О начале войны с Германией в Нагорном стало известно в воскресенье в полдень. И уже на следующий день начался призыв в армию. Но еще утром отцы с руганью и угрозой дать ремня, а матери с плачем и испугом вылавливали на дорогах в Красноконск своих сыновей — мальчишек-подростков, которые в едином порыве бежали в райвоенкомат записываться добровольцами на фронт. Родители всерьез думали, что как только их чада переступят порог помещения из красного кирпича с вывеской над дверями «Военкомат», так их сразу же направят на позиции. Слово «позиция» после войны с Финляндией было расхожим в народе и означало фронт, передовую. Однако ребят с двадцать пятого года в сорок первом в армию не брали, а отсылали домой, если тем каким-то образом все же удавалось добраться до военкомата.

— Ваше время еще придет, не торопитесь, — объясняли им.

— Ну, куцы ты, куцы, еще возгри под носом зеленые, а ты — на войну! — Афанасий Фомич крепко держал за рукав Виктора, который в числе первых одногодок оказался двадцать второго июня у дверей райвоенкомата. — На твою жизню войны хватит еще. Ступай домой и не рыпайся без нужды, не лезь, куцы не след… Хоть бы мать пожалел, убивается совсем… А ей Сашку в дорогу собирать надо: его-то как раз и забирают на фронт…

Виктор возвратился домой не потому, что отец ухватился за рукав его пиджака, не потому, что жалко было мать, хотя он в душе больше всех на свете жалел ее, а потому, что в военкомате военный комиссар пригрозил ему и его друзьям сурово наказать, обвинив их в дезертирстве из колхоза.

— А кто для армии хлеб будет добывать? — строго спрашивал он. — Вы уже на позиции, но на трудовой… Попробуйте мне дезертировать, я вас… — На бледном лице комиссара появился румянец гнева, он скрипнул зубами и повторил: — Я с вас сдеру штаны и… А ну, марш домой и… смотрите у меня!.. Добровольцы!..

Теперь Виктору осталось лишь с откровенной завистью наблюдать за тем, как хлопотал, готовясь в путь, Александр. Ему исполнилось восемнадцать лет, и он подлежал призыву в армию. В небольшую сумку Анисья Никоновна, часто вытирая слезы платком, складывала лишь харчи: хлеб, кусочек сала, вареную курицу, слегка покрасневшие помидоры.

— Через день-два, сыночек, они совсем поспеют, — говорила она Александру.

— Обязательно, — кивал головой Афанасий Фомич. — Я кали прежде на степь ездил, ну, еще до колхозов, всегда брал помидоры с зеленцом. Сашка, ты там не очень горячись, я знаю тебя!.. Да и война-то скоро кончится, — добавил он, своими словами как бы останавливая одного сына, рвущегося на фронт добровольцем, и подбадривая другого, которому подошло время взять в руки винтовку.

— Дак и я слыхала, что наши самолеты эту… как ее… Варшаву стали бомбить, — в тон Афанасию Фомичу сказала Анисья Никоновна. — Этот город наш когда-то был, так говорят бабы…

Провожать Александра собрались почти все, кого по молодости еще не положено было призывать в армию. Для них он был настоящим счастливцем, героем, папанинцем, челюскинцем, а может, и тем и другим вместе взятыми. Пришла и Татьяна Крайникова. Широко открытыми глазами смотрела она на Александра. Он заметил ее и помахал рукой.

— Я скоро вернусь… с победой!

— Смотри же — сдержи слово! — сквозь слезы крикнула Татьяна.

Все призванные, кто с сумкой через плечо, кто с чемоданом в руке шли к сельсовету. Их провожали отцы, матери, жены, дети, понимая: война не игра в прятки, не все вернутся домой, а если кто и вернется, то неизвестно, когда. Больше всех оптимизм проявлял Игнаток, которому было поручено собирать призывников и отправлять в райцентр. Он изо всех сил старался придать собравшимся хоть какое-то подобие военнообязанных, даже поставить их в строй, но его никто не слушал. Старшие, семейные мужики, облепленные плачущими бабами, а молодые ребята невестами и просто девушками, с которыми росли и учились, хмурились, иные кулаками вытирали глаза — кто знает, придется ли вновь свидеться, не все ведь вернулись с финской войны, а с немцами посерьезнее будет драка.

— Немцы — вояки сильные, по себе знаю, — с видом большого знатока говорил один из мужиков, который был на фронте Первой мировой войны. — С германцами надо держать ухо востро!

Среди провожавших толпились Виктор и Екатерина. Девушка приблизилась к нему и грустно посмотрела большими глазами, в которых поблескивали слезы.

— Ну, что ты, не меня же забирают, — успокаивал ее Виктор.

— Когда я узнала утром, что ты побежал в военкомат, у меня сердце оборвалось, — шепнула Катя. — Как ты мог на такое решиться!..

— Прогнали меня из военкомата, — так же тихо ответил ей Виктор с ноткой обиды и разочарования в голосе.

— И правильно сделали, — попыталась улыбнуться Катя, но у нее это не получилось и она крепко сжала его руку выше запястья.

— Ага, правильно! — не оборачиваясь к девушке, сказал Виктор. — А кто же воевать будет?… На нас вся Германия прет… Да и не только Германия!.. Вся Европа, поняла?… Одни они, — кивнул он на собравшихся, — такую орду не остановят…

В это время на невысокое крыльцо хаты с вывеской «Нагорновский сельсовет» над дверями вышел его председатель Василий Степанович Пискунов, мужчина средних лет, несколько полноватый, с округлым лицом. Он снял картуз и обнажил большую лысину на голове. Ему было жарко не от летней погоды, а от проводов стольких мужиков и парней. Из-за спины председателя как-то незаметно вынырнул человек в военной форме, в начищенных до блеска сапогах и с портупеей через плечо, в котором нагорновцы узнали Жигалкина. Пантелеймон деланно улыбнулся и поднял руку в знак приветствия нагорновцев.

— Ир-р-ра! — вдруг звонко скомандовал Игнаток, но голос его вдруг оборвался и перешел на хрип.

— Перестарался Игнатка, — пошутил кто-то из призывников.

— С утра хлебнул многовато…

— Рябая Паранька самогона ему не пожалела…

— Я помогу вам, Игнат Лукич, — предложил свои услуги Антон Званцов, которого тоже призывали в армию, — я их быстро в шеренгу загоню…

— Не мешайся, Антоха. — Игнаток даже покраснел: стыдно стало, что новобранцы не хотят его слушаться. — Ты вон с Зинкой своей иди прощаться, вишь, глаза вытирает…

Зинаида действительно, глядя на Антона, искренне плакала, а когда он подошел к ней, бросилась ему на шею.

Собравшиеся ждали, что скажет им председатель. И всем казалось, что он действительно собирается говорить. Но Василий Степанович молча искал глазами кого-то в толпе. Наконец, нашел и поднял кулак:

— Митька, чертов сын, что же ты!.. Где твоя гармошка, почему до сих пор не играешь марш землякам — ведь на фронт уходят?!

От неожиданности Митька аж присел.

— Я зараз, Василий Степанович, — глухо ответил он, — мигом… Сбегаю только. — И он метнулся из толпы, с любопытством провожаемый десятками глаз.

Поскольку председатель продолжал молчать, видно было, что ему трудно говорить, вперед вышел Жигалкин.

— Пехов! — крикнул он в толпу и поправил на животе гимнастерку, принимая вид командира, собравшегося принять рапорт. — Игнат Лукич, докладывайте…

— Все в сборе, — ответил Игнаток и стал кусать нижнюю губу от досады: строя у него, как ни старался, не получилось.

— Я помню, мужики, — начал Пантелеймон издалека, — когда наш конный отряд прямо из Великомихайловки прискакал в ваше село…

— Кому что, а курице просо!..

— Опять про Великомихайловку!..

— Еще Махно вспомнит! — шептались собравшиеся.

— Ох, и хитрые вы, черти! — как-то весело сказал Жигалкин. — Коней-то своих в степь угнали, скрыли от нас…

— Когда это было!..

— Кто вспомнит, тому глаз вон!..

— Мы не от красных прятались, — громко ответил Жигалкину Афанасий Фомич, который для призыва не годился по возрасту, а пришел со всеми проводить в армию односельчан и, главным образом, сына Александра. — Мы от белых лошадей прятали…

— Ладно, ладно, — снисходительно сказал Пантелеймон, — дело прошлое, но наяву прятали вы и от красных… Сегодня, мужики, другое время настало, другой враг появился у наших ворот… Свирепый!.. Это вам не белые, у тех хоть самолетов и танков не было, а немцы уже бомбят Киев, Минск, другие города и села… Проливается кровь наших людей… Надо идти, мужики!.. И вы, бабы, плачьте, но помните: если придут сюда фашисты, то плакать будете другими слезами — кровавыми… Хотя до этого не дойдет, враг будет разбит, бои будут вестись на его территории, а к нам немцам не дотянуться — руки коротки!.. Товарищ Сталин Иосиф Виссарионович, товарищ Ворошилов Климент Ефремович и… — Жигалкин сделал ударение на букве «и», затем, глубоко и шумно вдохнув в себя воздух, продолжал: — И товарищ Буденный Семен Михайлович не забыли, как они срубали, как кочаны капусты, головы деникинцам и врангелевцам… Так и теперь будет, товарищи мужики и бабы…

К Федулу, который держал через плечо на веревке тяжелую, с цветными заплатками сумку, придвинулся Егор. Толкнул его в бок.

— Федул, ты уж того… — Он виновато поглядел на Федула. — На войну уходишь… Прости за то…

— А! Не до обид теперя… Кабы ты посильнее меня огрел, чтобы я насовсем оглох, то не взяли бы глухого в армию… А то итить вот надо… А тебя не берут?

— Еще нет, — вздохнул Егор. — Анады меня сама Лидия Серафимовна в больнице осматривала… Да! Нашла в грудях хрипы… Уколола раз и порошков дала, сказала, что хоть ты и единоличник, но я тебя вылечу. … Послезавтра у меня срок опять в больницу… Теперь уж хрипов не найдут… Нет!.. И я пойду за вами, а хотелось бы вместе, гуртом со своими — оно не так страшно…

— Бог даст, свидимся, Егор Иванович. — Федул поправил на плече сумку. — А вон и Митька с гармошкой…

Запыхавшийся гармонист подбежал к собравшимся и развернул меха, обтянутые внутри цветной материей. Заиграл нечто похожее на марш. Все поняли: наступил момент прощания. Игнаток крепко поцеловал свою Параньку, затем суетливо растолкал мужиков и парней по рядам, вышел вперед и рукой позвал к себе Митьку.

— Впереди со мной будешь… Играй веселей!.. Чтобы в ногу… так идти спорнее…

Заголосили, запричитали бабы. Танька, которая все время порывалась добраться до Александра в толпе, но все не решалась, помахала теперь ему снятым с головы платком, а другую руку приложила к губам, чтобы не видели люди, как они кривятся от беззвучного плача. Александр издали кивнул ей головой: держись, мол!

Под музыку показывая строевой шаг, Игнаток повел призывников от сельсовета дорогой, огибающей высокий пригорок и покрытой мелкой горячей меловой пылью, через Подгорное, дальше через Слободку в Красноконск. Вплоть до призывного пункта Митька, до боли натирая плечо ремнем, играл вначале только ему известный марш, после знакомые всем песни вроде «Катюши», «Кто его знает», «Провожанье» и других мелодий. А когда, наконец, добрались до военкомата, где уже было множество народа из других сел, он вдруг заиграл плясовую и все лихо пошли в пляс, поднимая клубы пыли. И только когда начались перепись и сортировка призывников по гражданским и военным специальностям, Митьку с миром отпустили домой.

К столу, покрытому красной шерстяной материей, за которым сидел работник военкомата, в военной форме, худой, с длинной шеей и страусиной головой на ней, мобилизованные подходили по очереди. Им задавали вопросы, главным образом интересуясь, в каких войсках те служили в молодости. Бывшему пехотинцу писали «в пехоту», артиллеристу — «в артиллерию», кавалеристов, которых оказалось большинство, опять же списывали в пехоту и лишь редко кого оставляли в кавалерии.

— У нас хватает красных казаков на Дону и на Кубани. — Обладатель длинной шеи сверкал очками. — Там формируются кавалерийские части. Нынешняя война не кавалерии, а танков и самолетов, так что ступай в пехоту…

И люди покорно шли туда, куда их направляли.

— Ваша профессия? — Работник военкомата взглянул на стоявшего перед Федулом человека, очень похожего на него самого: в очках, худого, высокого, и недовольно поморщился.

— То есть моя? — Тот снял очки, дыхнул на них и привычно протер запотевшие и запыленные стекла пальцами. — Я — печатник…

Военный долго думал, в какой листок сунуть фамилию этого тщедушного типографского работника, и, ничего оригинального не придумав, решил:

— Пока в пехоту, а там видно будет, может, какую газету выпускать станут, вот тогда вы и пригодитесь…

Настала очередь Федула. Печатник отошел в сторону. Федул шагнул к столу.

— Я тоже бычатник, — не дожидаясь вопроса, представился плохо расслышавший название профессии человека в очках Федул.

— То есть?! — Взгляд работника военкомата отражал невероятную усталость и недоумение.

— Это Федор Савич Кряков, он у нас в колхозе за быками смотрел, потому и назвался бычатником, — объяснил за Кракова Александр, который стоял за спиной Федула.

— Смотрел, смотрел, — подтвердил Кряков.

Далее в анкете стоял довольно каверзный вопрос, соответствующий духу времени: был ли за границей, где и когда? Прежде всего, это относилось к тем, кто в годы минувшей войны побывал в плену, содержался в лагерях Австрии, Венгрии, Чехословакии или Германии. Но теперь этот вопрос задавали всем, всех стригли, как говорится, под одну гребенку. Военный сдвинул на лоб пилотку и почесал затылок: стоит ли все же спрашивать у колхозного бычатника, бывал ли он в Вене и Праге? Как-то даже неловко, но порядок есть порядок и, если написано, то спросить все равно нужно. И он вяло спросил:

— За границей где-нибудь и когда-нибудь были?

— Был, — неожиданно, но твердо ответил Федул.

Страусиная голова округлила глаза, которые стали больше очков, и громко шмыгнула носом.

— Где?!

— У Муховки…

— О, черт! — Работник военкомата стукнул кулаком по столу.

Подошли другие военкомовские: всем стало интересно посмотреть на это представление.

— Муховка — это соседнее с нами село, — опять стал пояснять Александр, давясь от смеха. — Ну, что, если Федул… то есть Федор Савич, — поправился Александр, — считает эту Муховку заграницей…

Все дружно рассмеялись.

— Ну, куда его приписать, ума не приложу, — разводил руками сидящий за столом военкомовский разводящий.

— В обоз! — посоветовал кто-то из военкомовцев.

— И то верно… С волами он на «ты», пусть побудет обозником… Видать, глухой, как пробка…

Так Федул Кряков стал красноармейцем. Он крепко держал свою сумку, все время ощупывая ее: не спер ли кто харчи? А Александра направили в действующую воинскую часть: под Смоленск, на всякий случай подсказали ему.

— Хотя тебя бы лучше в военную школу направить… Образование подходящее. — Военкомовский развел руками. — Но обстоятельства требуют!

Сразу же на добрую сотню мужского населения опустело Нагорное. В селе стало тихо и печально. Не унывал лишь Степка Харыбин. С детства он мечтал научиться играть на каком-нибудь музыкальном инструменте и откровенно завидовал Митьке, гармонисту от Бога. Но в том-то и дело, что Степка был музыкантом от дьявола, совершенно лишенный хоть какого-то музыкального слуха. Старую балалайку-то он приобрел, а как лады на ней нажимать, не мог в толк взять, все-то три струны, не настроенные совершенно, никак не подчинялись его коротким пальцам. Ушел подальше от всех, чтобы не смеялись, сел под изгородью сада Власьевны и стал бренчать. Ему очень хотелось научиться играть мелодию любимой песни про варяга. Струны балалайки звенели, но каждая по-своему, и получалась какофония.

— Ирод! — вдруг услышал он хрипловатый голос старухи из сада. — Мужиков на войну посылают, бабы голосят, а ты на балабайке бренчишь. … Пропасти на тебя нету!.. Веселишься!..

— Да что ты, бабка! Где же я веселюсь? Хочу жалобную мелодию подобрать, чтобы она была как раз по поводу ушедших на фронт, а ты ругать скорее… Какая несознательная!.. Темнота-а!.. Кинь мне лучше яблочко, вон… белого налива…

Власьевна, кряхтя и недовольно бормоча что-то, нагнулась, опираясь на палку, и долго собирала упавшие на землю яблоки. Накидав их в завеску, подошла к забору и стала угощать Степку.

— На, Ирод, жуй…

Степка, надкусив одно яблоко, тут же выплюнул откушенное.

— Ты что, старая, червяками меня потчуешь? А?

— Тот не червяк, что ты ешь, а червяк тот, что человека точит… О, Господи, Царица Небесная! — И Власьевна стала креститься, подняв загорелое и обветренное лицо к небу. — Помилуй и сохрани всех, кто пошел на войну. — А потом опять обернулась к Степке и сказала: — Не все же червивые яблоки, что подобрала, есть и хорошие, просто ветром их сдуло с веточек… Анады ночью ветер сильный был… Спать не давал…

— Жадная ты, Власьевна, вот что. — Степка стал выбирать не поврежденные насекомыми яблоки. — Такая жадная — свет не видел! — Он покрутил головой.

— Ладно уж, а сам какой — Ирод!..

— Ирод царем был, Власьевна!

— Тьфу! Чур, меня, чур! — стала креститься Власьевна. — Ирод — и царь?!

— Ты что, молитву «Символ веры» не знаешь?… Я же говою — тьма!

— Помню, — возразила Власьевна, — в молитве сказано… — Она задумалась. — Дай Бог памяти… Знала, а ты помешал. Постой, постой… Единосущна Отцу… Воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы, и вочеловечшася… Распятога же при Понтийском Пилате и страдавша и погребена… И никакого Ирода!

— Был тогда в Иерусалиме царь Ирод, старая! — стоял на своем Степан. — Я историю учил, поняла?…

Недовольная и сердитая, Власьевна опять перекрестилась и, ковыляя, направилась к своей хате, а Степка, все же с аппетитом хрустя, продолжал обгрызать яблоки и, придерживая подмышкой непокорную балалайку, побрел не торопясь к реке по тропинке с густым и высоким чертополохом вдоль нее посмотреть, будет ли клев плотвы вечером. Он понимал в этом толк.

Побывала Евдокия в Выселках в дни, когда уходил на войну Илья Стратонович. Провожать строгого, но справедливого бригадира высыпало все население хутора. Обнимали напоследок, как родного, бабы завесками вытирали слезы на глазах, вспоминая о мужьях и сыновьях, которых раньше вызвали в военкомат и отправили неизвестно куда. А Илья Стратонович точно знал, что повезут его, соседа Макара Терентьевича Криулина и других с ними призванных в сторону Харькова.

— Если попаду в Харьков, — говорил он Дарье Петровне, — обязательно разыщу Валерку… Для этого случая, думаю, отпустят на часок-другой…

— Ты уж постарайся, Илюша, найди сыночка нашего, — плакала жена.

— А ты, племянница, — обратился к Евдокии, — переезжай к тетке, нечего в Нагорном одной куковать… А вдвоем вам легче будет… Жалко, Валерка из Харькова не вернулся, да, видать, не без причины, а то с ним вы горя бы не знали… Поживите вдвоем, это недолго, война скоро кончится, немца погонят, аж пятки сверкать будут!..

Евдокия обещала переехать на хутор, но переезд этот затягивался: не так просто было теперь уехать из колхоза.

— Прощевайте, — кланялся всем Макар Криулин, — а я с бригадиром и на войну пойду…

— Макарка, вы уж там держитесь с Илюхой, — слышались голоса из толпы. — Вдвоем-то оно веселей и на войне…

— Верно, верно!

— И возвращайтесь живыми!

— Убитыми на хуторе мы вас не примем, — попытался кто-то пошутить, но смеха не получилось, слишком тяжелым было прощание.

Не довелось Илье Стратоновичу найти сына в Харькове. Поезд миновал город ночью даже не останавливаясь и уже на полдороги от Полтавы к Киеву подвергся нападению с воздуха. Паровоз, словно задыхаясь от раскаленного воздуха, обильного и густого дыма, громко закашлялся и остановился, дал сигнал во всю свою железную мощь.

— Воздух! — пронеслось по вагонам, из которых выпрыгивали новобранцы, еще не обмундированные и не вооруженные. Разбегались в разные стороны. В небе кружились черные стервятники с белыми крестами на крыльях. Здесь Илья Стратонович впервые услышал ужасный, ноющий звук падающей бомбы, а затем прямо перед собой увидел широкий веер пламени, а потом почувствовал нестерпимую боль в груди… Он упал на взрытую и еще горячую землю лицом вверх, жадно хватая ртом воздух, которого ему стало остро не хватать. «Так быстро!» — успел подумать Илья Стратонович, прежде чем, как ему показалось, легко поднялся над землей и полетел…

— Илюха!.. Илья Стратонович! — громко закричал Макар Криулин. — Люди, бригадира моего убило! Как же это можно? Спасайте его, я не умею…

Подбежали, пригнувшись, санитары, осмотрели Илью Стратоновича, пощупали у него на шее пульс.

— Все, — беспомощно махнул один из них рукой, — отвоевался мужик, даже военной формы не пришлось ему надеть…

— Твой бригадир, говоришь? — глянул через очки другой санитар на Криулина.

— Мой, — вытирая картузом вспотевшее лицо, ответил Макар, — помоги похоронить его. — И закрыл убитому глаза.

Погибших хоронили в братской могиле, наспех вырытой после налета прямо там же, у железнодорожной ветки.

— Эх, бригадир, бригадир, — помогая копать могилу, повторял Макар. — Да рази ж можно так, мы еще даже не воевали, а ты уж вот… Бригаду осиротил! Что я теперя домой напишу? Дарья Петровна умом тронется…

Но Илья Стратонович не слышал причитаний своего друга. С высоты ему хорошо был виден и состав с товарными вагонами, и люди, сносившие погибших к вырытой неглубокой яме, а затем он вдруг полетел, чтобы больше никогда не вернуться назад…

С первых дней нападения Германии на Советский Союз жизнь в Харькове была подчинена военному режиму. Опасаясь налетов вражеской авиации, в городе создавали специальные группы, члены которых по очереди постоянно дежурили на крышах домов, готовые в любой момент сбросить вниз зажигательную бомбу. В одну из таких групп входил и Валерий Демин. Об отъезде домой не было и речи, хотя законный его аттестат зрелости лежал в чемодане. Но бегство из города Валерий считал дезертирством.

Как-то утром после ночного дежурства Валерия вызвали в местный военкомат. В кабинете, куда он вошел с твердой убежденностью, что тут пошлют на фронт, его встретил с воспаленными глазами, видать, от постоянного недосыпания, военный человек в ранге капитана. Его петлицы были темно-синего цвета.

— Демин? — Капитан окинул взглядом ладную фигуру Валерия. — Валерий Ильич?

— Так точно!..

— По-военному отвечаешь, хорошо, — улыбнулся капитан. — А я Леонид Тарасович Зубенко. — Он подал руку Валерию. — Вот мы и познакомились. — Затем капитан полистал бумаги, сложенные в папке на столе. — Спортсмен… боксер…

— В школе я занимался спортом, — бросив взгляд на бумаги, подтвердил Валерий. — Даже участвовал в первенстве города в среднем весе…

— И как?

— В финале был…

— Неплохо! — Капитан задумался, прошелся по кабинету, посмотрел в окно на противоположные многоэтажные дома, а затем резко повернулся к Валерию. — А красивый наш город!

— Очень, — кивнул Валерий.

— Жаль, если его стервятники разрушат… Конечно, вовремя сбрасывать зажигательные бомбы с крыш — дело чрезвычайно важное, необходимое, но… сделать это могут и женщины, и ребята помоложе вас… Есть, Валерий Ильич, у нас задачи и посерьезнее: то здесь, то там стали появляться диверсанты, немецкие шпионы и преступные шайки из наших доморощенных преступников, которые дезорганизуют и без того трудную жизнь, сеют панику среди населения, занимаются откровенными грабительствами, убийствами… Не забывайте также о предателях, есть такие, есть! О дезертирах… Их тоже, к сожалению, немало. Бороться со всей этой нечистью только своими силами нам… не по плечу… Нам нужны помощники, ну, как в милиции, скажем, группы содействия. Тонкостей нашей профессии мы от вас не потребуем, захотите — научетесь с нашей помощью, ведь вы грамотный, десять классов с отличными отметками закончили, а пока нам нужна ваша ловкость и сила удара. — Капитан усмехнулся и весело добавил: — Под дых!..

— Я все понял, товарищ капитан, — не дожидаясь, пока Зубенко окончит свою тираду, сказал Валерий. — Когда приступать к делу?

— Сегодня! — воскликнул капитан. — Война же идет!

Так Валерий Демин оказался на службе в органах государственной безопасности, о которой раньше знал лишь понаслышке. И хотя душа его не лежала к профессии чекиста, но шла война и у Демина не было выбора. До полноправного чекиста ему было, конечно, еще как до звезд: и лет не хватало, и опыта никакого, но, когда в страну приходит беда, и дети становятся воинами. Бесконечные поездки почти по всей Украине, преследование диверсантов и предателей, аресты дезертиров заполняли все его дни от зари до зари, и он никак не мог выкроить минутку, чтобы написать домой хотя бы короткое письмо, хотя бы несколько строк.