Через две недели после освобождения в Нагорном состоялось общее собрание колхозников. К этому времени над дверями правления появилось написанное большими корявыми буквами нечто вроде вывески: «Правление колхоза имени 13-го Октября». И в клубе навели порядок. Выбросили горы мусора, вставили в окна выбитые стекла, не из целых листов, а из кусков — целых-то в ту пору негде было достать! Отремонтировали кое-как сцену, доски положили хоть и старые, но еще крепкие, не опасно было поставить на них стол и стулья для президиума. Для почетного президиума во главе с товарищем Сталиным, который теперь в обязательном порядке избирался на всех собраниях, стулья не нужны были, а вот для районного начальства наспех сбили две скамейки. Нашелся кусок красного сукна, которым накрыли кривоногий стол; под короткую ножку подложили кирпич, чтобы стол не качался и вода из стаканов не выливалась на сукно, иначе собрание сорвется — колхозники никого не будут слушать, а смотреть, ухмыляться и спорить, выльется из стакана вода или нет.
На собрание приехали первый секретарь райкома партии Юрий Федорович Морозов и ставший, наконец, за неимением лучших кадров председателем райисполкома Пантелеймон Кондратьевич Жигалкин, который особенно сильно изменился за время нахождения в подполье: похудел, не стало той молодцеватой выправки, выделявшей его прежде среди власть имущих районного масштаба, сгорбился, но характером, настроением был все тот же — дай коня и в руку саблю, и он готов был снова лететь по степи с криком; «Даешь!» Неважно, что уже нет ни немцев, ни белых — главное лететь!
— После гибели жены, Лидии Серафимовны, я неумолимо теряю вес, — обычно отвечал он на замечания о своей худобе, напоминая вместе с тем, что жена его совершила героический поступок. — Даже я, близко знавший ее, не ожидал от нее такой отваги, хотя и знал, что и в годы гражданской моя Лидия не была последней…
Собрание началось сразу после обеда, пока на дворе было светло, ибо вечером клуб нечем было бы освещать: никаких керосинок не хватило бы.
— Коли Пентелька приехал, будет он нас в три колена чехвостить, — не без основания шутил Афанасий Фомич.
— Если б только чехвостить, мы с энтим обвыклись, — отвечали ему. — За зерном, небось, приехал, выгребет все до последнего зернышка!
— Он знает, как энто делать, еще с раскулачки…
Председатель колхоза Прокофий Дорофеевич Конюхов, встав из-за стола и ожидая, пока в клубе прекратят галдеть, с явной радостью смотрел на собравшихся, словно впервые видел их. Оккупация, подполье, поджог скирд пшеницы казались ему минувшим дурным сном, если бы не казнь Захара Денисовича Тишкова за пожар в поле. Гибель Захара была занозой в сердце Прокофия Дорофеевича: не чиркни он тогда спичкой, и Тишкова фашисты, возможно, не тронули бы. Жизнь бедного бывшего зека, как оказалось была на кончике самой обыкновенной спички. Но не поджигать хлеб председатель тогда не мог, это было решение подполья…
— Бабы, — обратился Конюхов к женщинам, стараясь громким голосом перебороть шум в клубе, — бабы, вы бы перестали семечки грызть, из-за вас ничего не слышно… Угомонитесь!
Говорил председатель немного: напомнил, что весна не за горами, а уже у ворот, на улицах в полдень лужи поблескивают, надо готовиться к полевым работам. Его слова елеем лились на души соскучившихся по мирным, хорошо знакомым делам хлеборобов, и они дружно в знак согласия кивали косматыми головами.
— Но пахать клин, — предупредил Прокофий Дорофеевич, — вам придется с помощью собственных коров, у кого они сохранились…
— А у кого не сохранились — бабами заменим! — под хохот в зале съязвил Сидор Неумывакин в рваной кошачьей шапке, зато в немецкой шинели, которую он подобрал в клубе, когда из него бежали последние гитлеровцы. По своим годам, но, главное, по косолапости он не был призван на войну.
— Правильно! — воскликнула, смеясь Анна. — Вот ты, Сид орка, первым и поставишь в плуг свою Феколку, она у тебя ядреная…
— Тьфу на тебя, Анютка! — рассердилась Фекла, жена Сидора, сидевшая рядом с мужем. — Какая ж я ядреная, вот, погляди, в девичью кофту уже влезла…
— Так то Сидор виноват, не дает тебе по ночам покоя! — поддержали Анну бабы.
— Тьфу на вас, — рассердилась Фекла.
— Ну, ладно, ладно, сцепились! — Председатель махнул здоровой рукой. — Смех смехом, а для использования коров на пахоте установим очередь…. Все ж таки они не волы, каждый день впрягать их нельзя, молоко потеряют… А что касается не только баб, то есть женщин, а всех нас, то будем тащить плуг и с помощью своего собственного пара… Вот так, товарищи, деваться нам некуда… А теперь… — Он обернулся к сидящим в президиуме. — Представлять вам Юрия Федоровича Морозова нет надобности, вы все его хорошо знаете…
В клубе нестройно зааплодировали.
— Спасибо, спасибо, — смутился, вставая из-за стола Морозов. — Не надо мне хлопать, я ведь вам не артист. — Затем он взглянул на Конюхова. — Хитер ваш председатель, ох, и хитер, сказал вам обычное, привычное, все знают, что надо делать весной… Америку не открыл, разве что насчет коров… Но на мою долю он оставил самое неприятное… А вопрос, товарищи, серьезный, и суть его вот в чем: при отступлении фашисты расщедрились — раздали вам ваше же зерно, по пяти пудов на душу, знай, мол, нашу доброту!.. Но в закромах колхоза теперь хоть шаром покати, одна пыль, даже мыши оттуда сбежали… А чем поля засевать? Нечем! А не посеем — без хлеба останемся… Как ни трудно, но благоразумнее сдать зерно в семенной фонд, это будет по-хозяйски…
— А что ж нам — зубы на полку? — послышалось из зала.
— Это кто сказал? — Жигалкин вскочил со стула. — Не забывай, что фашисты не без злого умысла раздали вам колхозное зерно! — Глаза его вспыхнули, в голосе послышался звон металла. — Разве не ясно, какую наяву цель преследовали оккупанты?… Вот мы, дескать, какие хорошие, а советская власть отберет у вас все до зернышка… Весна, сев — они все продумали, сволочи!.. Так что ж мы им подпевать будем, а?
В клубе глухо шумели, но открыто возражать никто не посмел: во-первых, опасно, во-вторых, привыкли к колхозным порядкам, как правление решило, так и будет. По его решению и до войны хлеб государству сдавали почти даром, да еще с песнями и плясками, а сами получали по сто граммов на трудодень. Кто выработал, скажем, сто трудодней, мог отхватить аж десять килограммов зерна. Поэтому больше оглядывались на приусадебный участок, он был основным кормильцем крестьянина. И, в-третьих, действительно, весна, сеять-то что-то надо, иначе поле бурьяном зарастет, а такое для нормального мужика, родившегося и выросшего на земле, — недопустимо, душа не примет.
В конце собрания Пантелеймон Жигалкин категорически потребовал: — Сегодня же к вечеру все зерно сдать! — И постучал указательным пальцем по столу. — Ставлю на голосование. Кто «за»? Кто «против»?
Несогласных не оказалось. И Афанасий Фомич первым во главе женской бригады, опять чертыхаясь и опять отбросив полушубок в сторону, долбил мерзлую землю в огороде, стараясь до темноты докопаться до мешков с зерном.
— А ты не ругайся, дядя Афанасий, — посоветовала Анна, мешок с зерном которой также находился в яме.
— Ничего ты не понимаешь, — сердито буркнул в ответ Званцов. — Я коли что делаю, то злюсь на это дело и тады у меня работа лучше спорится…
Этим же вечером в правлении колхоза долго горела керосиновая лампа, висевшая на крючке под потолком и оставлявшая на побеленном потолке место, вокруг которого образовался темный ореол из нагара. Подсчитывали количество сданного в кладовые зерно: люди не обманывали — сдавали хлеб до грамма. Затем спорили по поводу работы в школе Антонины Владимировны, которая по приглашению находилась здесь же, вытирала носовым платком вспотевшие от волнения и неизвестности ладони.
— Я категорически против того, чтобы… как вас… да, Антонина Владимировна учила наших детей, — стоял на своем Жигалкин. — Подумать только, вы наяву работали учительницей в оккупации!.. Таким преподавателям не место в советской школе! — на впалых с наметившейся щетиной щеках Пантелеймона появился румянец гнева и непримиримости. — Моя жена, Лидия Серафимовна, знала, как поступить в подобных случаях, а вы, с позволения сказать, учительница наяву склонились перед фашистами… И учтите… — Он глянул на Морозова, Конюхова и председателя сельсовета Пискунова. — Ей не угрожали, сама вызвалась!.. Если б я тогда в Велико-Михайловке…
— Теперь не до воспоминаний, Пантелеймон Кондратьевич, — прервал его недовольный Морозов. — А что вы сами ответите на все эти обвинения, Антонина Владимировна? — Морозов повернул голову к учительнице.
— А что я могу сказать, Юрий Федорович? — Забродина пожала плечами. — Послушать Пантелеймона Кондратьевича, так… меня впору к стенке ставить… Да, пошла в школу, когда мне предложил староста, но я пошла бы и без его предложения, потому что не могла я нагорновскую детвору отдать таким, как Эльза, служившая гитлеровцам не за страх, а за… марки… Да и за другое, не мне вам объяснять… А вообще, хотя вы мне можете и не верить, на моих уроках занятия по всем предметам, особенно по истории и литературе, проходили по-советски… Подслушай фашисты хоть один мой урок, я не уверена, что сейчас разговаривала бы с вами…
— Не пойду же я в класс! — вмешался в разговор председатель колхоза. — Убей меня, но я не понимаю, в чем разница между арифметикой и алгеброй! Такими учителями, как Антонина Владимировна, не разбрасываются… А что работала при немцах, так работать можно по-разному… А можно было и в норе просидеть, а пользы как от козла молока…
— Ты на что это намекаешь? — Жигалкин дернул бровями.
— Я говорю, а не намекаю…
— Все верно, — не слушая перепалки Жигалкина и Конюхова, глубоко вздохнул председатель сельсовета. — Я знаю, чему и как учила Антонина Владимировна, ученики рассказывали и вообще… Если призывать свидетелей, то все Нагорное — свидетель!
— Поэтому, Антонина Владимировна, завтра же садите детей за парты, а то они совсем разбаловались. — Морозов поднял голову. — Будем считать, что занятия в школе даже в условиях фашистской оккупации продолжались в соответствии с программой, утвержденной наркоматом образования СССР… Все, Антонина Владимировна. — Морозов вдруг поднялся со своего места. — Я вместе с вами глубоко скорблю о гибели вашего мужа и прекрасного работника образования Константина Сергеевича Забродина… Вечная ему память… Помянем его минутой молчания.
Все встали.
— Спасибо, Юрий Федорович, и всем вам, — поклонилась растроганная Антонина Владимировна и вышла.
И все собрались уже расходиться. Но Конюхов задержал.
— Есть еще один весьма деликатный вопрос, — сказал он.
— Не загадки, а дело говори, — вставший было уходить Пискунов, недовольно морщась, вновь опустился на стул.
Председатель колхоза поднял лежавший на столе небольшой клочок бумаги.
— Заявление с просьбой принять в колхоз… Все бы ничего, заявление как заявление, только бы приветствовать, но написала его Екатерина Егоровна Гриханова, дочь единоличника, а затем и полицая…
— Ого! — оживился опустивший было плечи Жигалкин. — Куда она метит!.. Наяву наглость, между прочим… Это я отца ее, Гриханова Егорку, тогда… Словом, я категорически потребовал, чтобы его в шею выгнали из колхоза…
— Дети за отцов не отвечают! — взъерошился Конюхов. — Впервые это сказано не мной, а товарищем Сталиным… Мне сейчас в колхозе каждый физически здоровый человек нужен!.. Все мужики — старые люди, их поддерживать под руки надо, когда они выбираются на улицу, какая уж тут от них работа!.. А про женщин их возраста и сказать нечего, только квохтать и могут; вся надежда на молодых баб и девушек, да еще немного на подростков… А Екатерина-девушка работящая, добрая, я просил бы принять ее в колхоз… Вы посмотрите, мать ее ходит по селу, из двора во двор, собирает подписи в защиту мужа-полицая, мол, он никакого вреда людям не делал, простите, дескать, его, а дочь сказала: отца силком в полицаи никто не гнал, он виноват, так пусть сам за все и отвечает…
После недолгого спора решили: пусть Екатерина Гриханова наравне со всеми работает в колхозе и, как всем, пусть ей начисляют трудодни. Окончательно вопрос о ее приеме в сельхозартель пусть решает общее собрание колхозников. Как люди решат, так тому и быть.