Дмитрий Храпов тоже прошел ускоренный курс молодого бойца, и ему, имеющему аттестат зрелости, присвоили воинское звание сержанта. Его назначили командиром отделения. Ребята подобрались хорошие, разномастные, как он объяснял командирам других отделений, то есть с разным уровнем образования, с различными характерами, наклонностями. Под почти ежедневной бомбежкой немецкой авиации в отделении проводилась боевая подготовка: учились метко стрелять, быстро надевать противогазы, бежать в них, осваивали секреты минирования и разминирования местности. В летнем пекле было нелегко переносить тяготы армейской жизни.

— Даром хлеб нигде не дают, — говорил Митька сильно устававшим бойцам. — Семь потов — это норма для солдата…

Трудностей прибавилось, когда рядом с полком остановилась танковая часть. Теперь бойцы отделения прыгали в окопы, а над их головами, грохоча и лязгая гусеницами, проползали тридцатьчетверки. А когда танк проходил, необходимо было бросить в него гранату (пока деревянную болванку). Вначале, когда поперек окопа проходил танк, молодые солдаты чуть ли не прилипали от страха ко дну окопа, оборудованного так, чтобы тяжелая машина не обрушила его. Потом ничего, стали привыкать и даже научились ловко кидать подобие гранат им вослед.

— Все, ни одному «тигру» живым не проскочить через наши головы, — шутил сержант, подытоживая результаты учения. — Одним словом, молодцы, хотя пока еще не гвардейцы, но будете ими, сразу же после первого боя станете…

А к передовым рубежам линии фронта все прибывала и прибывала новая боевая техника, бесконечно шли дивизии, полки пехоты. Однажды отделение сержанта Храпова отдыхало в промежутке между занятиями, расположившись у брустверов учебных окопов. Мимо двигались пехотинцы, неся на себе станковые пулеметы, части минометов и противотанковые ружья с длинными стволами. И Митьке вдруг показалось среди медленно и тяжело шагавших солдат знакомое лицо, загоревшее, запыленное, но, главное, характерный нос с утолщением на конце и задранный вверх. Где он видел это лицо? Митька инстинктивно вскочил на ноги, сделал шаг вперед, пытаясь догнать двух солдат, которые несли на плечах противотанковое ружье. Но пехотинцы, словно почувствовав желание сержанта, по команде остановились, положили оружие на землю и кто стоя, кто присев на траву, сняли каски, стали дымить махрой, оживленно о чем-то разговаривая. Подойдя поближе к отдыхающим, Митька узнал в одном из них Федула. Он сидел на земле и, сняв сапог, перематывал портянку, морщась и что-то шепча про себя, вероятно, ругался. Федул долго не поднимал головы, хотя видел перед собой совсем близко чьи-то грязные сапоги. Наконец, он глянул вверх и подхватился, не успев надеть сапог.

— Товарищ сержант! — Федул часто моргал глазами, желая что-то сказать еще, но видя, что сержант совсем юное создание, с доброй усмешкой смотрящее на него, оторопел. — Ми… Мить… Дмитрий Иванович… товарищ сержант! — с надрывом в голосе залепетал он.

— Да ладно, Федот Емельянович, — махнул рукой Митька, — давай без субординаций…

— Без чего? — не понял Федул.

— Ну, без этого… товарищ сержант…

— Митя! — уже громко и радостно произнес Федул и протянул руки. Они крепко обнялись под обстрелом сотен сочувствующих глаз.

— Отец сына встретил…

— Это же надо!..

— Не всяким такое счастье выпадает!..

— Да нет, мы односельчане. — Митька обернул к солдатам испачканное пылью, но радостное лицо.

Солдаты улыбались, глядя на них.

— На войне тоже односельчанина встретить — большая удача.

Митька присел рядом с Федуном, наблюдая, как тот вновь наматывает портянку и натягивает на ногу сапог.

— Все время эта портянка заворачивается, идти больно, спасу нет!..

Разговорились, вспоминая Нагорное, пожаловались друг другу, что еще не получили оттуда писем. Федул посетовал на боль в плече, на котором в пути все время лежал ствол противотанкового ружья.

— Тяжелое оказалось, сатана, — сказал он, сплюнув в траву — Дали винтовку и хватит бы… Так нет же, неси и эту… обузу… А это Василий Панкратыч Тимохин, — обратил Федул внимание на напарника. — Он из ружья стреляет, а я помогаю ему его носить… Нет, без меня он никуда!..

Тимохин слушал Федула и молча улыбался.

Прозвучала команда. Пехотинцы нехотя встали, образуя строй, Федул вскинул конец ствола ружья на плечо.

— До встречи в Нагорном, — весело кивнул ему Митька.

— Свидимся ли, вот какое, Митя, дело, — грустно ответил Федул и пошел, подчиняясь воле огромного количества людей в военной форме. — Ежели при случае будешь писать домой, то сообщи, что мы виделись! — повернув в полуоборота голову, крикнул Федул.

— Обязательно! — ответил ему Митька.

Судьба развела их навсегда. На этот раз Федот Емельянович Кряков в плен не попал. Отражая атаки вражеских танков, он волею обстоятельств оказался в списке без вести пропавших. В самый разгар Курской битвы его истребительный взвод встретил несколько десятков вражеских танков.

— На всех и патронов не хватит, — прикинул Тимохин, — но ничего, мы их и гранатами попотчуем…

— О, Господи! — в страхе воскликнул Федул. — Раздавят, как клопов! — И хотел уже рвануть по окопам неизвестно куда.

— Ты что, мать-перемать! — закричал на него Тимохин, скрипнув зубами. — Бежать задумал? Трус несчастный! Да я тебя! — погрозил он кулаком. — Как предателя, понял?

— Танки же, Панкратыч, вот уж один из них близко, кишки намотает на гусеницы…

— Помогай мне, говорю!

Федул подчинился, примостился рядом с Тимохиным, стал целиться из винтовки в бронированную махину, которая грозно ревела, плевалась огнем и смертью надвигалась на окопы.

— Да, да из винтовки ты его остановишь, палить будешь по танкистам, учили же тебя, недотепу.

Тимохин выстрелил, под танком вспыхнуло пламя. Машина остановилась, свернула в сторону, видимо, разорвало гусеницу. Появился дым над башней, из которой стали выпрыгивать немецкие танкисты.

— Стреляй, стреляй по ним, не дай уйти! — перекладывая ружье чуточку в другую сторону, крикнул Тимохин Федулу. — На мушку бери, на мушку!..

Тимохин стал целиться в другой танк, который как-то внезапно вынырнул из-за пылавшего, но нажать на спусковой крючок не успел; из ствола танка полыхнул огонь, и почти в то же мгновение близко у окопа разорвался снаряд. Тимохин уронил голову и, не выпуская из рук ружья, безжизненно опустился с ним на дно окопа. Кровь заливало его лицо.

— Панкратыч… Василии, — склонился над ним и запричитал Федул, — как же это ты… А что же мне делать-то? — машинально поднял ружье, выглянул из окопа: танк, показавшийся Федулу огромной темной горой, двигался прямо на него. — Мать честная! — плаксиво завопил Федул, направил ствол ружья буквально в лоб танка и выстрелил.

Машина остановилась, задымилась. Из нее также стали выпрыгивать люди в черных комбинезонах и шлемах и разбегаться в разные стороны. Но они тут же падали, кто-то косил их из автомата или пулемета. Федул с ужасом увидел, как третий танк, развернувшись в его сторону, густо задымил, двинулся.

— Да сколько ж вас на меня одного, — стонал Федул и опять стал целиться, что не представляло большой сложности, ибо танк был уже так близко, что не попасть в него мог только слепой.

Солдаты взвода видели, как завертелся на месте и этот танк.

— Молодец Тимохин, как он их метит! — одобряли они.

— Будто снайпер!

О том, что Тимохин погиб, еще никто не знал. А Федул увидел четвертую машину с белым крестом на борту. Быстро зарядил ружье, приготовился. И вдруг перед его глазами веером вспыхнуло пламя. Взрыва снаряда он уже не услышал, упал с многочисленными осколками в голове вниз, и земля густо посыпалась на него. Не слышал и не видел он, как четвертый танк утюжил окоп, все больше и больше закапывая Федула и Тимохина в неглубокой могиле, пока от брошенной кем-то гранаты не загорелся сам. Может быть, после битвы на белгородской или курской земле у дороги путник прочитает на каменном надгробии краткую надпись: «Неизвестный», а это они — Федул и Тимохин. Кто знает, может быть, Федул и Тимохин покоятся в братской могиле, имена павших в которой не все известны, а может, прах их после оглушительного взрыва смешался с землей, не оставив следа, но приобщился к святому сонму безвестных защитников земли русской? Пока была жива жена Федула, то в открывшейся в 1943 году церкви имя Федора Емельяновича Крякова в поминальнике «Во здравие» значилось и вместе с другими именами произносилось, а спустя некоторое время, уже после войны, оно перекочевало в список «За упокой». Но Федул все еще жил и жил в памяти коптивших белый свет нагорновских стариков.

Однако сержанту Дмитрию Храпову не суждено было узнать об этом. А вот на встречи со знакомыми на фронте ему определенно везло. Кроме бросания деревянных болванок вослед танку, бойцы его отделения учились на ходу спрыгивать с машины, бежать за ней «поражая и подавляя противника, как говорил сержант, метким огнем». Дело не такое уж сложное по сравнению с тем, что лежать между лязгающими гусеницами тридцатьчетверки или самоходки: спрыгни на землю — и все! Однако некоторые солдаты откровенно боялись даже прыгать. Глядя на таких, командир танкового батальона презрительно усмехался:

— Пока они сползут на землю, их сто раз уничтожат, — заметил он. — Сержант, ну, что это за олухи у тебя в отделении? Погоняйте их, как следует…

— Слушаюсь, товарищ капитан. — Митька поднял ладонь к каске и уверенно добавил: — Мы научимся… А ребята мои молодцы!

— Вот, вот, пусть прилежней учатся, молодцы. И чтобы так же хорошо, все делали, как ты, к примеру, играешь на своей гармошке, — звонко рассмеялся капитан.

Митька опешил: откуда капитан знает о его гармошке? Он выкатил глаза, всматриваясь в знакомые черты лица танкиста. Наконец, узнал в нем… того самого… бригадира тракторной бригады!..

— Вы, вы… у нас?…

— Да, да, у вас… В Нагорном!..

— Игумнов?!

— Василий Степанович Игумнов. — Офицер протянул руку Храпову. — А ты… постой, постой… Не называй себя… Память у меня цепкая… Ну, да, Митька! Дмитрий! В тихую летнюю ночь я даже в степи слышал твою гармонь… Лихо играл!

— Кажется, это было сто лет назад, — взгрустнул сержант. — Ей-богу, как во сне… А вы, товарищ капитан, тогда, как утренний туман над нашей Серединкой, растаяли … Уехали — и ни слуху ни духу…

— Во-первых, когда мы наедине, называй меня в крайнем случае Василием Степановичем, а то и вовсе — Василием… Васькой! — рассмеялся Игумнов. — Ну, а по службе, в присутствии подчиненных, конечно, по чину… Во-вторых, не думай обо мне, как о пошляке: не по своей воле я уехал, меня вызвали в военкомат, где и загробастали в армию. …И с той поры я — танкист! Войну встретил почти на самой границе… Потом пятился задом, задом — в Волге чуть не утонул… А теперь вот, я почти дома!.. До моего родного села Игумнова — рукой подать, надеюсь заехать туда. — Он вдруг смолк, задумался и тихо с грустью добавил: — Если там хоть что-то осталось…

В перерывах между занятиями они подолгу беседовали, вспоминали о минувшем. У обоих на уме было одно имя, но оно никак не срывалось с языка и у каждого по разным причинам: Василий, может быть, несколько стыдился, считая Митьку слишком молодым, чтобы доверять ему интимное, ведь он отбил, пожалуй, самую красивую женщину у ее мужа, Ивана Званцова, которого уважал и не хотел обидеть, но любовь взломала все нравственные преграды, чувство и страсть сокрушили все на своем пути; Дмитрий же был свидетелем того, что произошло в Нагорном в дни оккупации, когда так неожиданно трагически, но, можно сказать, и героически погибла Евдокия Лыкова, а именно это имя у них не выходило из ума. Митька боялся огорчить офицера, близкие и доверительные отношения с которым показали, что Игумнов вовсе не безрассудный ловелас, а вполне порядочный человек. А что влюбился в замужнюю женщину, так это случалось издревле и в любое время, даже в условиях войны, за что большую часть мужского населения мира следовало бы осудить. И все-таки однажды капитан не выдержал:

— Ладно, хватит нам ходить вокруг да около, рассказывай про нее, — попросил он Митьку.

— Что рассказывать?

— Все!.. Как у нее сложилось с Иваном после моего отъезда?… Они, наверное, помирились?… Я любил ее… Что я говорю! Люблю! Как никого в жизни… Все это время: и перед войной, и во время войны мечтал и мечтаю лишь об одном — вернуться к ней… Ну, рассказывай! — нетерпеливо потребовал Игумнов.

— О чем, Василий Степанович, говорить-то? — перешел Митька на фамильярность, как, собственно, и просил капитан. — Если все расскажу, вы… Одним словом — беда!

— Какая беда? — насторожился Игумнов. — Что?! Иван отомстил ей? Или как?

— Иван Званцов выставил ее вещи за ворота… У нас так разводятся… Но это было бы полбеды! Вскоре Иван Афанасьевич уехал, как я точно знаю, аж на Дальний Восток… А Евдокия… она…

— Ну? Что она? Не молчи!

— А Евдокия… угрохала коменданта лагеря для военнопленных красноармейцев венгерского офицера Гамара…

— Как?!

— Очень просто, халу подожгла… Помните их дом? — Василий кивнул головой: ему ли не знать дома Лыковых! — И сама сгорела… Она поднялась на чердак, крикнула: «Простите!» и…

— Что?! — почти закричал Игумнов. — Сгорела?! Не может быть!

— Да с какой стати мне врать-то, Василий Степанович! Ей-богу, правда.

— Все, хватит, сержант, — расстроенного до глубины души капитана буквально трясло, он доставал из пачки и ломал папиросу за папиросой, бросал под ноги и, наконец, молча пошел к танкам, стоявшим в тени под акациями, повернув набок стволы.

Митьке стало не по себе: он мысленно ругал себя за то, что не сдержался и рассказал все Игумнову. Но лгать он не умел, тем более, что речь шла об очень серьезном и здесь было не время и не так просто отнекиваться. Это же не божиться перед Власьевной, что он не лазил в ее сад и с яблони не отряхал не поспевшие еще яблоки (хотя, честно говоря, хулиганил). Боялся, что капитан после этого станет плохо к нему относиться. Но на другой день, несколько успокоившись, Игумнов подошел к Митьке и спросил:

— Как это было, Митя? — ожидая ответа, он отвернулся и смотрел куда-то в сторону, может быть, не хотел, чтобы сержант видел его потемневшее от горя лицо в этот момент. — Она что — не успела покинуть дом?

— Да нет, Василий Степанович, могла, но она заперлась, показалась только в дверце на чердаке, помните такую дверцу над крыльцом?… Со двора ей кричали: «Прыгай!», подхватили бы… Потом в нее мадьяр начал стрелять… Ну, часовой Шандор, которого она перед тем тоже крепко оглушила. Как сейчас вижу, по щеке у него кровь лилась… То есть не каждая женщина способна на такое… Врагов уничтожала!..

— Хочешь посидеть в этой бронированной коробке? — вдруг круто переменил тему разговора капитан, кивнув на танк, стоявший чуть отдельно от остальных. — Мой танк…

— Хочу! — тут же без раздумья воскликнул сержант. — Давно мечтал…

Игумнов подошел к машине, поднял какую-то железку на земле и постучал ею по броне.

— Стропилин! — Из люка показался сначала шлем, затем чумазое сосредоточенное лицо и, наконец, сам худощавый танкист высокого роста. «Длинный, как стропила», — подумал Митька. — Покажи сержанту, что там и как…

— Есть, товарищ капитан. — Стропилин приложил руку к шлему и подмигнул Митьке. — Прошу в наш аппартамент…

В танке было, к большому удивлению и разочарованию Храпова, тесно, но он с интересом рассматривал «внутренности» боевой машины. Увидел, как заряжается пушка, — ничего сложного, a вот водить танк для него показалось высшей математикой.

— Да, — пытался прихвастнуть Стропилин, — водить тридцатьчетверку не всякому дано… Тут нужно, как это… призвание!.. У меня оно есть. Я и в колхозе на тракторе по нескольку норм за смену давал…

— Так уж по нескольку! — усомнился Храпов. — Будто я не из колхоза. Кстати, товарищ капитан у нас в степи пахал…

— Ну, не несколько, а по две нормы выходило, — убавил свои успехи Стропилин, но, видя, что сержант продолжает сомневаться, уточнил: — Однажды полторы нормы точно выполнил, честное слово!.. Не веришь?

— Теперь верю.

С того дня Дмитрий часто забирался в танк даже во время учений. Сожалел, что башню танка нужно было поворачивать вправо или влево вручную, тогда как в немецких танках, он хорошо знал, эта работа выполнялась с помощь автоматики. Зато по скорости Т-34 — рысак, и даже «тигр» по сравнению с ним — кляча. Подготовка в предстоящим боям была порой очень сложной. Танк прятали в глубоко вырытое укрытие, тщательно маскировали, а затем по сигналу заводили и быстро почти выпрыгивали на открытую местность. На танк взбирались солдаты отделения вместе с сержантом и, пригнувшись и держась за поручни, имитировали свои действия во время наступления.

— Тяжело в учении — легко в бою! Кто сказал? — Храпов испытующе поглядел на подчиненных, которые мялись, перешептывались между собой, и, не дождавшись от них ответа, сказал: — Суворов, невежды!..

О Евдокии Игумнов больше не вспоминал, но, как заметил внимательный Храпов, он стал более суровым, меньше шутил и на лбу его, как опять же показалось Митьке, появилась новая морщинка. По всему было видно, что Василий искренне страдал по погибшей. Теперь больше говорили о достоинствах и недостатках советских и немецких танков, их броне, о возможностях поражать такие крепости гитлеровцев, как «тигр», «пантера» или самоходку «фердинанд».

— В лоб их нашими пушками бить бесполезно, — рассказывал Игумнов собравшимся вокруг него солдатам. — Следует бить по бортам или…

— По задницам! — вставил свое Стропилин.

— И все-таки, как же их уничтожать, товарищ капитан? — интересовались бойцы.

— Мы быстрее их, и в этом наше преимущество… Надо поскорее проскочить между, скажем, «тиграми», а проскочив, разворачиваться и бить в бок….Там броня их слабее…

На вооружении Красной армии, кроме советских, имелись и английские танки типа «Матильда» и «Валентайн». Но они не высоко ценились у танкистов.

— Походные крематории, — с неодобрением отзывался о них капитан. Вооружение у этой… «Матильды», — усмехнулся он, — слабое, словом, женское, и у ее джентельмена «Валентайна» оно ни к черту не годится. Такое оружие не для настоящей войны…