Кроме газет и слухов, других источников информации в Нагорном не было. Из них люди узнавали самые последние новости.

— Дали наши фашистам на Волге и в хвост, и в гриву! — Митька показывал «Правду» собравшимся вокруг него мужикам и ребятам. — Самого Паулюса… Ну, самого главного генерала, в плен взяли… Немцы по Берлину пять дней и ночей с черными флагами ходили, горевали, стало быть… Это у них трауром называется.

Мой Санька в сторону Сталинграда был, — вздохнул Афанасий Фомич. — перед самыми немцами треугольник присылал, там и намекал об пом… Жив ли сынок. Бог его знает! — В Нагорное похоронка на Александра Званцова еще не приходила.

— А какие нынче солдаты! — восхищался Митька. — Такие… бодрые, уверенные, не сравнить с теми, которые тогда, помните, летом драпали. — погоны, звездочки…

— Так в старой армии было. — словно бы обрадовался Афанасий Фомич. — и я на плечах носил погоны… А как же!

— Это традиции русской армии, дядя Афанасий, — вставил свое Тихон и глубокомысленно добавил: — Без традиций никак!.. Погоны — это внешняя атрибутика, главное — традиция, то есть бить врагов и гнать их в три шеи с нашей земли.

Из газет в селе узнали, что после Сталинграда Красная Армия изгнала фашистов с Северного Кавказа, а соединения Воронежского и Юго-Западного фронтов осуществили успешное наступление на Верхнем Дону и уже к исходу января 15-й танковый корпус 3-й танковой армии генерал-лейтенанта Рыбалко и 305-я стрелковая дивизия 4-й армии генерал-майора Москаленко завершили окружение 2-й венгерской армии, 8-го итальянского альпийского и 24-го немецкого танкового корпусов, а также войсковой группы «Кремер» — всего тринадцать дивизий в районе Алексеевки, с окраины которой в бинокль хорошо можно было увидеть Нагорное с церковью, похожей на плывущего по белой равнине белого лебедя.

К сожалению для Виктора, мечтавшего побывать в родных местах, а кто из солдат тогда не мечтал о такой счастливой случайности, 60-я армия генерала Черняховского вела бои в районе Касторного, находящегося далековато от Красноконска. «В самоволку отсюда не побежишь», — подумал Виктор и вспомнил брата Александра, которому удалось побывать в Нагорном, когда его войсковая часть располагалась недалеко.

Небольшая деревенька, каких множество в центральной России, буквально утопала в глубоких сугробах, которые все выше и выше наметала колючая поземка, свивавшая на дорогах спирали, похожие на далекие галактики, и зло кидалась в лицо путника, слепила глаза. В деревушку накануне вошел стрелковый полк подполковника Выходцева, в составе которого была и батарея старшего лейтенанта Герасимова. Поскольку в деревне хат с побеленными стенами, подслеповатыми окнами и пышными снежными шапками на крышах было маловато, то в каждую хату, согреваясь от холода, набивалось по десятку и более красноармейцев. Осташенков как заядлый квартирмейстер, проворный и предусмотрительный, постарался занять для своего расчета местечко поближе к печке с лежанкой, которую хозяева топили с утра до позднего вечера. Можно было отогреться, просушить портянки и даже сладко вздремнуть, несмотря на то, что в низкой, тесной хате, стоял такой густой солдатский дух, что мог любого не надевшего на всякий случай противогаз свалить с ног. Павел Александрович занял почетное место на лежанке, с удовольствием на теплых кирпичах грел свои кости и радикулит.

Услышав от парторга Елагина радостную весть об окружении и ликвидации большой группировки немцев и их союзников в районе Алексеевки, Виктор не находил себе места.

— Слыхали, Павел Александрович, что творится в районе Алексеевки? — вполголоса спросил Виктор, громко не мог: хотя и очень хотелось, он боялся нарушить сон крайне уставших однополчан.

— Где это?

— Близко! Почти рядом!

— Это хорошо, чтоб ты знал, — зевнул в ответ Осташенков, у которого уже так слиплись глаза, что он не мог поднять веки. — И что?

— Как — что?! — с удивлением и даже с обидой произнес Виктор. — Алексеевка это же… — но услышав, что сержант бесцеремонно захрапел. Званцов умолк, раздосадованный.

— Рассказывай, что Алексевка? — Коржиков лежал тоже с закрытыми глазами и, как казалось Виктору, крепко спал. Однако он все слышал и теперь задал вопрос, чему Званцов искренне обрадовался: ему так хотелось с кем-нибудь поделиться радостью и сожалением — радостью потому, что с территории его родного края изгнали оккупантов, да к тому же еще и надавали им по первое число, а с сожалением потому, что 60-я армия нс принимала в этом участия и вела наступление в другом направлении.

Эх, Коржиков! Жаль, что в моей фляжке только вода. — Виктор перевернулся на другой бок лицом к товарищу. — За это стоило бы выпить по стопке… А мне вообще полагается по этому случаю напиться до чертиков…

— Это с какой стати?

— А с такой: от Алексеевки, а не Алексевки, как ты мурлычешь спросонья, наше село… Нагорное в пятнадцати верстах… С крыльца моей хаты Алексеевка видна как на ладони… Жаль, Коржиков, что мы идем севернее, хотя бы это был Новый Оскол, а не Старый, я мог бы домой забежать, вот как! — В голосе Виктора прозвучали нотки разочарования. — Не повезло, — вздохнул он.

— Верно, не повезло, — кивнул Коржиков, не открывая глаз. — Стопку не грех было бы опрокинуть… Жа-аль! — широко зевнул он.

С минуту Виктор молчал. Коржикова клонило ко сну. Он стал шумно сопеть.

— Алексеевка, Коржиков, город, прямо скажу, небольшой, — прервал молчание Виктор, и Коржиков перестал сопеть, прислушиваясь. — Но место это, поверь мне, славное!.. И знаешь почему?

— Не-а.

— Про Алексеевку даже Ленин писал… Не помню, в какой книжке, врать не стану, но писал… Так Константин Сергеевич нам рассказывал, ты его знаешь, ну, тот капитан из политотдела…

— Ну, если Ленин, то конечно. — И Коржиков опять принялся сопеть.

— Про маслобойни писал Владимир Ильич… Кстати, Коржиков, в старые времена… еще царские!..

— А на кой они мне сдались… царские, — опять зевнул Коржиков, но тут же спросил: — Ну, и что?

— Алексеевка принадлежала графу Шереметьеву, вельможе по тем временам… Так вот его крепостной Болдырев первый в мире стал из подсолнухов гнать…

— Самогон?! — оживился Коржиков, даже поднял голову, опершись на локоть.

— Какой самогон! Кому что, а курице просо! Масло, Коржиков, постное масло! Не знаю, как там было, то ли случайно наступил этот крепостной на семечко, то ли сел на него и… вдруг потекло масло… Это неважно, главное, что наша Алексеевка стала родиной подсолнечного масла! Подсолнухи привезли аж из Южной Америки как декоративный цветок, желтые лепестки и все такое… А из России подсолнух пошел гулять по миру, как русский великан!.. Ты хоть раз пробовал масло Алексеевского производства?

— А на что оно мне сдалось… Алексеевское…

— Оно, как мед, тянется. Отрежешь кусок хлеба, польешь маслом, чуточку посолишь — ешь не хочу!

— Слушай, брось ты, у меня живот и без тебя к позвонку прилип… И спать даже не могу, закрою глаза и вдруг копаю, копаю какую-то землю… К чему это, а?

— Ты же сколько окопов выкопал, вот они и лезут в твою башку.

— Может быть, а еще… — Коржиков, не договорив фразы, уронил голову и, кажется, уснул.

А Званцову сон никак не шел. Взбудораженный военной сводкой, он вспомнил Нагорное, мать, отца, Катю, ребят… «Теперь смогу домой черкнуть: так, мол, и так, простите за долгое молчание, — с облегчением подумал Виктор. — Теперь можно… Опишу все, что случилось тогда по дороге в комендатуру, как я случайно убил своего двоюродного брата Антона — жаль его, хотя он и был полицаем и не хотел отпустить Алексея Привалова… Словом, напишу обо всем. — Но потом червь сомнения зашевелился в его душе. — А поверят ли в Нагорном? Может, если жив останусь, вернусь домой, то лично расскажу, как было… Так будет вернее… А если позову кого-нибудь из нашего расчета, например, Павла Александровича или Коржикова, ну, кто из них сможет, они подтвердят, что летчик храбро бился с немцами и погиб… вот у какой деревни… не знаю… Не успел названия спросить…»

Вместе с тихо шуршащей поземкой по заснеженной улице деревни неторопливо плыл ранний зимний вечер. Солнце тоже, казалось, мерзло, низко прижималось к горизонту и оттуда руками-лучами на окна приземистых хат развесило алые занавески. А солдатам в тесных хатах было тепло и уютно. Ничто не предвещало опасности. Но война, на то и война, что в любое время может преподнести любые сюрпризы и неожиданности.

Небольшая группа немецких солдат, блуждая по первозданным сугробам на полях и не представляя, что уже давно находится в тылу Красной армии, набрела на незнакомую деревушку, буквально набитую отдыхающими красноармейцами. Немцы очень обрадовались, еще издали почуяв запах дыма, поднимавшегося над трубами хат, что означало для них хотя бы короткий отдых и обогрев.

Поворочавшись с боку на бок, Виктор сел и огляделся вокруг. В темноте смутно белели стены, бойцы безмятежно спали и дружно храпели каждый на свой лад: кто взахлеб, кто мурлыкал, словно мартовский кот, кто откровенно хрюкал, а кто и завывал. Выходила смешная какофония. Слушая эту музыку спящих, Виктор усмехнулся, надел шинель, плотнее застегнулся и двинулся к двери.

— Ты куда, Званцов? — вдруг, не открывая глаз и не поднимая головы, спросил чуткий Осташенков, который, очевидно, со дня рождения все видел и слышал даже когда крепко спал.

— Я так, товарищ сержант…

— Знаю, что не за деньги!

— Выйду на минутку, — не оборачиваясь, тихо ответил Виктор, осторожно перешагивая через ноги и руки распростертых на полу однополчан.

— Только ненадолго: без отдыха, чтоб ты знал, много не навоюешь. — Павел Александрович всхрапнул и подложил вместо подушки под голову ладонь.

Зимние сумерки сгущаются быстро, даже как-то внезапно. Не успеет солнце скрыться за горизонт, как тьма охватывает землю и все, что на ней имеется. Было бы очень темно, как в позднюю дождливую осень с низко ползущими темными, бесконечными тучами, но теперь от снега улица села была призрачно-светлой. Четко виднелись ближайшие хаты, дворы, заборы с белой окаемкой снега. Взглянув на небо, Виктор удивился, как ребенок, словно увидел его впервые, особенно такое — с множеством ярких звезд. Звезды роились и подмигивали ему. Задрав голову вверх, Виктор посетовал на то, что в школе в свое время он по собственному невежеству и лени пренебрежительно отнесся к астрономии, считая ее предметом необязательным. Древние египтяне, вавилоняне и греки давным-давно разобрали небо на созвездия, дав им чудные, непонятные простому человеку названия. Но кое-что Виктор все-таки взял в голову, хотя большую часть знаний о небесных светилах забыл и оставил в школьной парте. Полярную звезду он знал хорошо. Ковш, почему-то названный Большой Медведицей, он тоже мог отыскать на небе. Вон и голубая Вега бренчит на струнах созвездия Лиры. Дальше красавец зимнего неба — Орион, упирающийся ногами в хребет Большого Пса, обладающего самой яркой звездой — Сириусом. А где-то есть созвездия, называемые по-русски; красная девица несет на коромыслах воду. «Может, это?» — подумал Виктор, отыскав в сонмище звезд три — одна яркая посредине, а по бокам на одинаковом расстоянии две поменьше и потускнее. Астрономы называют их созвездием Лебедь. И Виктору показалось, что звезды стали подмигивать ему, нашептывать что-то таинственное… Он прислушался: нет, это скрипел снег… Далеко, но это скрипит снег под ногами! Под множеством ног!.. Виктор встряхнул головой, прогнал дрему — что за наваждение?! Скрип снега усиливался, идущие по нему приближались. Хата, из которой он только что вышел, стояла несколько на отшибе, по существу, на околице деревни. Виктор вышел за угол, поглядел в поле: в призрачной дали темнели колыхавшиеся силуэты людей. Их было много!.. Охранная команда, что ли, выставленная в дозор? Но почему так много? Новая часть? Но как она поместится в уже переполненных хатах? Кто ее сюда направил? И вдруг тревога пронзила его, заставила учащенно биться сердце… Немцы?! Вбежав в хату, Виктор схватил винтовку и громко, с фальцетом от волнения, крикнул:

— Немцы!

Он первым выскочил снова во двор. Сорокапятка стояла у двора, устало уткнувшись стволом в сугроб под плетнем. Ухватился за лафет. Нет, не успеть развернуть пушку и начать стрельбу. И Званцов с силой нажал на спусковой крючок винтовки. В морозной тишине выстрел прозвучал звонким эхом. Деревня проснулась, всколыхнулась, повергнув в изумление, прежде всего, немцев. Они тоже, подходя к деревне, не ожидали встретить советских солдат и мечтали лишь об одном — о тепле и отдыхе. Но внезапный раскатистый выстрел преподнес им неприятный сюрприз. Сложилась ситуация, когда фашисты не могли отступить назад, да и некуда им было отступать, разве что снова возвратиться в схваченное морозом поле; а бойцы полка Выходцева не могли оставаться в хатах. Они выскакивали на улицы деревни, полураздетые, в валенках и сапогах на босую ногу.

Густая перестрелка превратилась в рукопашную схватку. В сумраке тускло поблескивали штыки — плоские немецкие и граненые советские. Впервые Виктору приходилось вонзать длинный острый штык в бок, грудь, шею нарывавшихся на него незваных гостей. Он слышал их крики, эти ужасные замогильные крики, вылетавшие из уст самой смерти. «Что делать, что делать? — слыша эти страшные крики и стоны, подумал Виктор и сам же ответил: — Но если не я их, то они меня…» Это была кровавя резня, несколько похожая на те схватки, что происходили в древние и средние века, когда еще не существовало огнестрельного оружия. В таких схватках побеждал сильный, ловкий и смелый человек. Все эти качества давала Виктору его молодость, помноженная на отчаянное желание во что бы то ни стало выстоять, выжить. Жители деревни, прятавшиеся в погребах, вырытых обычно за хатами в огородах, по топоту ног слышали, как над ними сходились люди врукопашную, втягивали головы в плечи от жуткого вскрика пронзенного штыком человека. Так продолжалось несколько долгих и мучительных минут. Красноармейцев было большинство, и именно их граненый штык, а точнее штык Осташенкова, прервал дыхание последнего немецкого солдата, волею бесноватого фюрера приведшего его в чужую страну, радушную для гостей и доброжелателей и непримиримо-суровую для врага. Немец охнул, упал на снег, окрасив его тут же застывавшей на морозе кровью, а Павел Александрович выдернул штык из его тела и резко воткнул в сугроб.

— Фу, ты, мать честная, чтоб вы знали, — произнес он глухо, все еще объятый тревогой и дрожью. — Откуда ты взялся на мой грех… и сам на штык напоролся, чтоб ты знал…

Сержант осмотрелся в темноте. По улице еще бегали люди, но это уже были свои, которые, как и он, невероятно возбужденные, все еще не могли прийти в себя. Павел Александрович чувствовал, как у него мелко дрожат, не попадая друг на друга, зубы, хотя, казалось, он и не замерз, наоборот, жарко было. Снаряд, выпущенный им наконец из пушки, улетел и разорвался далеко в поле. Артиллерист не видел обычно, как от взрыва гибнут люди, а тут сегодня Осташенков сам лично, своими руками отнял жизнь не у одного человека. Вот он, один из них, лежал, бездыханный, у его ног на снегу… Молодой или уже в годах, он не видел, но то, что противоестественно убивать себе подобных, Павел Александрович отчетливо понимал. Законы войны бескомпромиссны, и их должен исполнять каждый буква в букву неукоснительно, в противном случае конец один — гибель. Подчинялся этим законам и Коржиков. И он впервые шел в штыковую, видя перед собой так близко, так ощутимо фашиста с надвинутой таким образом на лоб каской с небольшой свастикой на боку, что хорошо виден был только упрямый подбородок, да направленный на него, Коржикова, ствол винтовки, да лезвие короткого штыка, на котором отсвечивались искорками ночные звезды. Коржиков упруго нагнулся вперед, но нанести удар врагу не успел: прямо перед собой он увидел ослепляющую вспышку, внезапно озарившую его суровое лицо, сдвинутые на переносице брови, сжатые губы. Выстрел буквально оглушил его, и Коржиков почувствовал резкую боль в груди, там, где только что отчаянно трепетало сердце, и, теряя сознание, повалился на снег. Он не увидел, как в спину выстрелившего в него немца вонзили длинный штык и чужой солдат, крича и извиваясь на штыке, тоже упал в сугроб, судорожно хватая руками и ртом колючий снег. «Осташенков в обиду меня не даст», — короткая, словно молния, последняя мысль промелькнула в мозгу Коржикова, и он затих. К нему подбежал Чугунков, пощупал пульс и крикнул:

— Носилки!.. В нем еще теплится жизнь…

В одной из самых просторных хат деревни оборудовали временный лазарет, куда и сносили раненых, где им оказывали срочную помощь. Туда же принесли и истекавшего кровью Коржикова. Наскоро перебинтованный, с бледным, осунувшимся лицом, лежал он прямо на земляном полу, на подосланной солдатской шинели, когда, несмотря на запреты медперсонала, к нему прорвался потрясенный до глубины души Павел Александрович, а вслед за ним и все еще находящийся в прострации Званцов. Полковой военврач попытался было не пускать их к тяжелораненому, но сделать это не смог и только махнул рукой.

— Не очень тревожьте его, — попросил он, а потом добавил: — А впрочем, ему уже все равно. — И, уходя, скрипнул дверью.

— Как это все равно! — негромко и с обидой в голосе воскликнул Осташенков и склонился над Коржиковым. — Гриша!.. Гриша, ты слышишь меня?… Это я, Павел Александрович… Гриша!.. Ты не молчи, это не по-дружески молчать, чтоб ты знал… И Званцов рядом стоит, тоже переживает… Скажи хоть одно словечко, ну, хватит тебе пугать меня и… Званцова. Коржиков, ты обещал мне дотянуть нашу сорокапятку до Берлина? Обещал! Весь наш расчет свидетель… Как же я без тебя воевать-то буду, а? Нам без тебя, чтоб ты знал, трудно будет… Ведь мы вместе столько земли перелопатили!.. Не притворяйся, Коржиков, это не по-товарищески, чтоб ты знал…

Вернувшийся в избу врач молча, но решительно отстранил Осташенкова от Коржикова, для убедительности еще раз пощупал пульс на шее пальцами правой руки, кивнул куда-то в сторону и закрыл глаза солдату.

— Хоронить будем в братской могиле, ее уже копают. — Он блеснул очками на Павла Александровича. — Да, сержант, ничего не поделаешь, брат… Жаль, конечно, вашего артиллериста, но кого не жаль! — пожал он плечами.

— Ну, как же так, товарищ врач, — не веря в то, что Коржикова уже нет, упорствовал Осташенков, — может, он еще жив, какой-нибудь укол ему, и он очухается… Коржиков живучий, чтоб вы знали. … Я с ним столько прошагал!..

— К сожалению, сержант, я не Бог, воскрешать не умею…

Свежий холм над братской могилой темнел среди белого снежного настила, когда рано утром полк Выходцева снова двинулся в путь, чтобы снова вступить в бой за каждую пядь многострадальной русской земли.

Особенно ожесточенные схватки с противником происходили под Старым Осколом. В восьми километрах от города у небольшого разъезда батарея старшего лейтенанта Герасимова огнем встретила колонну немецкой бронетехники и пехотинцев, рвавшуюся к городу. Разгорелся жаркий бой. Февральская метель била в лицо, но молодой глаз Виктора метко брал в прицел вражеские бронетранспортеры.

— Огонь! — делал отмашку рукой Осташенков. — Званцов! Огонь!..

В каске, все время сваливавшейся на бок, Чугунков вовремя подавал патроны, каждый раз приседая после взрыва снаряда или гранаты.

— После взрыва приседать поздно, — глядя в прицел и не поворачивая головы, объяснял Чугункову Виктор. — Учись улавливать снаряд в полете…

— А как? — В голосе Чугункова звучала растерянность.

— Как, как!.. Снаряд в полете или шипит, как змея, или воет, как шакал. … Слышал, как воют шакалы?

— Heт.

— И я тоже.

— Если б его видеть, этот летящий снаряд! — разочарованно вздыхал Чугунков.

— Но как гранату на тебя кидают, видишь?

— Иной раз вижу…

— Опережай! Не давай ее бросать фрицу, стреляй в него… Он замахнулся на тебя гранатой, а ты нажми на спусковой крючок, — вмешался в разговор Макухин, который помогал Чугункову подавать патроны.

— Званцов, почему медлишь? — сердился Осташенков, поднимая брови и морща лоб: для него секунды казались вечностью. — Огонь!..

— Пока прицелюсь, товарищ сержант, — оправдывался после выстрела Виктор. — Я чтоб наверняка…

— Огонь! не дослушав Виктора, вновь скомандовал Павел Александрович и, видя, что снаряд угодил в бронетранспортер, крикнул охрипшим голосом: Молодец, Званцов! Так его, мать-перемать, чтоб он знал!..

В вязком глубоком сугробе бойцы с трудом перетаскивали с места на место сорокапятку, продвигаясь метр за метром вперед под непрерывной свинцовой пургой. Помощь артиллеристам оказывали пехотинцы, выкатывая пушку па новую позицию. От разъезда фашисты были отброшены. Но батарея продолжала участвовать в уличных боях старинного города. 5 февраля 1943 года Старый Оскол был освобожден. Отсюда прямая дорога вела на Белгород.

— Я этот Старый Оскол, как старую рану, никогда не забуду, — с горечью говорил после боя старший лейтенант Герасимов. — Сколько моих ребят пало!.. Но и гитлеровцы получили под завязку, в штабе подсчитали до трехсот солдат в серо-зеленых шинелях убитыми, есть раненые, много попало в плен… А по-моему, не триста убитых, а намного больше, да и пусть будет больше, нс жалко — чужие!

— Товарищ старший лейтенант, вы как Суворов! — улыбнулся Виктор.

— Это почему?… Меня, Герасимова, старшего лейтенанта доблестной Красной армии сравнивать с каким-то там генералиссимусом Суворовым! громко рассмеялся старший лейтенант, а потом, поддавшись любопытству, всерьез спросил: — Званцов, а все-таки к чему ты это завел? Интересно!

После штурма Измаила или Очакова… Забыл!.. Ио не в этом суть… Когда крепость была взята русскими войсками, у Суворова спросили, сколько же noгибло турок, он ответил: пишите побольше, все равно они не наши, не жалко… Так что почему именно триста? Давайте запишем целую тысячу!..

— Ты, Званцов, сколько классов имеешь? — вдруг спросил комбат Виктора, разглядывая его так, словно увидел впервые.

— Ношу в кармане все десять, товарищ старший лейтенант…

— Это верно, — подтвердил Осташенков. — У него не голова, а дом советов!.. Только мы все недоучки… Да когда мне, например, было учиться!.. Жизнь заставляла работать, чтоб вы знали… А Званцов наводчиком сорокапятки и родился, какой глаз!.. Бронетранспортер в дребезги разнес…

— Непорядок, — размышлял комбат. — Нам грамотные командиры позарез нужны, да и командиров орудийных расчетов не хватает… А ты с аттестатом зрелости — в наводчиках? Я же говорю, непорядок!..

А война катилась дальше на запад. В результате Воронежско-Касторненской операции в окружении оказались десять немецких и венгерских дивизий. Путь вперед был расчищен, и на западе уже маячила Курская дуга.