, что ее по известной причине могли бы отправить в тыл или каким-то образом переманить в свой батальон. Хорошая медсестра всюду желанна, всюду необходима. К тому же Верочка, что ни говори, красивая девушка, «полюбить ее всякий не прочь» — вспомнил он слова из широко известной песни, хотя у медсестры и не было косы с алой лентой, и волосы у нее не были темные как ночь. Он часто ловил ее взгляд на себе, грустный, глубокий, проникавший в его душу. Но живая память о Татьяне непреодолимой стеной вставала между ним и медсестрой. Сам себе часто удивлялся Александр: в кого он таким однолюбом уродился?! Уж, конечно, не в отца Афанасия Фомича! Не однажды доводилось ему слышать от людей в Нагорном рассказы, как в молодости, но уже будучи женатым и имевшим сына Ивана и дочь Елену, Афанасий Фомич ранним утром, оставляя на скрипучем снегу следы лыковых лаптей, в расстегнутом нараспашку зипуне быстро шагал после горячо проведенной ночи от какой-нибудь вдовушки. Не прятался от чужих глаз, а, наоборот, любил открыто показывать, какой он есть мужчина! Мать Александра Анисья Никоновна, весьма терпеливая женщина, молча, скрепя сердце, сносила все обиды непутевого мужа. И характером Александр, как ему казалось, был весь в отца, но только невероятный однолюб. Когда сиюминутно бок о бок ходит смерть и ты сегодня жив, а завтра — Бог знает, почему бы не использовать любую возможность для удовлетворения своих сексуальных потребностей, как это делают, не стесняясь, другие, прикрываясь словами: «Война все спишет»? Но Званцов краснел при одной лишь подобной мысли: он видел тогда грустные глаза Тани и чувственный ураган угасал сам собой. Однако то, что Максимовский заигрывает с Верочкой и даже спорит с другими насчет победы над девушкой, очень не нравилось Александру. Он, ворочаясь на сухом пахнувшем разнотравьем пучке сена и слушая неугомонного сверчка, вспомнил школу и домашнее задание по литературе: выучить наизусть отрывок из комедии «Горе от ума» — «нельзя ли для прогулок найти подальше закоулок» и решил завтра же напомнить эти крылатые слова Грибоедова незадачливому ухажеру Максимовскому. Одно только мучило: не постесняется ли он сказать такое коллеге по оружию?

Наконец, убаюканный тишиной и сверчком, Александр заснул. И увидел вроде бы во сне тревогу, взметнувшую на ноги всю дивизию. Он открыл глаза, поднялся на локте и понял, что это вовсе не сон, а наяву дивизия была поднята по тревоге. Возле него стоял Сидоренко с оружием в руках.

— Приказано выступать, товарищ старший лейтенант, — доложил старшина.

— Куда?

— Пока еще толком не знаю… Объяснят!..

Оказывается, немцы прорвали оборону на участке 229-й стрелкововой дивизии и форсированным маршем выходили на стык 62-й и 64-й армий. Надо было срочно прикрыть образовавшуюся брешь. Поэтому 112-й дивизии было приказано занять рубеж от Старо-Максимовского хутора по реке Чир до ее устья и закрепиться на выгодных позициях. Переход был быстрым и тяжелым. Батальон Званцова сходу вступил в бой с фашистами у хутора Ново-Максимовский. Перестрелка длилась недолго: немцы отошли назад, слабо сопротивляясь.

— Понятно, без танков и авиации пехота разбегается, как тараканы, — заметил Александр и приказал бойцам окопаться недалеко от хутора. — Не могли гитлеровцы вот так убежать и не вернуться, это не в их обычае.

Солнце ярко светило, изливая на балки, овраги и степь потоки горячих лучей. Знойный ветерок обдавал теплом лица красноармейцев.

— Это надо же, товарищ старший лейтенант! — Сидоренко подошел к Александру, тревожно вглядываясь вдаль.

— Что такое, старшина?

— Буран!.. Я слыхал, что здесь бывает такое… Ветра нет и вдруг — откуда ни возьмись, как задует, поднимет пыль, забьет глаза, рот и нос… Похоже, что и теперь такое появилось, — и он показал рукой на степь.

Действительно, впереди поднималась туча серой пыли. Званцов долго смотрел в бинокль, веря и не веря словам старшины. Туча поднималась все выше, расползаясь вправо и влево, но вихря не было замечено. А что же это за буран без вихря?

— Э, нет, Василий Федорович, взгляни-ка сам, — подал Александр бинокль старшине.

Тот навел фокус в соответствии со своим зрением и крепко выругался.

— Танки, товарищ лейтенант!.. На нас прут, сволочи!..

— На нас! — подтвердил Званцов. — Излюбленный прием немецких генералов — делать клещи… Они прорвались здесь и теперь попытаются окружить нашу дивизию… Проспала разведка, не заметила главного прорыва, а может, и заметила, да поздно… Во всяком случае, старшина, нам первыми придется встречать этих непрошенных гостей…

И батальон стал готовиться к отражению противника. Вперед вышли красноармейцы с тяжелыми и длинными бронетанковыми ружьями, быстро окопались. Среди них в первой цепи оказался и рядовой Ферапонтов. Рядом с ним стояло несколько бутылок.

— Ты что, Сысой, на свадьбу собрался? — усмехнулся Сидоренко.

— Так точно, товарищ старшина, ох, и свадьба будет? — вглядывался Ферапонтов в приближающуюся пыль. — Кой-кому сильно достанется?…

— А где у тебя гранаты? — заглянул в окоп старшина.

— Есть и гранаты, товарищ старшина, но мне больше бутылочки нравятся. … А то взорвется или не взорвется… А тут завсегда — чик и танк вроде костра!.. Это наша тридцатьчетверка дизельным топливом питается, а немцы любят бензинчик, вот тут мы им пятачки и греем…

— Ты смотри, какой знаток! — удивился Сидоренко.

— А как же, мы такие, — поднял курносый нос еще больше кверху Ферапонтов, — научились…

В бинокль комбат уже различал среди поднятой пыли танки. Однако сосчитать, сколько их катилось по степи, было невозможно, мешала та же пыль, но Званцов хорошо различал машины.

— Т-II….Т-IV….Т-III… Весь набор их железяк…

— Много? — надел каску Сидоренко и примостился рядом с комбатом.

— Я насчитал тринадцать…

— Чертова дюжина…

— Но вряд ли это все… Плохо видно… Пока нас они еще не обнаружили. … Знают, что мы где-то здесь, но пока не видят…

Действительно, танкисты в черных комбинезонах находились в открытых верхних люках. Старшина в бинокль четко увидел на борту танка крест с белым окаймлением.

— Парад устроили гады! — скрипнул он зубами. — Но это вам не берлинская мостовая…

Когда танки приблизились, комбат дал приказ открыть огонь. Первыми начали стрельбу истребители стальных машин. Первым загорелся танк Т-III, уменьшил скорость, а затем остановился. Танкисты выскочили из машины и стали убегать назад. Но это им плохо удавалось. Здесь-то их и настигал шквальный огонь из стрелкового оружия. Едва заметный для немецких танкистов в смотровую щель Ферапронтов время от времени выползал из своего окопчика и бросал бутылки с зажигательной смесью на броню танков. Они моментально вспыхивали. Теперь уже пыль, перемешанная с огнем, бурно клубилась на позициях батальона. Это была рукопашная людей со стальными чудовищами, которые, достигнув окопа, крутились на нем, утюжили, смешивая землю с разорванными телами бойцов. Но и сами эти чудовища не оставались безнаказанными. Красноармейцы стряхивали с себя землю и подрывали их. Неравный бой продолжался несколько часов: гибли люди, как скирды сухих снопов, горели танки. Батальон оставался на своем месте и немцы вынуждены были отступить. Окружение дивизии не состоялось. И можно было двигаться дальше.

После боя от батальона не осталось и половины личного состава. Хоронили здесь же, в братской могиле. Лишь когда могилу закидали землей, обнаружили еще один труп — это оказался Сысой Ферапонтов. Он был маленький, намного меньше, чем когда был живой, почти ребенок. Старшина Сидоренко в изорванном обмундировании, черный от пыли и пота, глубоко нахмурив косматые брови, на своих могучих руках легко нес тело Ферапонтова, крепко, до крови прикусив нижнюю губу, чтобы не разрыдаться. Похоронили Сысоя Кондратьевича отдельно, вся степь стала его могилой, на которой еще темнели обгоревшие остовы семи немецких танков, подбитых лично им.

Достигнув намеченного рубежа, 112-я дивизия у Нижне-Чирской станицы вступила в ожесточенный бой с противником. Немцы не выдержали контратаки и, гонимые страхом, бежали назад. Грузовики, гужевой транспорт наезжали друг на друга, застревали, опрокидывались, загромождали дорогу. Между ними пробирались, топтались, протискивались, карабкались солдаты. Тот, кто спотыкался и падал наземь, уже не мог встать на ноги — его затаптывали, давили. Дикий хаос царил в отступавшей немецкой части.

— Не давайте им опомниться, — повторял полковник Сологуб, пытаясь закрепить успех дивизии.

Он и раньше всегда находился в авангарде своей части. Как у любого солдата, долго находившегося в боевой обстановке, и у него притупилось чувство опасности, но, с другой стороны, появление его на передовой вдохновляло красноармейцев, которые платили своего комдиву признательностью и безграничной любовью.

— Не давай… те… — полковник вдруг остановился, закинул назад голову, отчего фуражка его слетела на траву. — Не… не… — он обмяк и стал медленно валиться набок.

Солдаты подхватили своего командира, не давая ему упасть, затем подняли на руки, кровь горячим ручьем бежала по его виску, куда попала вражеская пуля. Комдив Сологуб погиб, что потрясло Званцова до глубины души. Он никак не мог поверить, что больше не будет с ними этого замечательного человека, сурового, но справедливого отца солдатам, беззаветно отважного воина.

С грустью хоронили после боя и комбата капитана Держакова, не состоявшегося Суворова. Перевязанный окровавленными бинтами и прикрытый по грудь плащ-накидкой, он со спокойным лицом лежал на краю наспех вырытой красноармейцами его батальона могилы, казалось, примирившийся со своей долей, с честью выполнивший свой личный приказ номер один: ни шагу назад!