В комнатах сельсовета, теперь уже бывшей управы, гулял ветер. На столе и на полу валялись обрывки бумаг, в распахнутую настежь дверь с улицы проникал холод. По всему было видно, что из помещения спешно бежали его владельцы. Власть в Нагорном полностью перешла к военным, кстати, постоянно сменявшимся.

К концу января линия фронта настолько приблизилась к территории Красноконского района, что в Нагорном часто были слышны даже винтовочные выстрелы. Ночью над соседней Алексеевкой уже не пылало зарево, фашисты были выбиты из этого крупного железнодорожного узла. В этой обстановке в Нагорном засуетились мадьяры. Большая часть охранной команды уже выехала в сторону бывшего уездного центра. А вечером оставшиеся венгры и два немецких солдата, не оставлявших мотоцикл с коляской, выполняя приказ начальства, плохо одетых и почти босых военнопленных выгнали из барака, повели на большак. Но, уклоняясь от постоянных налетов советских штурмовиков, которые не давали покоя отступавшим и ночью, и внезапно возникшей перестрелки в Подгорном, свернули с пути и отправили колонну в три клуни, огромные колхозные сараи, — втиснули туда людей так, что им можно было только стоять, и заперли ворота на замки. Почти все охранники, сопровождавшие пленных при переводе, были немедленно направлены в Подгорное, где продолжалась перестрелка. По всей вероятности, советские разведчики, обогнув Нагорное, полагая, что там находится большое скопление фашистов, перешли Тихоструйку по льду, выдвинулись несколько вперед и заняли Подгорное, угрожая перерезать путь отступления разрозненным группам противника.

У клунь оставили двух немецких солдат, а из венгров жребий выпал на Ласло. Немцы откровенно игнорировали приказ венгерских офицеров и в Подгорное не отправились. Во-первых, их вовсе не тянуло туда, где слышалась частая пальба, во-вторых, они выполняли задание своего начальства по выводу военнопленных из лагеря, и в-третьих — им было недвусмысленно приказано в случае непредвиденных обстоятельств пленных уничтожить. И такие обстоятельства, по их мнению, сложились. Немцы заглушили двигатель мотоцикла, достали из багажника коляски две канистры с бензином, открыли крышки. В груди Ласло отчаянно заколотилось сердце: он с ужасом понял, какую роль уготовила ему судьба. Обычно на таком морозе он замерзал, особенно когда оставался без соломенных чунь на ногах. А тут от волнения и осознания того, что его хотят сделать палачом беззащитных людей, ему стало очень жарко. И Ласло молил Бога, чтобы его товарищи поскорее вернулись из Подгорного, но они не возвращались, хотя перестрелка там почти утихла. Возможно, они все там сложили головы. Значит, именно ему придется стать участником поджога сараев с людьми.

Кто же в Подгорном торжествовал победу — венгры или красноармейцы? Тревогу вызывало то, что оттуда пока никто не возвращался. А троим сопровождать столько пленных невозможно, более того, крайне опасно: если они разом плюнут, то все трое тут же утонут. Подождав еще несколько минут, немцы заторопились. Возможно, и им не совсем нравилось сжигать заживо людей, пусть и солдат вражеской армии, к которым фюрер учит относиться как к людям низшей расы, но приказ есть приказ, да и такое задание им привычное. И они с немецкой педантичностью принялись старательно обливать бензином ворота и стены сараев. Постройки были возведены еще в начале тридцатых годов, когда создавался колхоз имени «13 Октября», и были очень большими, не напрасно же назывались не сараями, а клунями. Бензина у немцев явно не хватило, но пожар все равно мог получиться большим и ярким. На Ласло немцы смотрели отчужденно и даже, как ему показалось, несколько враждебно. Один из солдат с насмешкой кинул ему коробок со спичками.

— Бреннен! — хихикнул он издевательски. — Ду бреннен!

А второй солдат стал заводить мотоцикл, отчаянно бил каблуком сапога по педали стартера.

«Сволочи, — подумал Ласло, — решили втравить меня в неприятную историю, а сами не хотят белые перчатки замарать!..» Он представил себе, как будут гореть беспомощные люди, и ему стало дурно, его чуть не вырвало. И, пошатнувшись, он прислонился к стене клуни, где глухо гудели, словно пчелы в улье, военнопленные.

— Ду ист швах! — бросил ему немец. — Манн мюс дебенен!..

«В слабости меня обвиняют, идиоты, — рассердился Ласло, — еще и заставляют привыкать жечь людей… Ну нет, негодяи!» Пока один немец складывал в багажник мотоцикла пустые канистры, Ласло в порыве эмоций размахнулся и с силой ударил прикладом карабина по голове немца, который кинул ему спички. Негромко охнув, солдат мешком повалился к ногам Ласло.

— Вас? — обернулся на шум другой немец, укладывавший канистры.

Отступать Ласло было уже некуда, и он выстрелил в немца, свалившегося лицом в коляску мотоцикла. Затем прикладом стал сбивать замки на одних воротах, на других, на третьих. И каждый раз кричал в темноту клунь:

— Хаты! Хаты! Бистро! Бистро!

Вторично приглашать военнопленных не было нужды. Они сразу сообразили, что происходит. Поэтому без особого шума, толкаясь и падая в снег, кинулись бежать в сторону села, которое находилось от клунь в полкилометре.

— Помогай, помогай моя! — просил Ласло, но многие пленные бежали мимо него с единственной мыслью, что остались живы. Однако двое или трое, в темноте Ласло не мог посчитать, да и не до того было, услышали его и помогли затащить в один из сараев трупы немецких солдат и мотоцикл. Ласло, ломая спички в окоченевших от холода и волнения пальцах, пытался добыть огонь. Наконец в его руке робко затрепетал язычок пламени, которое, упав на пролитый бензин, с гудением и треском быстро охватило все три клуни. Огромное зарево, рассеявшее тьму над Нагорным, было видно очень далеко. Пленных уже не было, а Ласло, отойдя на безопасное место — грандиозный пожар мог поджарить любого даже на порядочном расстоянии, — остался стоять там, где ему приказал стоять офицер. Он не знал, что делать и в какую сторону бежать.

Уже догорали три большие кучи обугленных бревен, а Ласло все стоял у этих чудовищных костров, не зная, как поступить дальше. Идти в Нагорное опасно: вдруг станут искать, наткнутся на пленных — не сдобровать, оставаться на месте тоже страшновато: нагрянут советские солдаты — расстреляют на месте, кто поверит, что именно он, рискуя жизнью, спас военнопленных? Пока он колебался, мучительно решая трудный вопрос, к пожару подъехали два легковых автомобиля: один с немецкими офицерами, другой — с венгерскими. Приехавшие увидели у догоравших сараев только одного Ласло: он, как показалось им, по-прежнему мужественно нес свою службу.

— А где наши солдаты? — спросил у Ласло немецкий офицер, озаряемый все еще вырывавшимися из кучи бревен языками племени.

— Они уехали, — не моргнув глазом, соврал Ласло. — Сели на мотоцикл и укатили, — взмахом руки указал он на большак, заполненный гудевшей техникой и людьми.

Офицер, поеживаясь от холода, заметно нервничал, по-своему ругался: ему было досадно, что солдаты ослушались и, не дождавшись его, скрылись, а также стыдно перед венграми за явную трусость своих вояк, в то время как их неказистый на вид подчиненный до конца оставался на посту. Зато торжествовал венгерский офицер. Он с подчеркнутой эмоциональностью перед немцами поблагодарил Ласло за верность солдатскому долгу и усадил на заднее сиденье автомобиля. В Нагорное ни немцы, ни венгры заезжать уже не рискнули: возможно, там уже находились русские, решили они, ибо в ночное время в такой запутанной ситуации трудно было разобраться, где чужие, а где свои.

В Красноконске видели, как в стороне, где находилось Нагорное, полыхало огромное зарево, но чем именно оно было вызвано, никто не знал. И неудивительно — кругом шли бои. В плохо освещенной керосинкой управе бургомистра царил настоящий вселенский хаос. Сидякин суматошно отшвыривал от себя исписанные листы бумаги, которые теперь валялись на столе, полу, подоконниках, в шкафах. Те листы, на которых значилась фамилия «Сидякин», Фрол Емельянович судорожно рвал и обрывки тут же сжигал в пепельнице. Своих следов он не хотел оставлять в райцентре.

Его охранная команда — Спиря вместе со Злобиным и Кабаневским — начала было выносить ящики с документами во двор, но увидев, что в их распоряжении будет небольшой грузовичок, крытый брезентовым тентом, полицаи оставили ящики у порога помещения.

— Фрол Емельянович, в кузове автомашины уже полно какого-то барахла и немецкой солдатни, ставить наши ящики негде, — доложил Спиря Сидякину.

— А, черт с ними, бросайте здесь, — не поднимая головы, распорядился тот, занятый уничтожением улик своего предательства.

— Поджечь все и нехай пылает, — предложил Злобенко. — Помнишь, Спиря, какой костерчик мы тогда развели в твоих Выселках? На всю степь! Искры аж до самого неба долетали!

— Сволочь ты, Злобенко, — проворчал Спиря и вздохнул. — Из-за этого пожара мне теперь на хуторе показаться нельзя… С матерью попрощаться не могу!

— Откуда я знал, что в чулане бутыль с бензином стоит!.. Я же не нарочно споткнулся…

— Растяпа!

Подбежал запыхавшийся Отто Хассе, толстый, неуклюжий потому, что под зеленой шинелью у него были теплые поддевки, а уши, чтобы не отмерзли, были закрыты большими черными наушниками. Офицер принялся ругать полицаев.

— Швайн ленивые! — кричал он. — До сих пор возитесь… Я всех вас… шиссен! Шнель, шнель!.. Герр комендант фон Ризендорф уезжает… Где бургомистр? Где этот идиот? — И пошел в здание, откуда тут же послышались громкие голоса.

— Устроил Сидякину разнос, — усмехнулся Спиря. — Как пауки в банке, друг друга кусают…

— Уйду я, — шепнул Кабаневский, — пошли они к такой матери!

— Куда уйдешь? — также прошептал Злобенко. — Им-то есть хоть куда бежать, а тебе?

— Свет велик, — махнул рукой Кабаневский.

— Беги! — съязвил Спиря. — Твоя петля уже на первом столбе болтается, осталось только сунуть в нее твой коробок с отравленными самогоном мозгами, шея хоть и тонкая у тебя, но выдержит — повисишь!

— Так уж… — усомнился Кабаневский.

— Беги, говорю, люди давно с нетерпением ждут тебя…

— А тебя, Спиря?

— Так я же не к ним пятки смазываю бежать, а от них этими пятками сверкать.

— Грыземся, как голодные собаки над дохлятиной, — нахмурился Злобенко.

Из управы вышел озабоченный Сидякин, с криком и руганью подгоняемый офицером.

— Лезьте в кузов, — приказал бургомистр полицаям. — Хватит прохлаждаться, все начальство уже выехало… А где Кабаневский?

Третьего полицая ни во дворе, ни в здании не оказалось. Спиря и Злобенко не заметили, когда и куда смылся их напарник, хотя помнили, что он собирался уходить.

— Он, должно быть, сбежал, Фрол Емельянович, — огляделся вокруг Спиря.

— Немедленно найти… задержать! — крикнул бургомистр.

— Унд шиссен… и расстрелять! — зло брызнул слюной Отто Хассе. — Изменник!

Спиря и Злобенко бросились на улицу, по которой непрерывным потоком в несколько рядов ехали и шли военные, какие-то гражданские, лязгали гусеницами танки. Затеряться в такой толпе было проще всего.

— Ищи-свищи! — встряхнул за спиной карабин Злобенко. — Пули на него не жалко!

— Да, ищи ветра в поле! — согласился Спиря и пообещал: — Если встречу, поверну ему морду на спину, чтобы он, кроме своей поганой задницы, ничего больше не видел!

Они возвратились в управу. Как раз в этот момент автомобиль трогался с места. В кабине рядом с низкорослым и худым водителем восседал толстый Отто Хассе. Фрол Емельянович уже находился в кузове и отчаянно махал руками полицаям:

— Скорей, скорей!..

Первым ухватился за борт и влез в кузов Спиря, потом он помог сделать то же самое Злобенко, крепко ухватив его за руку.

Спустя несколько минут Красноконск остался позади, потонув в ночной мгле и колючей февральской замети.

Всю ночь над заснеженным полем, над живой силой и техникой противника гудела советская ночная авиация, и тьму озаряли беспрерывные взрывы бомб. Вела огонь по отступавшим и дальняя артиллерия. Ее снаряды, то шурша, то завывая в воздухе, пронизывали морозную темень и ложились в намеченные координаты. Как и минувшим летом, нагорновцы пережидали часы опасности в погребах и подвалах.

С наступлением рассвета гул и грохот прекратились, вдруг наступила: необычная тишина, повалил густой снег, по низким окнам хат ударила белой полой метелица. И тем же утром на околицу села прямо из снежной кутерьмы выехали на лыжах в маскхалатах советские разведчики. Сначала в это явление никто даже не поверил — слишком уж фантастически выплывали из белой замети люди в белом, но когда вслед за ними на улице Нагорного загудела первая тридцатьчетверка и из люка показался и спрыгнул на снег чумазый улыбающийся танкист, а за ним последовали и другие, нагорновцы с неописуемой радостью окружили боевую машину, стали ласково гладить ее броню, душили в крепких объятиях танкистов.

— Ну, братцы, — смеялись довольные освободители, — нас фашисты не смогли накрыть, а вы, свои, хотите раздавить, а ведь нам и из других сел и деревень надо оккупантов выгонять!..

К полудню в Нагорном была восстановлена советская власть: на крыльце недолго бывшей управы стоял, будто и не уходил отсюда никуда, председатель сельсовета Василий Степанович Пискунов. Он был исхудавший, заросший больше обычного жесткой щетиной, но все тот же, простой и серьезный. В руках Василий Степанович держал кусок красной материи.

— Советская власть на месте! — с некоторой долей пафоса обратился он к собравшимся у сельсовета жителям Нагорного и Подгорного, поскольку оба эти села входили в один сельский совет. — Надо поднять красный флаг, чтобы все видели: фашистов больше нет и никогда не будет!.. Митька, — отыскал он глазами в толпе парня, — ты молодой, спрытный — помоги!..

Митька толкнул локтем в бок рядом стоявшего Тихона.

— Понял? Без Митьки и ни туды и ни сюды!.. Только Митька и способен поднять советскую власть на должную высоту!

— Ладно, не выпячивайся, я страсть как не люблю хвастунов! — шепнул Митьке Тихон. — Карабкайся на крышу да гляди осторожно, там склизко!..

— Ты меня не пужай, Тишка, не пужай!

И вскоре Митька по длинной, гибкой, раскачивающейся лестнице взобрался на фронтон здания сельсовета и укрепил там древко. На студеном ветру, словно крыло восставшей из пепла оккупации сказочной птицы, весело зашелестел красный флаг. И собравшимся показалось: все, что еще вчера было в Нагорном — немцы, мадьяры, военнопленные, убитые и повешенные, есть не что иное, как долгий и страшный сон. В помещении сельсовета невесть откуда взялся довоенный портрет Сталина с трубкой в руке, который тут же приладили на стену.

— Но я здесь ненадолго, — наполовину с грустью, наполовину с радостью в голосе поведал людям Василий Степанович. — Ухожу на фронт… Все-таки я добился своего: крепость с меня сняли… А то как-то неловко прятаться за спинами женщин и стариков…

Полицаев из Нагорного словно ветром сдуло, как ненужный мусор. Только один Егор Иванович, гладко выбритый перед зеркалом, которое держала перед ним Екатерина, горестно вздыхая, в почти добела выстиранной и наглаженной гимнастерке, слегка выпивший самогона для храбрости, сидел за столом, ожидая, когда за ним придут. И ждать пришлось совсем недолго. Вскоре в Нагорное приехала крытая грузовая автомашина с двумя незнакомыми хмурыми людьми в военном, вероятно, чекистами, как по привычке называли тогда работников государственной безопасности. Они прошли по двору и без стука открыли дверь в хату. Егор Иванович встал им навстречу. На столе, кроме недокуренной, но еще слабо дымящейся цыгарки и нескольких окурков, лежали карабин, пистолет и плетка.

— Гражданин Гриханов, — шагнул к нему один из чекистов, — вы арестованы…

— Слушаюсь, — по-военному ответил Егор Иванович.

— Сдать имеющееся у вас оружие…

— Вот оно — и карабин и все такое, — кивком головы показал он на стол. — Из карабина и пистолета я так ни разу и не выстрелил, гляньте в стволы, в них еще заводская смазка… Плеткой махал… иногда… Ну, ежели кто по пьянке… Но никого отродясь не ударил, спросите любого в Нагорном…

— Разберемся, — глухо проворчал один из чекистов. — Теперь вы все смирные овечки. — И вдруг в его голосе зазвучал металл: — Да только шкура у вас волчья!.. Собирайтесь!

Громко заревела Аграфена Макаровна.

— Егорушка, головушка твоя горькая…

— Не реви, мать, я сам виноват, меня черт попутал, — Егор Иванович хотел набросить на плечи полицейскую шинель, но вдруг отбросил ее в сторону. — Тьфу! Дайте мне какую-нибудь старую куфайку… Прощевайте, Аграфена Макаровна, и ты, дочь Екатерина Егоровна, Бог даст, свидимся, а не даст — такая моя судьбинушка…

Гриханова увели, толкнули в будку автомобиля и тяжело звякнули запором на двери. Екатерина поддерживала, обняв за плечи, и успокаивала мать.

— Ладно, ладно, мама, не плачь…

У самой глаза были сухие и взгляд серьезный: она, как и отец, знала, чем все закончится.

Староста всю ночь метался по хате: то хватал солдатский вещмешок с харчами, то опять бросал его на лавку — никак не мог решить, бежать ему из Нагорного или остаться и ждать, что будет.

— А что будет? — размышлял он вслух. — Балакают, в соседних селах мужичье без суда и следствия старост и полицаев вешает… Вот вам! — показал он кому-то в окно кукиш. — Я вам не кобель приблудный, не повесите!

И он решил все же скрыться. Но где? Еще позавчера в Красноконске он просил эсэсовца Эккерта найти ему местечко в автомобиле, все же как-никак вместе утверждали новый порядок в Нагорном, но Эрлих грубо толкнул его в грудь и староста упал на грязный снег.

— Не мешайся, швайн, — зло взглянул тогда на Свирида Кузьмича Эккерт.

Теперь ноги сами привели фашистского прихвостня к ветряку, все еще сиротливо стоявшему с опушенными крыльями и неподвижными жерновами. Решив попрощаться, староста поднялся по крутой скрипучей лесенке наверх, с трудом открыл с мороза не поддававшийся замок и забрался внутрь мельницы. Там он, не зная, что делать дальше, просидел, не попадая зуб на зуб от холода и страха, остаток ночи и полдня. Его никто не потревожил, людям было не до ветряка. Наконец осмелев, Свирид Кузьмич приоткрыл дверь мельницы: отсюда, с высоты, хорошо были видны все хаты села в белых снежных шапках — ветряк стоял на самом высоком месте, чтобы со всех четырех сторон ловить ветра. Рядом, внизу, тоже под белым саваном, кладбище — только черные кресты торчали из сугроба, дальше церковь, так и не открытая им для службы, хотя он не раз давал слово односельчанам открыть ее и выставить там икону Тихвинской Божьей Матери, которую хранил у себя. Но немцы заняли храм под склад. Рядом с церковью бывший кооперативный магазин, возле которого прежде собирался люд: сколько там перепито водки, сколько там было ссор и драк, всяких разговоров, смеха, песен! Левее — школа. А это что такое? Над одной из крыш трепетал красный флаг!.. «Это над моей управой, — с ужасом определил староста. — Большевики, ни дна им ни покрышки, возвратились…»

Свирид Кузьмич прикрыл дверь и опять оказался внутри ветряка. Рядом с жерновами с незапамятных дней лежал обрывок веревки. Староста поднял его, и руки сами собой сделали петлю, в которую он машинально сунул голову. Старые люди говорили, что когда человек задумает самоубийство, то сам дьявол помогает ему в этом. Свирид Кузьмич вышел на крылечко, с него до крыла ветряка можно рукой дотянуться. Староста накинул конец веревки на деревянное крепление крыла, замотал его покрепче, и неведомая сила толкнула предателя родины вниз.

«Господи, прими душу мою!» — хотел было крикнуть Свирид Кузьмич так, чтобы его услышали и на небе, и на земле, а пуще всего в Нагорном, но получился только невнятный хрип. Петля крепко сдавила горло и что-то больно хрустнуло в спине…

Лишь на следующее утро люди обнаружили висящий на крыле ветряка окоченевший труп старосты.

— Так-то оно лучше, — решили нагорновцы, — не надо думать, как с ним поступить…

Расправа местного населения с предателями была короткой: в петлю или в прорубь головой без всякого суда и следствия, чего и боялись Спиря и Злобенко, блуждая на автомобиле по засугробленным дорогам. На пятые сутки беглецы как-то незаметно оказались не только в морозном плену снежных заносов, но и на очищенной от оккупантов территории.

С наступлением сумерек совершенно обессиленный автомобиль остановился на околице неизвестной деревни. Темными глазами-окнами на него уставилась низкая в пышной белой шапке крайняя хата. Первым из кузова выпрыгнул Спиря и руганью заставил вылезти из машины Злобенко, который окоченел от холода и боялся пошевельнуться. Кряхтя и не попадая зуб на зуб, опустился на землю и Сидякин. Водитель и Отто Хассе уже топтались на снегу и усиленно хлопали, чтобы согреться, ладошками в шерстяных варежках, отнятых у каких-то старушек.

— Как звать этот… дорф… деревню, иди спроси, — приказал офицер Спире как наиболее живому, сноровистому полицаю.

— Спрошу, спрошу, — ответил тот, затем быстро достал из кармана пистолет и тут же уложил сначала не успевшего даже моргнуть Отто Хассе, а затем водителя. После этого нацелился на бургомистра.

— Я же свой, зачем, Спиридон! — в страхе закричал Сидякин и закрыл лицо руками.

— А затем, что ты, во-первых, сволочь, а во-вторых, надо и мне спасать свою шкуру, — откровенно признался Спиря и выстрелил в голову бургомистра.

— Спиря! — в ужасе прохрипел Злобенко. — А вдруг в деревне еще немцы? — Нас повесят! — И действительно, недалеко раздались голоса людей — видимо они услышали выстрелы. — Слышишь?

— Слышу… Наш родной мат! Это не фашисты… Иди сюда, — резко потребовал он, отчего у Злобенко душа ушла в пятки.

— Стрелять будешь? — плачущим голосом спросил полицай.

— Давай руки, говорю, ну! — Спиря достал из кармана припрятанный заранее обрывок веревки и туго связал им руки напарнику.

— Зачем, Спиря?

— А вот послушай зачем… Я уничтожил двух фашистов… Ну, вообще, немцев, среди них один даже офицер, казнил предателя, то есть бургомистра, тебя, полицая, схватил живым… Понял?

— Не-ет.

— Если сюда бегут мужики, правда, откуда им здесь взяться, тебя не сразу же расстреляют или повесят, а сначала допрашивать станут и все такое… А я на свободе, стало быть, я тебя выручу и мы вместе улизнем… Только ты про меня никому ни слова, я неожиданно напал на вас, из пистолета укокошил… Ну, их ты можешь называть по именам, как положено: откуда они и кто такие, тут правда нужна, чтобы не подкопались… А я выдам себя за одиночку-мстителя, мою деревню… в другой области, далеко отсюда, гитлеровцы дотла сожгли… При таком раскладе, — кивнул он на трупы немцев и бургомистра, — мне поверят…

— Но не лучше ли нам теперь же убежать?

— Куда? Ночь! Где мы — неизвестно! Нас тут же поймают, и если попадемся местным жителям — болтаться нам в петлях…

Все вышло, как и предполагал Спиря. Их окружили красноармейцы в белых маскхалатах, под которыми Спиря разглядел на шапках красные звездочки с серпом и молотом. Сбивчиво, разыгрывая взволнованность и необычность ситуации, Спиря изложил военным свою версию ситуации, и его не тронули, наоборот, похвалили чуть ли не за подвиг: как же, один троих врагов уничтожил, а четвертому руки скрутил веревкой. Злобенко коротко допросили, он чистосердечно признался, что его заставили насильно служить в полиции Красноконска под началом убитого бургомистра Сидякина и немецкого офицера Отто Хассе, и даже с нескрываемым восхищением рассказал, как на них внезапно налетел партизан, убил троих, а его, Злобенко, взял в плен. Полицая отвели в другую хату, чтобы завтра передать кому следует.

— Почему завтра, — заметил рядовой Дьяков, — я видел в селе лейтенанта госбезопасности… Ну, мне сказали так!.. Он с нашей частью сюда приехал…

— И то верно, — сказал старший лейтенант Санько. — Дьяков, найди сейчас же лейтенанта, а то вдруг уедет из села… Пусть он нынче же допросит полицая, а там хоть на распыл пустит — на одного негодяя воздух чище станет…

Ночная тьма заполонила улицу. В хате трепетал язычок пламени керосинки, неярко освещая углы. Окна завесили разным тряпьем, маскируясь от немецких самолетов, которые время от времени ныли в ночном небе, выискивая огонек на земле, чтобы сбросить на него бомбы.

— Садись, герой! — предложил Санько Спире место за столом. — Кстати, как звать-то? Я — Санько Андрей Егорович, старший лейтенант, как видишь.

— Спиридон Уразьев, — скромно представился Спиря. — Я пока гражданский, если возьмете в свои боевые ряды, охотно стану военным!

— Ты скажи! — удивился Санько. — Люблю таких, не то что иные — убегают из армии, дезертиры!

Появился кипяток, разлили по жестяным кружкам нечто вроде чая, небольшой кусок сахара раскромсали на более мелкие и стали, дуя и причмокивая, наслаждаться чудодейственным напитком. За небольшим столом теснились несколько военных и среди них — Спиря, вполне довольный, что план его удался, только бы выдержал и не проболтался Злобенко, хотя вряд ли станет он откровенничать, понимая, что этим самым сожжет мосты к своему спасению.

В сенцах скрипнула дверь, прозвучали глухие голоса, а потом стало слышно, как кто-то веником чистит снег с обуви.

— Ладно, лейтенант, входите, снег сам растает в тепле, — весело позвал гостя старший лейтенант Санько. — У нас, как у Василия Ивановича Чапаева, мы пьем чай, садитесь и вы чай пить с нами…

— Спасибо, спасибо, старшой, — скороговоркой ответил вошедший, — не откажусь…

Рядовой Дьяков остался стоять у двери с карабином в руках. Очень знакомый голос лейтенанта удивил и встревожил Спирю. И он напрягся. Где он слыхал этот голос? Кто он, этот лейтенант госбезопасности? Среди охранников тюрьмы и других мест содержания заключенных он такого голоса вроде бы не встречал. Все рассчитал Спиря, все предусмотрел, но судьбу не обманешь, она-то и приготовила ему неожиданную встречу с Валерием Деминым. Санько поставил перед Деминым кружку с кипятком.

— Вот только сахарку чуть-чуть, лейтенант, — виновато улыбнулся он.

— Ничего, — Валерий взял кружку и, подув на кипяток, обвел глазами сидящих за столом военных и человека в гражданской одежде. Все военные были ему незнакомы, он недавно прибыл в часть по особому заданию. Но вот гражданский… Цепкая зрительная память насторожила Валерия, и мозг его стал лихорадочно высвечивать в памяти лица, с которыми ему приходилось встречаться в жизни.

— А вот герой, товарищ Уразьев, — кивнул Санько кивнул в сторону Спири. — Прошу любить и жаловать… Расправился с немцами, поймал полицая, и мы подумали; он вас, этот полицай, заинтересует, потому и позвали, несмотря на то, что поздновато…

— Спасибо, — тихо ответил Демин.

Услышав фамилию Уразьев, он вздрогнул и рука сама скользнула к кобуре с пистолетом. Однако Валерий сдержал себя, оружия не достал.

— Спиридон! — поднял голову лейтенант. — Спиря! Уразьев!

Спиря, казалось, этого только и ждал.

— О, Валера! — воскликнул он, и от неожиданности в груди его что-то больно отозвалось. — Демин!.. Сосед мой по хутору, — обратился он к Санько.

— Ну и ну! — удивился старший лейтенант. — Вот так оказия!

— По хутору Выселки, — уточнил Валерий и после небольшой паузы обратился к Спире: — Ну, рассказывай…

— Да что рассказывать, лейтенант, по такому случаю нужна бутылка… Дьяков, подумай, — многозначительно взглянул на рядового старший лейтенант.

— Не спешите, старшой…

— Ну что вы, лейтенант, у меня Дьяков такой… Из-под земли достанет!

— Потом, потом, — сердито отмахнулся Демин, не сводя глаз с Уразьева. — Ну?

— Что рассказывать, сам все знаешь, — уклонился Спиря от разговора.

— Ну, про то, как ты из тюрьмы бежал?

У Санько и собравшихся в хате вытянулись лица — дружное и веселое чаепитие принимало совсем неожиданный поворот.

— Я… сбежал?! — всплеснул руками Спиря. — Это тюрьма от меня сбежала… врассыпную!.. Как только немцы подошли к городу, все разбежались. … Не мог же я в камере дожидаться фрицев! Но в тюрьму я — хоть сию минуту, срок свой досижу по закону, о чем даже прошу…

— В штрафной батальон не хочешь? — язвительно спросил Санько.

— Хоть сегодня, хоть сейчас, хоть сию минуту!..

— Так говоришь, все разбежались? — Валерий внимательно смотрел прямо в глаза Спири, тот не отворачивался, не моргал, хотел казаться спокойным, равнодушным.

— Моментально, как только…

— И конвоир Потапов… разбежался?

— Ка… какой Потапов? — вдруг изменился в лице Спиря.

— А тот, которого ты убил, чтобы сбежать… При эвакуации заключенных.

— Не знаю никакого Потапова… Все это че… чепуха!

— И подожженный мой дом на хуторе — тоже чепуха?

— Это не я… это Злобенко….он! — стал было оправдываться Спиря, но вдруг прикусил язык, поняв, что проговорился: а вдруг приведут Злобенко и тогда… Спиря попытался подняться.

— Сидеть! — стукнул по столу кулаком Демин. — Сидеть, Уразьев! Фашистский прихвостень!

У Спири помутилось в глазах, он понял — это конец.

— А-а-а, сволочь, всю жизнь ты меня! — яростно, во все горло закричал он, вскакивая с места и выхватывая из кармана пистолет. — Убью!

Сидящие рядом за столом шарахнулись в стороны. Однако выстрелить Спиря не успел. Стоявший у двери Дьяков быстро поднял карабин в боевое положение и в мгновенье ока нажал на спусковой крючок… Спиря охнул, выронил из рук пистолет и свалился головой на край стола.

— Ты зря, — обернулся Валерий к Дьякову.

— Так он вас бы, — оправдывал свой поступок красноармеец.

— Мне бы его допросить… Ну, ладно, спасибо тебе, Дьяков, ты правильно сделал… Этой мрази нет места на земле.

— Убрать его к черту! Вон его из хаты! — приказал Санько. — Такой вечер испортил гад!

На допросе Злобенко признался во всем, и его приговорили к высшей мере наказания.