Часто вспоминал о друзьях Степан, скучал без них. Двукрылые, похожие на стрекоз «У-2» — самолеты неприхотливые. Они могли садиться и взлетать где угодно, лишь бы местность была ровной. И новый аэродром, куда перебазировался полк майора Криулина, мало чем отличался от прежнего, находившегося на опушке леса близ Нагорного: такой же лиственный лес — дубы, клены, осина, дикие яблони, груши, такое же поле. И служба у Степана оставалась такой же. Он продолжал с горечью называть себя «начальником дипа, куда пошлют, туда и тилипа». Больше помогал техникам готовить самолеты в ночные рейсы. В полеты Степку не брали, хотя он постоянно и просился.

— Ну, куда тебя взять? — отделывался от него майор Криулин. — Тебя посадить в самолет, а бомбы оставить на аэродроме? Кого же тогда сбрасывать на головы фашистов? Тебя?

На аэродроме долго ожидали возвращения из ночного полета Алексея Привалова. То, что его сбили, сомнений ни у кого не было, поскольку он не вернулся на базу в ту ночь и не подал знак, что сел где-то в другом месте. Но все надеялись, что при возможном падении самолета он спасся, если, конечно, не был смертельно ранен в воздухе, и непременно доберется до аэродрома или до незанятого немцами населенного пункта и оттуда подаст о себе весточку. Но ничего подобного не происходило. И летчики полка стали привыкать к мысли, что Привалов погиб. Очень переживал по этом поводу Степан. Кроме того, его сильно тревожило и то, что не знал о положении в оккупированном фашистами Нагорном: был ли бой в селе, живы ли родители, не расстреляны ли друзья захватчиками? В таком мрачном настроении он шел к майору Криулину, который зачем-то его вызывал. «Что еще нужно от меня этому коту Тимохе?» — ломал голову Степан. Тимофея Семеновича Криулина летчики за глаза в шутку называли котом Тимофеем за его добродушный характер, покладистость, мягкость.

— Заходи, — увидев Степана у палатки, сказал майор.

— Звали, товарищ майор? — Степан переминался с ноги на ногу, войдя в просторную палатку со столами и картами.

— Не звал, а вызывал, — заметил командир полка. — Привыкай к военному лексикону. — И вдруг задал вопрос, который Степану можно было бы и не задавать: — Хочешь летать? — Ответ на этот вопрос все время нахождения в части всегда был на лице Степана, и майор это хорошо видел.

И все же Степан, сам не понимая отчего, откликнулся дурацким:

— Я?

— А то кто?! — удивился майор. — Неужели я?

— Я это так, Тимофей Семенович, от волнения, — стал откашливаться Степан. — Конечно, очень хочу… А когда?

— Ну, это трудно сказать. — Майор пожал плечами. — Сначала поучиться надо… Я подготовил документы, рекомендацию написал… Хорошую рекомендацию!.. Расхвалил тебя! Естественно, авансом… Направляем тебя в летную школу… До войны она была в Рязани, а теперь перевели ее куда-то аж в Узбекистан… Вылетело из головы, как называется этот городишко или кишлак… Как говорится, не знал, не знал и забыл!.. Но главное, там теперь летная школа… Поедешь?

— Поеду! — горячо согласился Степан.

— А куда тебе деваться, раз летать хочется, — усмехнулся майор. — Тогда готовься в дорогу…

— А мне готовиться, что голому подпоясаться! — радостно почти воскликнул Степан.

— Через пару часов наша автомашина едет на железнодорожную станцию Лиски… Там тебя посадят на какой-нибудь поезд, уходящий на восток и… счастливого пути, Степан Батькович! Да, вспомнил… — Майор почесал лоб. — Карши!.. Карши называется этот городок или кишлак, словом, то место… Там и располагается школа… Там и будешь учиться… Но смотри, не опозорь меня, такую характеристику я сочинил!

— Есть не опозорить, товарищ майор! — четко, по-военному, заверил Степан.

— То-то же, давай я тебя обниму напоследок, сынок…

Несколько дней, перескакивая с поезда на поезд, добирался Степан до Самарканда, а оттуда по тряской дороге на попутках в Карши. В местном военкомате, тщательно осмотрев сопроводительные документы, ему сказали:

— В Карши самолеты не садятся, тебе надо в степь ехать, там будет аэродром…

И Степан впервые увидел пустыню. Вокруг, насколько хватало глаз, расстилалась степь, не вспаханная, не засеянная ни зерновыми, ни какими-либо другими сельскохозяйственными культурами. В некоторых местах степь была ровная, как бильярдный стол, покрытый где зеленоватым, где желтоватым сукном. «Для аэродрома самый раз», — подумал Степан. Еще издали он увидел несколько строений и среди них длинное, одноэтажное здание, похожее на казарму. Здесь его встретили дружелюбно, хотя условия для проживания и учебы пока не соответствовали его представлениям о летной школе.

— Зима же скоро, — удивился Степан, глядя на выбитые стекла в окнах будущих аудиторий.

— Здесь зимы почти не бывает, — ответили ему, — то есть по календарю — да, но не по климату… Лишь иногда, за редким исключением, похолодает…

Учеба для Степана началась не со штурвала самолета, а с обыкновенной лопаты — с участия в расчистке площадки для взлета и посадки самолетов, которых пока здесь еще не было. Площадка, которую тут же громко назвали аэродромом, представляла собой квадрат полтора на полтора километра и упиралась в кишлак, представлявший несколько малолюдных узких улочек и домов преимущественно из самана с плоскими крышами, на которых любили отдыхать жители, и чайхану в самом центре кишлака. Какой бы ни был дом, большая или маленькая хижина, они обязательно были окружены, как крепостной стеной, высокими дувалами. За дувалом обычно зеленел сад, поэтому издали весь кишлак сквозь жаркий мираж степи виделся как плавающий в воздухе оазис. На окраине кишлака возвышалась полуразрушенная мечеть. Воинствующий атеизм главного борца с религией Емельяна Ярославского дотянулся и до этого пустынного уголка Средней Азии.

Во время расчистки площадки внимание Степана привлек паренек, по виду узбек, который как-то сторонился других, ни с кем не разговаривал, усердно работал лопатой, сбивая и выравнивая многочисленные бугорки, насыпанные сурками. Когда будущие курсанты остановились на отдых, побросав в сторону лопаты и другой шанцевый инструмент, Степан как бы случайно приблизился к пареньку. На стриженной голове узбека была традиционная тюбетейка, вышитая национальным орнаментом, на плечах тоже традиционный стеганый ватный халат и широкий цветной кушак вместо обычного ременного пояса. Военную форму зачисленным в школу то ли из-за бедности страны, то ли из-за обычной волокиты чиновников от снабжения еще не выдали, и каждый был одет кто во что горазд. Черные глаза паренька с любопытством и настороженностью смотрели на Степана.

— Отдохнем? — Степан опустился на землю рядом с пареньком, но сесть, как сидел тот, поджав под себя ноги, не смог, завалился на бок, подперев рукой голову.

— Отдохнем, — широко улыбнулся узбек и чуть отодвинулся от Степана, словно боясь удара со стороны.

Ему было удобно сидеть, а Степану полулежать прескверно. И он попробовал было таким образом, как напарник, усесться на грунт, но, как ни старался, никак не мог поджать под себя ноги. Глядя на его потуги, узбек рассмеялся.

— Ты вот так, — показал он, как надо подгибать ноги.

— Они у тебя без костей, что ли? А у меня ничего не получается, — тоже рассмеялся Степан. — У тебя ноги вон какие гибкие, а у меня что бревна. — И он сел по-своему, опираясь на руку.

Помолчали. Степан пожевал сухой горький стебелек какой-то травы, откусывая мелкие кусочки и выплевывая, а узбек сосредоточенно смотрел в сторону кишлака.

— Хочется в кишлак?

— Да, там мой дом…

— A-а, ты местный!.. И как тебя зовут? — попытался уцепиться за нить беседы Степан, но узбек пожал плечами и отвернулся. — Не хочешь сказать? Ну, ладно… А меня вот Степаном звать… Вообще, Степан Харыбин. … А может, у вас, узбеков, нет имен, а? — задал провокационный вопрос Степан.

— Почему нет? Есть! — Узбек глянул на него сердито, и по лицу было видно, что он недоволен — вот уж привязался этот русский! Но отступать было некуда, он оказался загнанным в угол. — Меня зовут Насрулла, — застенчиво произнес узбек свое имя и потупил глаза, ожидая, что Степан начнет смеяться, как это делали другие будущие курсанты, когда при первом знакомстве он называл свое имя.

Но Степан совершенно спокойно среагировал на такое имя, ни один мускул не дрогнул на его белобрысом лице. И Насрулла стал проникаться к нему доверием: этот русский его не обидит, не расхохочется над ним. Сначала Насрулла никак не мог понять, почему ребята усмехаются, когда он говорит, как его звать, но потом ему объяснили, что имя его по-русски произносится не совсем благозвучно, и даже перевели смысл. Об этой своей беде Насрулла и поведал Степану.

— Да ерунда все это, Насрулла! — сказал Степан. — Имя как имя! По-китайски и мое имя, может, черт знает что означает… Так что ж, я должен стесняться китайцев? А может, и мне их имена не совсем… А по-негритянски мое имя, так вообще, может быть, умора! Ну, словом, стыдно и сказать! — улыбнулся он, а потом ласково взглянул на собеседника и легко шлепнул себя по лбу ладошкой. — Не нравится им Насрулла, — кивнул он на сидящих группками будущих курсантов, называйся, знаешь, как?… — Насрулла покрутил головой. Например, Назаром! Почти одно и гоже… Отца твоего, как величают, ну, словом, зовут его как?

— Азизом.

— Азизом? Ну. вот. Назар Азизович… А фамилия как?

— У нас, как имя отца, так и фамилия…

Понял: Назар Азизович Азизов… Слышишь, как звучит? Как песня!

И Степан через несколько минут, прилюдно, когда будущие курсанты, толкаясь, становились в строй, держа на плечах лопаты, как винтовки, громко, чтобы все обязательно услышали, назвал Насруллу Назаром. Весь строй с недоумением повернулся вполоборота к Степану, и он на его молчаливый вопрос ответил:

— Ну, что уставились? Вы не бараны, а я вам не новые ворота! Так звучит в переводе на русский имя моего друга Азизова! — он хотел сказать еще, что насчет этого он в русско-узбекском словаре покопался, но подумал, что найдется какой-нибудь умник, найдет словарь и станет искать… Поэтому Степан вовремя спохватился и ничего не сказал.

Но с той поры к Насрулле стали обращаться: Назар и Назар! Он был одногодок Степана, имел также десять классов образования, но местной школы, с детства бредил о самолетах, поэтому, когда в Карши стали открывать летную школу, он попросился в нее, тем более что она оказалась рядом с кишлаком, от которого до аэродрома десять минут ходьбы. Его взяли, мотивируя тем, что нужно готовить и национальные кадры военных пилотов Узбекистана. Однако изучать летное дело, поднимать в небо самолеты для Назара было пока неосуществимой мечтой: он плохо знал русский язык, без чего невозможно было вникнуть во все тонкости теории воздухоплавания.

— Учи меня русскому языку, — не столько попросил, сколько потребовал Назар от Степана.

— Запросто! — самодовольно ответил тот. — Через пару месяцев будешь у меня без акцента по-русски лопотать! Такого учителя, как я, еще на свете не бывало! — шутил он дальше, но Назар принимал это за чистую монету.

В одно из воскресений, когда в школе был объявлен выходной и ребята могли расслабиться, даже пойти куда-нибудь, хотя в степи, кроме однообразия да сурков с сусликами ничего, примечательного не было, за исключением кишлака с его чайханой, Назар пригласил Степана к себе домой. Степан стал хлопотать: а как же без подарка идти, ведь у Назара, кроме отца и матери, есть еще и сестренка! Но Назар махнул рукой.

— Какой подарок-модарок, — сказал он, прибавляя по местному обычаю к словам разные, не несущие никакой смысловой нагрузки, «украшения», — горсть пыли? Так у нас ее и так — не продохнуть! Пойдем…

За калиткой у невысокого дома их встретил отец Назара Азиз, сухощавый, среднего роста, с лицом цвета меди от загара и с множеством тонких морщинок под глазами и на лбу человек. На почти безволосой его голове красовалась старая, расшитая затейливыми восточными узорами тюбетейка; одет он был в непременный для всех узбеков-мужчин, особенно проживавших в кишлаках, стеганый ватный халат, подпоясанный широким матерчатым поясом, концами которого можно было вытирать пот с лица. На ногах нечто вроде сандалий, а в руках мотыга с длинным черенком. Маленькие, юркие глазки Азиза из-под седых бровей долго, с непод дельным любопытством изучали Степана, который от смущения не знал, что сказать, кроме «здравствуйте!», и только кивал и кивал головой, как лошадь в летнюю пору, отгоняя назойливых слепней.

— Ты такой, как мне рассказывал Насрулла. — Азиз улыбнулся тонкими губами и потряс мотыгой. — Иду арык чистить, забит песком…

Несколько узких арыков на широком дворе, огороженном высоким глиняным дувалом, были почти без влаги. Все трое молча прошлись по двору, будто изучая и измеряя его шагами, и Степан, пытаясь освободиться от неловкого молчания, вспомнив кинофильм «Волга, Волга» пропел речитативом:

— А без воды и ни туды, и ни сюды…

— Да, да, — живо подхватил Азиз, — без воды-моды очень плохо. — Ничто не растет…

— Ну, что, Назар, окажем помощь сельскому населению? — улыбнулся Степан. — Мне бы вот только тяпку. — Он кивнул на мотыгу в руках Азиза.

— Мотыга-ботыга будет, будет, — обрадовался Азиз, отдал свою мотыгу сыну, а сам побежал за другими.

В открытых дверях дома показалось испуганное личико девочки-подростка. Уловив на себе взгляд Степана, девочка моментально скрылась в глубине сеней.

— Моя сестра Зухра-мухра, — почему-то рассмеялся Назар. — Пугливая, как серна!.. Я говорил тебе о сестре…

— Ну, как же — помню! — в голосе Степана прозвучали нотки удивления и разочарования. — Я думал, она взрослая…

Азиз принес из сарайчика еще две мотыги, и работа во дворе закипела. Арыки были очищены, их стенки укреплены, и в них даже заискрились в лучах горячего солнца маленькие ручейки.

— Ручей-мучей, — глядя на арык, сказал вполне довольный Азиз. — А теперь будем руки мыть, шею и голову умывать… Плов надо кушать… Ты кушал плов? — обратился он к Степану.

— Слыхал, но не едал, — шуткой ответил тот.

— У нас будешь плов едал, — Азиз поднял полу халата и вытер им вспотевшие лицо и шею.

К рукомойнику, сделанному недалеко от крылечка дома, подбежала Зухра. Закрывая платком лицо по озорные глазки, она стала лить воду из ковшика на руки отца, затем брата, а после и чужака, наверно, очень доброго, потому что, едва закрыв за собой калитку, он стал помогать отцу очищать арыки. Степан отнесся к ней, как к обыкновенному подростку. В тени густой листвы развесистой груши Азиз разостлал кошму, поставил на нее нечто вроде стола с маленькими ножками, привычно уселся первым, за ним последовал Назар, а после, долго и мучительно пристраивая под себя ноги, приспособился и Степан. Азиз, видя, что у гостя плохо получается, сказал сыну:

— Стул ему…

— Нет, нет, — категорически запротестовал Степан. — Надо же как-то научиться… В чужой монастырь со своим порядком не лезут, — брякнул он, не подумав, и покраснел.

Появилась с укутанной головой Малика, мать Назара, неся на большом подносе гору плова, а Зухра поставила на край столика широконосый кувшин с водой и три голубые чашки и кокетливо взглянула на Степана. Черные, как бусинки, глазки ее смеялись.

— Вино есть, но пить вам нельзя, ругать-гонять будут. — Азиз поглядел на кувшин, а потом на ребят, намекая на то, что молодые люди, хотя еще одеты в гражданское, но в то же время они уже и военные. — Рис… баран, — показал он Степану рукой на поднос, — кушай…

Оказывается, Назар заранее предупредил родителей, что придет с желанным гостем, очень добрым, отзывчивым русским Степаном, и они расстарались, взяли взаймы у соседей баранины, рис имелся свой, и приготовили плов. Но вот Степан никак не осмеливался брать пальцами рассыпавшийся вареный рис с кусочками жирного мяса, и Азиз кивком головы послал Назара в дом за ложкой. У Степана давно не было такого вкусного обеда.

— А почему Назар-базар? — вдруг спросил за обедом Азиз, глядя на сына. — Он — Насрулла!..

— Э, — замахал на отца обеими руками сын, — Насрулла по-русски немножки неблегизвучны, а Назар немножки блегизвучны, — и стал что-то горячо доказывать отцу по-узбекски.

Азиз слушал, прищурив глаза от солнечного луча, проникшего сквозь листву и упавшего прямо на его лицо, недоуменно качал головой, потом вытер принесенным Зухрой полотенцем жирные губы и сказал:

— Пусть будет немножки блегизвучны, — глубоко вздохнул и пробурчал по своему обыкновению: — Насрулла-масрулла, Назар-мазар… Но, да покарает меня Аллах, — теперь уже обратил он свой взор на Степана, — если я не буду называть сына Насруллой, и мать его, Малика, будет называть Насруллой, и сестра его Зухра тоже будет называть его Насруллой…

— Да, пожалуйста! — почти воскликнул Степан. — Ради… — он хотел сказать «ради Бога», но тут же спохватился: — Ради Аллаха и пророка его Мухаммеда. — Он коснулся ладонями подбородка и поклонился, как это принято у узбеков.

Глаза у Азиза засверкали от удовольствия.

— А ты, Степан, хороший был бы мусульманин, немножки блегизвучны, — предложил он, невольно и случайно вербуя его в свою веру.

— А зачем! — тут же ответил Степан. — Я буду летчиком!

На этом вербовка его в мусульманскую веру завершилась, Азиз замолчал и, покачиваясь и шевеля тонкими губами, стал что-то шептать — видимо, молитву. Назар, здорово насытившись, закрыл глаза и готов был тут же свалиться набок и крепко уснуть. Зухра, все время прибегавшая к пирующим, приносила то, уносила другое и все время поглядывала на Степана, как ребенок на незнакомого дядю, который, может, даст ему игрушку или конфетку.

— Степка-мопка! — подбегая очередной раз к кошме, пискнула она и брызнула веселым, звонким смехом.

— Я вот тебе подразнюсь! — погрозил ей пальцем Степан. — Догоню и отшлепаю по попке!..

Назар не прореагировал ни на смех сестры, ни на шутку Степана, а Азиз словно очнулся от дремоты, налил из кувшина в чашку воды, выпил и сердито стал что-то по-своему говорить дочери. Та надула губки, еще больше закрыла лицо платком и убежала в дом. Азиз встал, взял под мышку лежавший у двери скрученный в трубочку коврик и отправился в дальний угол двора, где в саду он обустроил себе уютное местечко для послеобеденного отдыха. Назар осоловелыми глазами посмотрел ему вслед.

— Отец, наверно, ругал Зухру, но за что? — поинтересовался Степан.

— Нет, не ругал, — зевая, лениво ответил Назар. — Он сказал ей: ты уже взрослая, а ведешь себя, как ребенок!..

— Какая же она взрослая?! — удивился Степан. — Сколько ей?

— Одиннадцать…

— Ну, вот, а ты говоришь, взрослая!..

— У нас взрослая, — снова зевнул Назар и вдруг оживился. — Когда пророк Мухаммед женился на Айше, ей был девять лет… У нас, когда девушке одиннадцать лет, ей замуж давно-давно пора…

Тут уж Степан не знал, как отнестись к этому сообщению друга: смеяться или задуматься над обычаями и традициями других народов. Он оттянулся на открытую дверь дома, но Зухра в ней больше не показывалась. Вышла она лишь проводить брата, когда они уходили из кишлака. Слегка серьезно, слегка обиженно взглянула она на Степана и отвернулась Ему почему-то стало ее жалко.

А Азиз на прощанье взял Степана выше локтя и попросил:

— Помогай моему сыну, а я тебе помогать буду…

— Не волнуйтесь, Азиз Ниязович, я друг Назару, — ответил Степан, ломая голову над обещанием Азиза помогать ему: в чем и чем? Или это он произнес ради красного словца?

Занятия в школе шли своим чередом. Самолетов на приготовленном аэродроме пока еще не было, поэтому изучали теорию воздухоплавания. Степан быстро все усваивал, а Назару с трудом давались премудрости профессии летчика. Но когда его стали готовить в качестве стрелка-радиста, он словно заново ожил, повеселел: тут у него все получалось как нельзя лучше. Но уже тогда в школе стало ясно, кто будет летать, а кто переходил, по выражению Горького, в разряд «рожденных ползать», как горько шутили курсанты, которым не повезло по тем или иным причинам.

— Не горюй, — успокаивал Степан Назара, — побудешь стрелком-радистом, полетаешь на самолетах, а там и летчиком станешь… Не сразу Москва строилась!..

— Так то Москва, а я из кишлака…

— И я не из Москвы, а из Нагорного… Будешь летать, это я тебе гарантирую!

Вскоре в Карши появились самолеты Р-5. Экипаж их один-два человека, поэтому Степан, как и другие будущие летчики, поднимался в воздух под руководством инструкторов. Самолет мог взять до шести человек пассажиров, взлететь до пяти тысяч метров или лететь на бреющем полете почти над землей. Первые впечатления Степана были незабываемые. Мечта его начинала сбываться: он делал первые робкие шаги на пути к профессии летчика.

В ноябре 1941 года Государственный комитет обороны принял решение о реорганизации дела дальних полетов. С этой целью была создана специальная комиссия в составе известных советских летчиков — Кокинакки, Громова, Белякова, Водопьянова, Юмашева, Голованова, Молокова и Горбацевича. Имя каждого из этих пилотов глубоко волновало умы курсантов школы, каждый был кумиром для молодых романтиков. По рекомендации комиссии формировалась армия дальних бомбардировщиков. В результате и школа в Карши была преобразована в 1 — ю Высшую школу штурманов и летчиков авиации дальнего действия.

Настоящим праздником для курсантов стал день, когда их одели в новенькую, с иголочки, военную форму. Начистив до блеска сапоги, подтянув потуже ремни, Назар и Степан побывали в кишлаке. Азиз, не сразу узнавший в гимнастерках и пилотках с красными звездочками сына и Степана, ходил вокруг них, цокал языком и все повторял:

— О, Аллах, Аллах!..

Малика тихо роняла слезы, глядя на столь изменившегося сына, а Зухра не сводила глаз со Степана, даже лицо перестала платком закрывать. Курсантов усадили на новеньком ковре, разостланном на полу посреди большой комнаты дома, угощали сладкими восточными яствами, о которых Степан слыхом не слыхивал, длинными дынями, виноградом и в изобилии зеленым чаем.

— Зеленый чай — лучший чай, — говорил Азиз, наливая дымящуюся жидкость в пиалы. — Когда большое солнце и томит жажда-мажда — пей зеленый чай, — по-отечески советовал он Степану. — Летом у нас очень жарко, без зеленого чая-мочая — никуда!

— А вы в ватных халатах по такой жаре, — заметил Степан.

— В халате хорошо, — убежденно сказал Азиз, — солнце не доберется до кожи… В халате прохладно… Пейте, пейте чай, в армии-мармии вам такого чая не дадут…

После чая в доме прошлись по саду. Когда Назара позвал отец в дом, Степан и Зухра остались одни.

— Какой ты… ай, ай! — смеялась Зухра.

— Какой? — насторожился Степан.

— Бели, бели, — и она легонько дернула его за короткий чуб, выглядывавший из-под пилотки.

— Так у нас — не то что у вас, — начал вроде как бы оправдываться Степан. — У нас в Нагорном за тысячу лет так не загоришь, как у вас за день…

Рядом почти у ног что-то зашуршало. Степан глянул вниз и остолбенел. Очень близко от них ползла большая серая змея, выстреливая изо рта, словно две стрелы, язык. Степан, испугавшись, инстинктивно схватил Зухру за плечи и прижал к себе. Она не сопротивлялась.

— Змея! — прошептал он, будто боялся, что змея услышит его голос.

— Их много, — немножко разочарованно заметила Зухра: ей было бы приятнее, чтобы Степан обнял не из-за змеи, а просто так. — Их не надо бить, и они жалить не будут… Они ловят… этих… маленьких… Змеи, как кошки!..

— А! Они мышей ловят?

— Мышей… этих… сереньких…

В этот же день он увидел еще одну змею. Она лениво лежала на дува-ле и грелась на солнце. Когда он проходил мимо, змея чуть приподняла голову и пощупала воздух языком.

— Да ну тебя! — буркнул Степан и быстро отскочил в сторону. — Ты же не станешь разбираться, гость я или чужак, забравшийся в сад…

Побывали ребята и в чайхане, где им торжественно преподнесли пиалы тоже с зеленым чаем, но они отказались: невмещалось больше! А побывали они там из принципа: на людей посмотреть, но более всего и себя показать. Местная ребятня непризывного возраста с неподдельной завистью смотрела на Насруллу: какой он стал стройный и важный, как начальник из большого города, который перед войной приезжал в кишлак. Да и Степан вызывал у ребят восхищение своей выправкой и тем, что он уже летает на самолете, хотя еще пока и с инструктором.

Возвращаясь в школу, Назар сообщил Степану приятную, как он подчеркнул, новость: отец его не против, если бы Степан стал мужем Зухры, хотя пророк и не поощряет брака между мусульманами и христианами. Но пророк далеко, а в кишлаке советская власть, она разрешает такие браки.

— Ну, какая же Зухра жена. Она же одиннадцатилетняя девочка! — усомнился, все же польщенный такой новостью, Степан. — Нет, она красивая, мне нравится, но… Привези я ее в Нагорное как жену, на меня даже все собаки брехать станут, а люди просто бить палками и скалками начнут…

— А ты, если любишь Зухру, не езди в Нагорное, в кишлаке тоже хорошо, — резонно заметил Назар.

— Возможно, я так и сделаю, Назар, но только когда с войной покончим, фашистов прогоним, — после раздумья согласился Степан и, прикинув в уме, добавил: — К тому времени, глядишь, и Зухра станет настоящей невестой… А?

— Я скажу им, — кивнул Назар, имея в виду отца и сестру. — Войну точно надо переждать…

И Степан, находясь даже в полете, все чаще думал об этой удивительной девочке, смуглой, с двумя длинными черными косами, с еще недоразвитой грудью, с глазами бездонными, как и ее чувства к нему. Проснувшееся и у него к ней чувство перерастало в нечто большее, неотвязное, трогательное, горько-сладкое. От Назара он узнал, что, когда начинаются учебные полеты, Зухра взбирается на крышу и, сидя на небольшом коврике, следит за каждым самолетом, надеясь, что в этом обязательно летит он, ее Степан. Однажды он в нарушение инструкции очень близко подлетел к кишлаку и к большому недоумению инструктора качнул крыльями самолета.

— Ну, брат, — сказал ему после полетов инструктор, человек лет тридцати, — ты вогнал меня в пот… Если бы я сам лет пять назад не делал бы такой же кульбит, ты понимаешь, о чем я говорю, то получил бы ты солидную взбучку от начальства… Ишь ты, какой Чкалов нашелся! — Однако в отчете об этом случае он не сообщил, пожалел, как он выразился, Тахира и Зухру, имея в виду героев одноименной знаменитой поэмы Низами.

Но Зухра заметила это легкое покачивание самолета крыльями и радости ее не было предела. Правда, от отца и матери она этот факт скрыла.

Наступил день, когда Степан, наполненный до краев восторгом и счастьем, впервые сам, без недремлющего и частенько зудящего под ухом инструктора поднял Р-5 в воздух, словно смелый и зоркий сокол полетел над бескрайней степью. Сверху он видел многое: вот Бешкенет, слева — Нишан, прямо — Талимардшан, а там уж и Туркмения, а вокруг вся Средняя Азия под упругим крылом его пока еще не истребителя, не бомбардировщика, однако машины, как рассказывали опытные пилоты, очень полезной и на войне. Тем более, что маневренность в зоне зенитного огня у нее была превосходная.

Зима в районе Карши короткая. Лишь изредка, словно балуясь, перепорхнет белыми хлопьями снежок и слезами заблестит на кустиках и траве. Но зато грунт на площадке станет влажным, вязким и самолету не взлететь. И будущим асам приходилось с досадой ожидать, когда высохнет взлетная полоса и можно будет запускать двигатель, радостно и в то же время повелительно крича в открытое окошко пилотской кабины:

— От винта!

Весна в Средней Азии наступает рано. Где-нибудь в Центральной России еще как мост гудят прочные высокие сугробы, а здесь бурно оживает степь, белой пеной плывут в дрожащем мареве сады, появляется такое множество и разнообразие цветов, какое Степану и во сне не снилось. Но зато становится нестерпимо жарко — температура воздуха порой поднимается до сорока градусов. Летать в это время чрезвычайно трудно. Не выдерживает жары масло и закипает. Двигатель самолета перегревается, а там и до катастрофы один шаг. Но пилоты не отступали и находили тропы, по которым обходили все эти ловушки капризной природы.

— Главное, ты не жмись к степи, — советовали Степану механики, — а сразу подскакивай вверх метров на шестьсот-восемьсот, там воздух прохладнее и масло не закипит…

Степан так и поступал: быстро набирал необходимую высоту и там чувствовал себя, как рыба в воде.

— Он летчик Божьей милостью, — восхищались им в первую очередь механики, следившие за его полетом, и начальство, получая отчеты и результаты практики курсанта.

Штурманов и стрелков-радистов школа готовила по отдельным программам. Но ребята жили вместе, по утрам на развод на занятия становились в строй на одном плацу, вместе шагали строевым мимо невысокой деревянной трибуны, где обычно стояло начальство, приложив руки к козырькам. В душе больше всего Степан не любил строя. Он хоть и дисциплинировал курсантов, но для Степана шагистика была мукой ада и насилием, как он думал про себя, над личностью: шагом марш, стой, направо, налево, кругом — эти команды какого-нибудь старшины с образованием ниже начального, но хлеба ему не дай, а позволь покомандовать, выводили Степана из себя, однако он, скрепя сердце, выполнял строевую подготовку только на отлично, понимая, что все это преходяще, а постоянное — самолет! Со многими штурманами он был знаком, имел хорошие отношения. А некоторых обходил стороной. Ему откровенно не нравился курсант штурманского потока Яворский, всегда свысока, с заметной насмешкой поглядывавший на однокашников, во всем до педантичности аккуратный, подтянутый. И его всегда всем ставили в пример, что и формировало к нему негативное отношение курсантов.

— Чистоплюй, — бурчали товарищи ему в спину.

Лишь однажды Степану пришлось переброситься с ним несколькими фразами. В перерыве между звонками на занятия курсанты отстаивали своих любимых, широко известных в стране пилотов, тех, на которых, по их глубокому убеждению, следует ориентироваться, с кого брать пример. Назывались самые различные имена летчиков, от советских до француза Экзюпери.

— И все-таки самым лучшим считается Валерий Павлович Чкалов, — высказал свое мнение Степан, вспомнив, как жители Нагорного, от мала до велика целую ночь не спали, ожидая только лишь услышать гул самолета Чкалова, который, по сообщениям, должен был, поднявшись под Воронежом, пролететь над селом.

— Стерлигов! — в пику Степану тоном, не терпящим возражения, говорил Яворский. — Первый в стране штурман!..

Он надменно посмотрел на Степана, который невольно даже втянул голову в плечи, чувствуя интеллектуальное превосходство Яворского над собой.

Весной 1942 года программа подготовки молодых пилотов несколько изменилась.

— Гляжу на вас и вижу, — не скрывая улыбки перед строем курсантов, говорит начальник школы Георгий Анатольевич Постнов, высокий, стройный полковник, раненый на фронте во время воздушного боя и теперь втайне тяготившийся своим новым положением, — вижу, что кабина Р-5 становится для многих тесной. — По строю, стоящему по команде «вольно», прокатился слабый гул одобрения и согласия с начальством. — Вот, я точно попал в цель, — отреагировал на гул полковник, — поэтому открываю секрет — будут вам новые самолеты!

Но когда и какие начальник школы не сообщил. Курсантам уже преподавали методику полетов дальней авиации, перед которой ставилась задача уничтожать объекты противника в ночное время.

— Может, нас посадят на ПО-2, - мечтали курсанты.

— Раскрывай рот шире, где посадят, там и вытолкнут… Чего захотел!

В эти дни в школе много говорили о новейшем бомбардировщике ПО-2, который до этого был известен как У-2 и теперь был модернизирован по последнему слову науки и техники.

— Бомбовый запас его небольшой, но самолет может незаметно подлетать к цели и точно поражать ее, — с восхищением рассказывал Степан друзьям и улыбался, — к сожалению, эти самолеты отдают пока женщинам: формируется полк под командованием Гризодубовой.

— Все новое — женщинам, а нам — старье…

— Так то же Гризодубова! Полетай ты, сколько она…

Школа в Карши уже не могла удовлетворить потребности военного времени. Поговаривали, что она скоро перебазируется на территорию Челябинской области. И курсанты уже искали на большой карте СССР, вывешенной на стене одной аудитории, город Троицк.

— Да, наверно, он такой же захолустный, как и Карши.

— Дело не в размерах города, а в аэродроме, сможет и он принимать большие боевые самолеты или нет.

Плотные занятия по теории и практике не позволяли Степану и Назару часто бывать в кишлаке, хотя он хорошо был виден со взлетной площадки, а из кабины самолета во время полета тем более. Зухра продолжала следить за самолетами с плоской крыши дома. Азиз все это замечал, вытирал полом халата лицо, качал головой и шептал:

— Аллах всемогущий, помоги ей…

А чем мог помочь в той обстановке Аллах, он и сам не знал: не мог же пророк в мгновенье ока остановить войну, изгнать фашистов, установить мир и вернуть живыми и невредимыми всех ушедших на фронт. Наоборот, как стало ему известно, скоро наступит время прощания с сыном Насруллой. Уйдет и его мальчик на войну, а вернется ли — неизвестно. В кишлак уже пришла не одна похоронка с фронта.

В день отъезда в Троицк Степан побывал в доме Азиза. Сидя на кор-точках, он тоже научился этому, пил все тот же зеленый чай, старался быть веселым, хотя на сердце скребли кошки и в глазах таилась грусть. Туманились слезой и черные глаза Зухры. Азиз, подняв пиалу с чаем, сказал на прощанье:

— Степан, ты воюй хорошо-морошо, но возвращайся, и чай мы будем пить, когда опять войдешь в наш двор…

У калитки Зухра нежно прижалась к Степану и прошептала:

— Я буду ждать тебя…

Прошептала и, всхлипнув, убежала в дальний угол двора, где густо зеленели яблони, груши, сливы, напоенные прохладной журчащей водой арыков. Прощай, кишлак, прощай, Зухра! Степан со смутной тревогой вырывал страничку из книги своей только Богу известной судьбы.

На аэродроме в Троицке он впервые увидел большой, грозный бомбардировщик ДБ-ЗФ, а проще называемый Ил-4, пилотом и одновременно командиром которого ему предстояло стать. После выпуска из школы Степану присвоили воинское звание лейтенанта. Тогда же был сформирован и его экипаж. На радость Назара он был включен, конечно же, не без настоятельной просьбы Степана, в состав этого экипажа стрелком-радистом. Назар деловито осмотрел свое место в самолете, посидел на нем, попробовал поворачивать из стороны в сторону укрепленный на турели, спаренный пулемет.

— Вместо пулемета здесь может быть и пушка, — пытался объяснить ему Степан, но Назар только отмахнулся рукой.

— Знаю, знаю!

На место воздушного стрелка прислали сержанта Ордынцева. Степан усадил его в задней полусфере самолета и спросил:

— Знаешь свою задачу?

— А как же! — с готовностью ответил сержант. — Если мессер увяжется за нами — сбивать!

— Или фоке-вульф, — добавил Степан. — Главное, никому не дать возможности врезать нам по заднице…

— Не дадим, товарищ лейтенант! — самодовольно почти воскликнул Ордынцев.

На следующее утро, к большому удивлению и, может, даже разочарованию Степана, к нему подошел Яворский, сделал под козырек и четко доложил:

— Товарищ лейтенант, лейтенант Яворский прибыл для продолжения службы в качестве штурмана на вашем самолете!..

— Ну, не на моем, а на нашем, — со смешанным чувством ответил Степан и подал Яворскому руку. — Значит, летать вместе будем? — зачем-то некстати спросил он.

— Да, вместе, — также несколько растерянно подтвердил Яворский.

С минуту они молчали.

— Кстати, как вас звать? — глянул Степан на тонкие, красивые черты лица Яворского.

— Вячеслав Ипполитович, — помялся тот, — а вообще… давайте на «ты», — вдруг, осмелев, предложил Яворский.

У Степана отлегло от сердца.

— Давай, — открыто улыбнулся он. — А меня Степаном Алексеевичем зовут… Ну, по службе мы лейтенанты, одну школу кончали, тут все по уставу, а в обиходе: я — Степан, а ты — Слава… Идет?

— Идет! — кивнул в знак согласия Яворский.

И они еще раз крепко пожали друг другу руки.

Собрав экипаж, Степан провел с ним короткую, как он заметил, ознакомительную беседу.

— Наш самолет — основная боевая машина дальней авиации… Подняться на этой птичке мы можем до шести километров, но только что нам там делать? Там холодно! Нам нужна земля, вернее, противник на земле, идущий, лежащий, бегущий, ползущий, ну, словом, все-до танка, мотоцикла. … Для этого мы должны взять на эту в шесть тысяч метров высоту, кое-какие вещицы — десять фугасных и две двухсот пятидесятикилограммовые бомбы… Вразвалку, не спеша, можем лететь со скоростью четыреста сорок пять километров в час, а если разгонимся — до девятиста сорока!.. Какая наша главная задача? Беречь эту дорогостоящую и грозную для врага машину и использовать ее строго по назначению… А какое назначение, не мне вам объяснять… На нашем «иле» к девкам на гулянку не полетишь, как, скажем, на «кукурузнике»…

Первый полет на Ил-4 для всех четырех был напряженным. Степану, командиру и летчику, необходимо было крепко держать в руках штурвал самолета, у которого была недостаточно хорошая устойчивость при продольном полете, он легко мог задирать нос кверху, «клевать» носом или даже ни с того ни с сего переходить в отвесное пикирование.

— Ил-4, - предупредили Степана опытные летчики и техники, — как норовистый конь, его надо крепко держать в узде…

Яворскому важно было прокладывать в воздушном пространстве путь для самолета, выполнять другие не менее важные обязанности, например точно находить цель для бомбометания, Назару-держать в полете связь, Ордынцеву — следить за воздухом сзади. Потом были еще тренировочные полеты и, наконец, боевые вылеты на линию фронта и в тыл врага.