В письме домой Иван Званцов сообщил, что доехал до места назначения благополучно и работает теперь шофером в леспромхозе Кедровка Амурской области. О подробностях быта и всего прочего писать ему не хотелось. Пока все вокруг было непривычно и люди были незнакомые. И еще одно наводило на него тоску: чем дальше он уезжал от Нагорного, тем сильнее, явственнее вставал перед ним образ Евдокии. Он уже сожалел о разрыве с нею, корил себя, что проявил мягкотелость и не поборолся до конца за свою любовь. Но, как твердил он сам себе, поезд ушел и очень далеко ушел, надо привыкать к необычным, почти фантастическим по красоте местам, к новым условиям работы и проживания в тесном и не весьма уютном бараке.

Безбрежность тайги Приамурья своей первозданностью поражала его воображение. В трех километрах от Нагорного был лиственный лес: дуб, осина, ясень, клен, очень редко березы, много диких яблонь, груш, орешника, черносливов, чьи плоды сводили челюсти от искомы. Здесь же сплошь и рядом хвойные деревья: вековые сосны и ели, пихты и кедры. Много неизвестных Ивану кустарников, в которых распевали разных цветов и размеров птицы. Ворона, дятел, кулик, поползень, синица, сорока, снегирь не могли его удивить, а вот глухаря, сорокопута, клеста, фазана и очень многих других пернатых он видел впервые. То же было и с животными. О кунице, кабарге, изюбре Иван лишь читал и слыхал.

Побывал он в небольшом пограничном поселке Кумара, где удивил его могучий Амур, хотя, служа на флоте, видел Званцов и посолиднее, как шутил он, воды — Черное море! Родные Серединка и Тихоструйка, будто в объятиях нежных голубых рук державшие Нагорное, на берегах мощной дальневосточной реки казались безобидными ручейками. О силе Амура напоминали его крутые волны. Они переливались и играли, словно бицепсы на атлетическом торсе мифического гиганта. «Такой реке все под силу, — размышлял Иван, — она же и неприступная граница… Там, на противоположной стороне, вооруженные до зубов, затаились японские самураи…» И он, стоя на берегу, запел тихо, про себя:

На границе ходят тучи хмуро,

Край суровый тишиной объят,

На высоком берегу Амура

Часовые родины стоят…

Иван представил себя часовым и тем самым бойцом Красной армии, который заставил лететь наземь самураев под напором стали и огня. Однако часто видеть Амур ему не приходилось. Много было работы в леспромхозе. Длинный, низкий барак, служивший ему общежитием, не настраивал на романтику просоленного морскими ветрами и волнами альбатроса.

— Понятно, не нравится барак… А кому он может понравиться? Заработаешь — построишь свой дом, — рисовал Ивану перспективу директор леспромхоза Григорий Данилович Перетятько, полноватый, с пышными усами, с добрым сердцем и душой, с неизменно дымящейся трубкой в зубах хохол, но также и хитрый, ловкий, умеющий выкрутиться из любого положения хозяйственник. — А там и молодую хозяйку в дом приведешь, — подмигнул он, намекая на то, что прибыл Иван в Приамурье холостым. — Девчат, правда, здесь меньше, чем парубков. Понятно, по вербовке да еще в такую даль больше мужик едет…

— Поживем — увидим, — уклончиво ответил Иван.

— Понятно, не сразу и не вдруг… А вообще ты был женат?

— Был.

— Не сложилось?

— Да, разъехались…

— Понятно, дура баба, такого мужа потерять! — Перетятько разгладил усы и вдруг сказал: — Ты, Званцов, як я бачу, у нас… как это… нонсенс!..

— Не понимаю, Григорий Данилович… — насторожился Иван, еще не улавливая смысла сказанного директором слова.

— Ну, не такой, как все, которые приезжают к нам… Моряк, шофер и на вид и… на все такое… Только вот машину я тебе дам… — Директор почесал в затылке. — Не совсем новую, сначала ее надо будет научить ездить. Прежний ее хозяин, в бок ему дышло, чтобы оно оттуда не вышло, доконал грузовик. Я его в грузчики переквалифицировал… Да ты его сам увидишь, Валентин Бугаевский. Словом, бугай!.. Но ты с ним не связывайся, лучше обходи, выпьет — вообще дурак дураком!..

Не очень желанный разговор на семейную тему вел Иван с кадровиком леспромхоза Андроном Гурьевичем Петуховым, дотошным, всех подозрительно разглядывающим острыми коричневыми глазами человеком уже выше средних лет, с вдавленной в плечи маленькой с проседью головой. Этот вообще вытягивал из Ивана жилу за жилой: почему развелся с женой, не дочь ли она врага народа?

— Ее отец был председателем колхоза, членом партии!

— Был! — ухватился за это слово кадровик. — Почему был? Уж не выступал ли он против линии партии?

— Какое против! — возразил Иван. — У него открылась старая, еще с гражданской войны рана, и врачи мне по секрету сказали, что жить ему осталось… Не знаю, жив ли Алексей Петрович сейчас… Пришлют письмо из дома — узнаю… Или уже и умереть нельзя? — рассердился Иван.

— Можно, — согласился Петухов и еще сильнее втянул голову в плечи. — Все мы не вечны… И ты не сипяти, я выполняю свои обязанности.

— А развод я взял потому, что любовь оказалась липовой…

— Любовь? — с каким-то интересом переспросил кадровик. По нему было видно, что такое слово он никак не мог вписать в анкету как причину несостоявшегося брака, мучительно думал, наморщив лоб, и, наконец, отпустил Ивана с миром. — Иди, работай…

Очень не хотелось Ивану, чтобы и здесь, на новом месте, узнали причину его развода с Евдокией. «Докопаются, что я рогоносец, — засмеют, не в глаза, так за спиной точно будут тыкать пальцем», — с тревогой думал он. По этой причине Иван всячески увертывался в разговорах с местными женщинами и девушками о своем семейном положении. О появлении в леспромхозе нового жениха, весьма привлекательного парня, малочисленное женское население поселка уже складывало легенды, мол, приехал он из центра России сюда не по доброй воле, а убежал из-за несчастной любви. И было немало женских сердец, готовых отогреть озябшую душу вновь прибывшего в Кедровку.

Леспромхоз располагался в небольшом поселке, состоящем из нескольких улиц, беспорядочно застроенных небольшими одноэтажными домами из прочных таежных бревен. Да и сами улицы не выстраивались под линейку, их словно черт кочергой разметал. На одной из таких улиц устало растянулся приземистый бревенчатый барак. Ивану отвели небольшую угловую комнатушку с единственным окошком с видом на тайгу. Один санузел за глухой стеной барака; одна умывальня со звоном капель из испорченных, ржавых кранов; одна душевая, неизвестно когда работавшая, потому что по субботам и воскресеньям в поселке дымилась общественная баня; совместная кухня с кирпичными, черными от копоти плитами — все этого на первых порах угнетало Ивана. Поэтому отдыхал он лишь на работе, не физически, а душой. С трудом удалось ему восстановить грузовик, и когда затарахтел двигатель — радости не было конца! Ведь сам Иван был еще неопытным шофером и заставить автомобиль двинуться с места было для него подвигом. Зато в лице Бугаевского он нажил личного врага: не хотелось тому ворочать тяжелые бревна, хотелось вновь держать толстыми волосатыми пальцами баранку автомашины, но мешал этому какой-то там Званцов!

Работа налаживалась, и тоска по родному краю постепенно рассеивалась. Возил Иван из тайги короткие, толстые, без сучков бревна на местную пилораму, где из них выпиливали звонкие, широкие, остро пахнущие смолой доски и другие всевозможные пилометериалы. Иногда по наряду Иван отвозил их то ли в Шимановск через Новогеоргиевку, то ли еще дальше в восточном направлении — в Свободный. По железной дороге пиломатериалы уже шли по назначению, строек было много по всему Приамурью и Дальнему Востоку вплоть до Владивостока и Комсомольска-на-Амуре.

Иногда Званцову приходилось сталкиваться с Бугаевским, закатывавшим вручную в кузов автомобиля круглые бревна. Тот не ругался, правда, лишь мрачно смотрел на Ивана из-подо лба и молчал. А когда проходил мимо, старался как бы невзначай локтем толкнуть в бок, в спину, в грудь новоявленного шофера: дескать, чувствуй мою силу и берегись! И вскоре Иван понял, что не только из-за машины злится на него Бугай. Особенно усилились его попытки насолить Званцову, когда Шурочка, синеглазая блондинка с волнистыми кудрями и ямочкой на подбородке, выписывавшая путевые листы шоферам, стала очень уж приветливо улыбаться Ивану, выделять его среди других. Было ясно, что Валентин не был равнодушен к девушке и зло за то, что у него отняли автомобиль, помноженное теперь на ревность, создавало еще большую опасность столкновения между молодыми людьми, хотя к Шурочке Иван не питал никаких личных симпатий: она была для него лишь коллегой по работе. Перед его глазами, прикрывал он веки, засыпая, или смотрел на дорогу из кабины грузовика, все еще стоял образ Евдокии.

Однажды в тайге, когда кузов его грузовика загружали лесом, Иван задержался у костра, возле которого сгрудились свободные от работы лесорубы с дубленными ветрами, дождями и снегами лицами, чтобы побаловаться горячим чайком, заваренным на таежных травах. Подали чашку и Ивану.

— Женьшень? — улыбнулся он.

— Пей, — ответил один из лесорубов. — Женьшень дорого бы тебе обошелся… Его найти — что кусок золота в земле выкопать!.. А вообще-то тайга всем богата — одним словом, кладовая!

Выпив чай и высосав последний глоток из цигарки, свернутой из обрывка газеты и набитой крупно нарезанным табаком, Иван, подходя к своей машине, увидел, что дверца кабины открыта настежь и какой-то незнакомый человек, как любопытный подросток, одной рукой туда-сюда быстро крутит руль.

— Эй, пацан, ты что делаешь? — сердито нахмурил брови Иван.

Тот ловко спрыгнул с подножки кабины и устремил не испуганный, а совершенно наивный взгляд на шофера. Сквозь по-азиатски приплюснутые веки поблескивали тревожные огоньки.

— Моя руль крутит, — кивнул головой на кабинку незнакомец, одетый в куртку домашнего пошива из шкуры неизвестного Ивану животного. Монгольского типа лицо, черные, как смоль, ровные волосы, японская улыбка говорили, что перед Иваном был один из местных жителей Приамурья.

— Вижу, что крутишь, — все еще с серьезным лицом сказал Иван и замолчал, не найдя предмета для дальнейшей беседы.

— Моя, — от уха до уха улыбнулся незнакомец.

— Твоя, твоя, — тоже не смог сдержать улыбку Иван: перед ним стояла такая святая простота и наивность, что сердиться было никак невозможно. И он спросил: Да кто ты такой?

— Моя Фейка…

— Что за Фейка? Ты же, как мне кажется, парень! — оглядел Иван незнакомца с ног до головы.

— Моя Ерофейка… Ерофей!..

— Имя-то русское! — удивился Званцов.

— Моя русский, — с тихой, но твердой гордостью объяснил Ерофей. — Только моя нивх…

— A-а, нивх, так ты так и говори. — Иван уже слышал о таком народе, проживающем и в Приамурье, и в Приморье, и во многих других местах Дальнего Востока, и занимающемся охотой да рыбной ловлей.

— Нивх, — кивнул Ерофей. — Моя зовут по-русски… Фейка… Однако моя русский… Руль крутит хочу, — вдруг без обиняков заявил он, глаза его загорелись, и он нежно рукой погладил горячий капот грузовика. — Учиться… машина… — Жестом он показывал, как управляет автомобилем, поворачивая туда-сюда баранку.

— А теперь чем занимаешься? Что делаешь, спрашиваю?

— Моя охотник! — весело и тоже не без гордости воскликнул Ерофей. — Белка, куница — бах и в глаз. — И он указательным пальцем ткнул себе под глаз.

— Ну, так уж прямо в глаз! — Иван недоверчиво покрутил головой. — Врешь ты, Ерофейка! Не верю!..

— Моя не врет! — обиделся нивх. — Моя правду говорит… Улянку спроси, шамана спроси, всех спроси… — И вдруг он настойчиво продолжил: — Научи, моя шофер буду…

— Хорошо, — чтобы быстрее отвязаться от неожиданного ученика, согласился Иван. — Но не здесь и не сейчас, приходи в поселок…

— Твоя звать как?

— Иваном… Званцов Иван…

— Твоя Ивана, моя Ерофейка, — звонко рассмеялся искренне счастливый нивх.

Еще неделю Званцов ездил в тайгу, но Ерофея больше не встречал. Он растаял в бескрайней Приамурской тайге словно дым. Иван даже начал сожалеть об этом. Находясь в четырех стенах своей комнатушки, он мечтал о том, как абориген тайги будет сидеть за рулем грузовика и везти его по ухабистым лесным дорогам. У каждого своя мечта: у одного она высокая, у другого — не столь значительная, но все же мечта. Многие жизненные планы Ивана рассеялись, как утром туман над Серединкой, особенно после распада брака с Евдокией, и теперь у него появилась благородная цель — помочь нивху Ерофею стать водителем автомобиля. И вот уж и этому плану, казалось, не суждено было сбыться.

Уставший, весь день проведя за рулем, Званцов зашел в контору, чтобы сдать путевой лист. Как всегда, Шурочка встретила его с радостной улыбкой и надеждой в томном взгляде. Он понимал, что стоит ему лишь чуть-чуть откликнуться на ее желание то ли огоньком глаз, то ли ответной улыбкой, как взаимные чувства между ними вспыхнут буйным пламенем, но он заставлял свое сердце оставаться холодным и непроницаемым. Не хотел Иван ссоры с Бугаевским, но, главное, Шурочка, несмотря на свою молодость и привлекательность, не была в его вкусе, хотя это, может быть, всего лишь ему казалось. Евдокия все еще продолжала занимать мысли Ивана. И еще была причина, по которой Званцов не мог, подойдя к столу, заваленному путевыми листами своих коллег, светло улыбнуться Шурочке, как это делала она, и предложить:

— Сегодня в клубе новый кинофильм, пойдем?

Увлеченный девушкой, Валентин Бугаевский стал меньше пьянствовать, приличнее одеваться, ежедневно бриться и однажды даже принес Шурочке цветы, якобы по ошибке, думал, что у нее день рождения. Об этих цветах узнал почти весь поселок, а директор леспромхоза Перетять-ко удивленно разводил руками.

— Не ожидал, не ожидал, — говорил он. — Слыхал я, что любовь помогает человеку на ноги встать, но не верил… Разве моя Приська могла бы вывести меня из запоя? Никогда, могу биться об заклад!.. Только партийная организация на такое способна… А вот Бугаевский очумел, что ли? И я такому очумелому позволю опять сесть за руль грузовика, потому что с водительским составом у меня беда!..

Шурочка цветы взяла, но отложила их на самый край стола. Поставила ли она их в воду, чтобы не завяли, дольше были живыми, Иван не знал. И никто не знал. Но все понимали, что между девушкой и Валентином все наладится и мешать им в этом деле, ни в коем случае, нельзя. Вот и теперь Иван не ответил Шурочке улыбкой на улыбку и даже отвел в сторону глаза. Девушка нахмурила густо накрашенные брови, надула губки, небрежно взяла его путевой лист и кинула его на стопку таких же бумаг. Вослед уходящему Ивану она, как бы, между прочим, сказала:

— Тебя какой-то якут спрашивал…

— Что за якут? — Иван остановился у порога, держась за ручку двери.

— Откуда я знаю, — сердито отвечала Шурочка. — Мало ли их тут шастает!.. Охотник какой-нибудь, может, беличью шкурку продавать принес или поменять на что…

— Ну, да, — кивнул Иван и пошел домой, недоумевая, зачем он понадобился якуту и зачем ему беличья шкурка.

Все выяснилось в общежитии. У двери его комнаты рядом с мешком сидел не кто иной, как Ерофейка. Увидев Ивана, он вскочил на ноги, и широкая улыбка осветила его скуластое лицо.

— Ерофей?! — остановился как вкопанный Иван. — Ты как сюда попал? А?

— Моя учиться пришел… Твоя обещал моя…

— Ну, брат! — еще больше удивился Иван. — Елки зеленые!.. Как же я тебя учить-то буду? Ты подумал своей нивхской башкой?

— Моя на машине. — Ерофей показал руками, как он будет крутить руль. — Как сама твоя, однако…

— Сам я на курсах учился… Понял ты? Да все равно не поймешь где!

— А теперь твоя учит моя…

— Вот чудо-человек!.. Ладно, — махнул рукой Иван. — Вижу, отступать мне некуда… Уже поздно, пойдем, переночуй у меня, а завтра что-нибудь придумаем: утро вечера мудренее… Перетятьку попрошу, может, что посоветует. — Иван ключом открыл дверь в свою «келью». — Входи, гольд. Так, кажется, зовут охотников на Дальнем Востоке? — вспомнил он «Дерсу Узала» Арсеньева.

Однако Ерофей не переступил порог, а мялся, топтался на месте, виновато улыбаясь. Иван смотрел на него, не понимая, в чем, собственно, дело.

— Моя не одна, — наконец признался Ерофей.

— Как не один? С мешком? — усмехнулся Иван. — Тащи мешок, и ему угол найдем…

— Не-ет! — покрутил головой нивх. — Улянка! — вдруг кликнул он, и из дальнего конца коридора к ним метнулось какое-то существо. — Улянка, сестра мне, — рекомендовал Ерофей, виновато взглянув на Ивана.

— Что — и сестру с собой привел?! Тоже на шофера учиться?

— Не-ет, моя учиться, а она глядеть, как твоя моя учить…

— Час от часу не легче, — пробурчал недовольный Иван. — Входите… оба…

Сестра Ерофея — совсем юное создание, почти ребенок. Сначала Иван даже не заметил в ней девичьих признаков — мальчишка-подросток и не более того. При тусклом свете еле тлевшей под потолком лампочки все трое уселись за небольшим столиком. Ерофей достал из мешка принесенную с собой снедь: куски копченой оленины, вяленую рыбу, какие-то ягоды — все это положил на стол и, весьма довольный, без конца улыбаясь, кивнул Ивану.

— Твоя кушать…

Проголодавшемуся Ивану такой ужин показался богаче и вкуснее ресторанного. Сначала жевали молча, потом Иван спросил:

— Как это — Улянка? Наверно, Ульяна?

— Улянка. — Ерофей взглянул на сестру. — Уля! Айна! По-русски Улянка!

— Ясно, ясно — Ульянка!

— Тоже русская! — заверил Званцова нивх.

— Нивха, — уточнил Иван.

— Нивха, однако русская, — стоял на своем Ерофей. — Наша все так! — Он кивнул на окно, где в вечернем сумраке темнела тайга.

— Так, а где ваш дом?

— Тайга… юрта, — ответил Ерофей. — Далеко!..

— И не боитесь заблудиться в этой тайге? — от нечего делать спросил Иван, хорошо понимая, что местные жители в тайге ориентируются лучше, чем горожане в своем городе.

— Нет, моя все знает, — заверил нивх. — Моя был на речке Зея, на речке Сел емджа. Мамын, Норе, Тонь и далеко, далеко… на речке Ульма!.. Моя все знает!..

Ульянка с гордостью смотрела на брата: где еще найдешь такого смелого, такого всезнающего, так много исходившего по тайге охотника и рыболова, как Фейка — она только так и звала брата.

Спать легли, где кто пристроился. Решив проявить уважение к женскому полу, Иван предложил Ульянке перебраться в его постель, но девушка отказалась наотрез.

— Ты одна будешь спать, — отвернул Иван край легкого байкового одеяла. — А я на полу с Ерофеем… Не бойся!..

— Нет, нет, — замотала головой девушка и примостилась, сжавшись комочком, рядом с братом, положив черноволосую головку на мешок.

— Ну, дело твое, — развел руками Иван, — я предложил, а ты… — Он щелкнул на стене выключатель, и лампочка погасла.

На полу, рядом с Ерофеем и Ульянкой, обозначился бледно-голубой квадрат от заглянувшей в окно комнаты полной луны. Иван еще некоторое время смотрел в окно, за которым, как ему чудилось, бродили призрачные тени жителей тайги, и думал о странном поведении этих людей, так тесно связанных с природой, что казались единым с нею целым.

Проснулся Иван, как обычно, рано: он никогда не опаздывал на работу. Яркие лучи солнца простреливали верхнюю кромку тайги и золотой прозрачной занавеской застилали окно. Стало быть, утреннее светило находилось еще низко над горизонтом. Иван широко зевнул, потянулся, хрустнул суставами ног и рук и только теперь вспомнил, что в комнате он не один. Глянул на пол, но ни Ерофея, ни Ульянки не увидел, словно их никогда и не было здесь. И только мешок все еще стоял в углу, как свидетельство того, что необычные гости не были сном, а несколько смешной явью. Оказывается, брат и сестра при первых признаках рассвета тихонько, стараясь не нарушить крепкий сон гостеприимного хозяина, встали и вышли на улицу.

Иван отбросил одеяло, вскочил с постели и быстро оделся. Каким-то чувством Ерофей и Ульянка уловили, что хозяин комнаты уже проснулся, и возвратились в общежитие. Иван наводил в мыльнице пену, помазком наносил ее на бороду, усы, щеки, а Ульянка сидела рядом и с детским интересом наблюдала, как он брился. А когда Иван убрал с лица колючую щетину, она провела, но нему пальчиком нежно и осторожно, а потом звонко рассмеялась, глядя на брата, у которого лишь кое-где на лице просачивалась жидкая бороденка.

— Мягко! — все еще смеялась девушка.

Без видимой причины широко улыбался и Ерофей, пощипывая кончиками пальцев волоски у себя на бороде и сплющивая веки так, что Ивану было непонятно, как он видит. Завтракали опять из того же мешка-самобранки.

В конторе Званцов рассказал директору леспромхоза о случившемся.

— И теперь не знаю, что делать с этим Ерофеем. — Он почесал затылок. — Одно совершенно ясно: обратно в тайгу отправлять его нельзя, это не по-человечески…

— Понятно… — Перетятько теребил пальцами усы. — Как у нас в песне поется: «за столом у нас никто не лишний…» Ты вот что, Званцов, — после непродолжительной паузы продолжил директор, — повози-ка с собой этого тунгуса…

— Нивха, — поправил Иван.

— Ну да, его… все они, местные, на одно лицо…

— А мы все для них тоже одна образина!

— Не может быть! — запротестовал Перетятько. — И я?

— И вы.

— А как же мои усы?… У них, поди, ни у одного таких шикарных усов нет, хоть всю тайгу пройди вдоль и поперек!.. Н-да… Так вот, повози-ка этого… Ерофея в своей кабине, пусть присматривается, перенимает… Пока двигатель ему знать не обязательно — объясни ему, что к чему вообще, ну, там, где газ, где тормоза, где переключение передач, где нажать на сцепление… Сам знаешь!.. Только с одним условием: все это делай бесплатно, денег у меня на его обучение нет и не будет, — спохватился Перетятько. — Если все таежные захотят учиться на шоферов, никакого бюджета не хватит!..

— Не нужна мне плата, Григорий Данилович!..

— Тогда молодец!.. Покажи ему, что и как… Если он смышленый — поймет…

— Смышленый! — заверил Иван. — Я наблюдал за ним… Белку в глаз без промаха бьет!

— Быть не может!

— Они тут все такие… Ага! И мы большое дело сделаем, если дадим нивхам первого их шофера!.. Это как Америку открыть!..

— Вот и открывай, — наконец свободно вздохнул Перетятько, а потом вдруг ехидно усмехнулся. — Только смотри тигров не начни учить шоферству, они в тайге тоже охотятся… Сам я, к счастью, не видел, но, говорят, они есть…

С этого утра Ерофей первым из нивхов из охотника и рыболова превратился в стажера водителя грузового автомобиля. Радости его не было предела. А Ульянка наводила порядок в общежитии. Не только убрала в комнате Ивана, но и подмела мусор во всем длинном коридоре барака, жильцы которого подумали, что у них появилась новая уборщица, ибо прежняя больше поклонялась вину и появлялась в бараке, когда была более-менее трезвая, а такое случалось с нею очень редко. Когда поздно вечером Иван и Ерофей, сильно уставшие, но счастливые, возвратились с работы, в комнате их встретили чистота и уют.

— В юрте много, много места, — почему-то стала оправдываться Ульянка, поглаживая ладонью клеенку на столе, — а тут места мало, мало…

— Ничего, — оглядывая свои апартаменты, размышлял Иван. — Скоро заработаю кучу денег и построю высокий и большой новый дом, как десять ваших юрт, — широко развел он руки. — Вот такой!.. Он будет красивее всех домов в поселке… Вот тогда, Улечка, ты будешь очень нужна. … Как хозяйка в доме, понимаешь?

Ульянка радостно кивнула головой, а Ерофей хитро хихикнул.

Так они и жили втроем. В выходные с утра все вместе шли к неширокой и неглубокой таежной речушке, название которой ни Иван, ни Ерофей не знали, и рыбачили. Вспоминал Иван, как он в детстве и молодости ловил в Серединке на тесто мелких красноглазых плотвичек и черноглазых себелей, почти ползавших по дну пескариков, для окуня наживал на крючок червячка. Но приносил домой, как всегда, незавидный улов, мельву разную на радость коту Тимохе. И здесь водилась такая же рыба, но Ерофей умел ловить покрупнее — хариуса, налима, сазана. Варили уху, весело проводили время.

Вечером шли в местный клуб посмотреть кино, а если кинопередвижка не приезжала по какой-либо причине, слушали духовой оркестр пожарников, смотрели, как танцуют польку или кадриль парни и девушки. Танцевали здесь и вальс, и танго. Иван боялся таких танцев, он мог бы спьяну показать «Яблочко», которому научился, служа на флоте, или трепака, как это делал он еще до женитьбы на Евдокии в Нагорном, а Ерофей и Ульянка могли лишь, взявшись за руки, кружиться вокруг костра, притопывая в такт ударов шамана по сделанному им же самим барабану. Но слушать духовой оркестр всем троим было весьма приятно, особенно нравились им вальс «На сопках Маньчжурии» и марш «Прощание славянки».

Шурочка, завсегдатай таких вечеров, неуемная в веселости, любила часто менять в танцах парней. Всегда норовила поближе находиться от Ивана, вертела перед ним задком, надеясь разбудить в нем страсть, а один раз сама заказала музыкантам белый танец, когда на вальс приглашают не парни, а девушки. Сама подошла к Званцову, поклонилась и подала ему руку. Тут уж хочешь, не хочешь, Иван должен был подчиниться. Однако он встал и, сильно краснея, развел руками, давая понять Шурочке, что не умеет танцевать.

— Я научу! — Шурочка гордо встряхнула кудряшками и задрала вверх курносый носик.

— Да нет, не могу, смеяться будут, — уклонился Иван. — Ты уж извини…

На щеках Шурочки вспыхнули гнев и стыд. Она поняла это как нежелание откликнуться на ее приглашение к танцу, что унижало девушку. Глядя на нее, подруги начали хихикать и переговариваться. А как всегда хмельной Валентин Бугаевский увидел в этом факте поползновения на его чувства и, скрипнув зубами, решил проучить этого выскочку Званцова: отлупить так, чтобы он поскорее смотался туда, откуда явился. Еще до окончания танцев он подговорил своего закадычного дружка Сергея, которого в поселке и в шутку и всерьез называли Сирожей, и вместе они стали ожидать возвращение Ивана в барак.

Сирожей стали называть Сергея Петуха, приехавшего по вербовке из Белоруссии, на следующий день после его прихода к кадровику. Войдя в кабинет к Петухову, он протянул руку и отрекомендовался:

— Петух!

— Какой тебе петух! — Кадровик сердито вытянул голову из плеч. — Я Петухов Андрон Гурьевич, прошу не забывать!

— А я Петух, — ткнул себя в грудь кулаком Сергей. — Такое мое прозвище…

— Ах, ты Петух?! — удивился кадровик.

— Не Петух, — обиделся Сергей, — а Петух, вы же говорите не «елки», а «ёлки», поставьте над буквой «е» две кропочки, две точечки, — и это буду вылитый я. — Прибывший весело подмигнул кадровику.

— Ну, да, будет твой полный портрет — и в профиль, и в анфас… А, что — похож! — рассмеялся Петухов. — Ладно, Петух так Петух, каких фамилий не бывает. — Андрон Гурьевич взял бумаги. — А имя, значит…

— Сирожа, — назвался на белорусский манер Сергей.

— Сергей, стало быть… Сергей Петух… Из Подгайны, — читал кадровик. — Это где?

— На Браславских озерах, — ответил Сергей. — Ведалі б вы, якія яны прыгожыя, гэтыя возеры, тут няма такіх…

— Тут няма! — с ноткой недовольства передразнил Сергея Петухов. — Чего ж тогда сюда приперся?

— Свет захацелася ўбачыць…

— Ну, вот и увидишь, — усмехнулся кадровик. — Ты Петух, я Петухов — вместе и будем тут кукарекать, тайгу по утрам будить… Сирожа!

Так и пристала к Сергею кличка Сирожа, на которую он охотно откликался. Он был добрым, отзывчивым малым. И в тот злополучный вечер сразу же согласился оказать помощь Бугаю, даже не интересуясь, за что надо проучить Званцова, хотя немного догадывался: причина ссоры — ревность друга. Весь сыр-бор из-за Шурочки!

Обгрызенная звездами коврижка ущербной луны грустно поливала поселок призрачным светом. Матово белели дощатые крыши недавно построенных домов. В тишине были слышны говор и смех расходящейся из клуба молодежи. Вдыхая всей грудью смолистый таежный воздух, Иван, а вслед за ним Ерофей и Ульянка вышли на узкую улочку, ведущую к слабо освещенному одной красноватой лампочкой бараку. И вдруг впереди выросли две темные фигуры. Иван сразу же узнал: это были Валентин Бугаевский и Сергей Петух.

— Он не один, — негромко сказал Сирожа Бугаевскому.

— Мелюзга! — так же тихо ответил Валентин. — Не боись!

Иван все это слышал, но драться ему совсем не хотелось, однако он, сжав кулаки, приготовился к возможной схватке.

— Ну что, померяемся силами? — шагнул к нему Бугаевский.

Впервые Иван почувствовал, что боится не за себя, а за меленькую, хрупкую, безобидную Ульянку. Одного щелчка Бугая достаточно, чтобы сбить ее с ног. Охмелевшие и хихикающие Валентин и Сирожа двинулись на Ивана, и он даже не заметил, как между ним и подступавшими, заслоняя его своим тельцем, выросла Ульянка. Подняв кулачки, она звонко крикнула:

— Не подходи!

Тут же подбежал Ерофей с увесистым колом, выдернутым им из ближайшего забора. Первым, споткнувшись, остановился Петух, а затем стал пятиться назад.

— А ну их! — Он обернулся к Валентину. — С кем связываться!.. Этот тунгус, говорят, меткий охотник, еще подстрелит в тайге…

— Эх, ты! — сердито сплюнул в темноте Бугаевский. — Тоже мне — другом называется!.. Кого испугался! — ворчал он, но тоже в нерешительности остановился, несколько секунд раздумывал. — Ты гляди, какая смелая коза, а?

— Я же гавару. — Петух сделал шаг назад. — Из-за нее можем вляпаться в большую неприятность…

— Тьфу, нашел кем прикрыться, — сердито сплюнул Бугаевский. — Трус!

А потом он развернулся, пошел вдоль забора и скрылся за первым домом. За ним поплелся и Петух. И вскоре тишину поселка взорвала нестройная, густо пересыпанная фальшивыми нотами песня во всю мощь двух человеческих хмельных голосов:

— Ну, ты даешь! — Иван нежно обнял за дрожащие плечики Ульянку, отчего она еще больше вздрогнула, но не отшатнулась. — Только зря ты, Ульянка, я сам справился бы. Да и Фейка твой с колом в руках помог бы…

— Моя ударил бы, — сказал Ерофей и кинул кол в сторону.

Хотя драки и не получилось, но этот эпизод стал известен наутро среди шоферов и лесорубов.

— Як Валька наліў мне чарку гарэлкі, я яму адразу і гавару: не, біць не трэба, напужаем і кропка! — объяснял Сергей свое участие в заговоре. — Дзеля парадку напужаць — і ўсе!.. Няхай не ганарыцца тэты Званцоў!..

— Да я бы пару раз и… — Бугай показал свои кулаки. — Но пусть живет, — усмехнулся он, словно судья, отменивший смертный приговор. — Званцов — слабак, тунгуской прикрылся… Держит ее перед собой за плечи, а она верещит…

— Чья бы корова мычала, а твоя бы молчала, — возразил один из лесорубов. — Двое на одного! Постыдились бы!.. А еще Бугай!

— Какой Бугай — телок! — подхватил второй рабочий. — Только что из-под вымени коровы… Залили водкой зенки — вот и хулиганят!.. И все из-за Шурочки! Ну, и девка!..

А Шурочка теперь еще больше надувала губки и сердито отворачивалась, когда в контору входил Иван. Обида угнетала самолюбие: ее, такую смазливую, с такой пышной грудью и стройной талией, какой-то чурбан неотесанный, грубиян-водитель, от которого за версту несет бензином, поменял на только что выползшую из своей юрты тунгуску. А Ивана и Ульянку все чаще стали замечать вместе то там, то здесь, больше в укромных, недоступных для завидущих и лукавых чужих глаз местах. Для Званцова эта хрупкая девочка стала частью самой природы, простой и бесхитростной, дикой и прекрасной, понятной и непредсказуемой, ясной и загадочной, как осенняя погода: то солнце во всю синеву неба, то низкие, темные, бесконечные тучи и промозглый дождь. В обществе Ульянки он даже реже стал вспоминать о Евдокии, решив раз и навсегда закрыть страницу той бурной, полной страсти и любви книги жизни. Первую трепетную любовь холодный ветер судьбы отряхнул, как пожелтевший лист с осенней березы. К Ульянке у Ивана были чувства совсем иные: без страстного желания овладеть ею — он даже думать об этом боялся, хотя об их совместных прогулках с тонкими, а иной раз и грубоватыми намеками все больше стали говорить в леспромхозе. Коллектив небольшой и каждый у всех всегда на виду. Даже Перетятько узнал об этом.

— Да ты, Иван Афанасьевич, не смущайся. — Он дружески толкнул кулаком в плечо Званцова. — Тунгусы такие же люди, как и мы с тобой, только они чище в своих мыслях и делах… Понятно, дети природы, как рассказывал о них лектор, я сам слыхал… Женись и хай будэ грэчка! — довольный, засмеялся он, поглаживая усы.

— Так уж сразу и жениться, Григорий Данилович, — стушевался Званцов. — И вы верите досужим вымыслам…

— Я ведь о чем! — Перетятько серьезно взглянул на Ивана. — Парень ты хоть куда, видный, шофер от Бога, вот только зарплата маленькая, условия для жизни пока… не соответствуют… Это понятно. Однако ты же не станешь ждать, пока эти «пока» исчезнут? А вдруг надоест тебе и ты уедешь… А женишься, деток заведешь, якорь навсегда здесь бросишь, ты же моряк!.. Ну что, я как в воду гляжу? То-то!..

Ерофей успешно осваивал вождение автомобиля, в ремонтной мастерской перебирал винтик за винтиком, часть за частью старые двигатели, но зарплаты ему никто не платил, да он ее и не требовал. Его мешок отощал и скоро стал совсем пустым, тряпкой валялся в углу комнаты. Питались втроем на деньги Ивана, которых, естественно, не хватало.

— Однако моя в тайгу пойдет, — сказал как-то Ерофей, взяв мешок подмышку.

— Зачем? — Званцов не то чтоб удивился — скорее ему нечем было возразить Ерофею и отговорить его не уходить.

— Рыба, оленя… моя принесет… Жрать хочется, — уже на пороге комнаты объяснил Ерофей и добавил, глянув на растерянную сестру: — Ульянка не пойдет, далеко… Тайга большо-ой!..

И он ушел, скрипнув дверью. Ульянка как сидела за столом, так и не шелохнулась. Видимо, не было у нее желания бежать за братом, иначе она пулей бы вылетела из барака. Низко опустив голову, девушка долго сидела, не говоря ни слова. Черные, как смоль, пряди волос спускались на ее лоб и отдававшие желтизной щеки. О чем она думала в эти минуты? Для Ивана оставались загадкой и ее мысли, и вообще она сама.

Сумерки сгущались очень быстро. Лучи заходящего солнца померкли за зубчатой грядой тайги. Званцов, сильно уставший за день (пришлось много работать — по плохой дороге везти в Свободный пиломатериалы), крепко заснул в кровати, едва голова коснулась подушки. Ульянка, как всегда, калачиком свернулась в своем уголке на полу. Где-то около полуночи Иван неожиданно проснулся. Кто-то щемился к нему под бок. Ах, да это же Ульянка! Наконец надоел ей угол, и она, видимо, озябнув, осмелела!

— Замерзла? — спросил он у девушки и, прежде чем она ответила, накрыл ее краем своего одеяла. — Так теплее будет. — Иван снова закрыл глаза, готовый захрапеть.

Но сразу уснуть ему на этот раз не удалось. Горячими руками девушка обняла его за шею, прижалась к нему всем телом, потерлась щекой о его слегка колючую щеку и как-то все больше и больше подкатывалась под него. Сначала Иван отодвигался, пока не уперся спиной в стену комнаты, затем сгреб Ульянку в сильные объятия, крепко прижал к себе, наконец, губы их встретились, обжигая друг друга огнем страсти. Скрипнула кровать…

В окне светало, когда Званцов, полуголый, сел на край кровати и глубоко, мучительно задумался, мысленно ругая себя на чем свет стоит. «Скотина я, скотина! — оценивал он свой ночной поступок. — Ну, зачем, зачем мне было портить ее жизнь? Она же почти ребенок!» А Ульянка в это время, подложив ладошку под щеку, безмятежно спала, маленькая, тихая, счастливая. Ивану стало нестерпимо жаль ее, и он нежно коснулся рукой лица девушки. Ульянка тотчас же открыла глаза. Увидев Ивана, протянула к нему обе руки, а когда он нагнулся, обхватила его за шею и с силой прижала его голову к своей маленькой упругой груди.

Идя на работу, Званцов твердо решил: «Женюсь на ней… Вот вернется Ерофей, все расскажу ему… Он брат ее, буду просить у него руки Ульянки».

Вернулся в поселок Ерофей лишь на третьи сутки. С туго набитым мешком всякой таежной снеди вошел он в барак, как всегда веселый, улыбающийся. Ужинали дружно, пили чай из неизвестных Ивану трав, Ульянка подливала и подливала в чашки дымящийся кипяток, добавляла сахару. Ерофей без конца рассказывал о нивхах, знакомых ему и Ульянке с самого детства, об охоте на белку, куницу, оленя в прошлом году.

— Юрта… тайга… хорошо! — повторял он после каждого рассказанного эпизода из жизни своих земляков.

Ложась спать, Иван с трудом смог скрыть от внимательного Ерофея кровавые пятнышки на простыни. Уже в постели он долго переворачивался с одного бока на другой, никак не мог уснуть и с ужасом думал: что если Ерофей заметил все-таки эти явные улики его грехов и почему он сам вовремя не обратил на это внимание? И решил завтра же обо всем случившемся обстоятельно потолковать и с Ульянкой, и с ее братом.

Нивхи лежали на своих обычных местах на полу комнаты. Они тоже долго не могли уснуть — шептались и шептались в темноте. О чем? Вот что тревожило Ивана!

Утром его разбудил Ерофей. На столе уже дымились, испуская тонкий аромат цветов, две чашки чая. Рядом лежала вяленая рыба и куски тонко нарезанной оленины.

— А где Ульянка? — Иван протер глаза.

— Улянки нет, — ответил Ерофей и, не дожидаясь логического вопроса, объяснил: — Улянка тайга. — Он махнул рукой на окно и добавил: — Так надо…

Директору леспромхоза нравился упорный, трудолюбивый нивх, которого он все же зачислил в разнорабочие с небольшой заработной платой и даже выделил ему в бараке отдельную комнатушку, пусть еще меньшую, чем у Ивана, но все же это было настоящее для Ерофея жилье, чему он радовался больше, чем зарплате. Одно лишь потребовал Перетятько от Ерофея: осваивать автомобиль. Управлять машиной нивх уже умел, но ее надо было уметь еще обслуживать, хотя бы на элементарном уровне.

— А в остальном, хай будэ грэчка! — усмехнулся директор, чем привел в большое смущение Ерофея, для которого смысл этих слов был недосягаем.

Расстались Иван и Ерофей по-дружески, даже загрустили: привыкли друг к другу. Подхватив мешок на плечо, нивх без лишних слов закрыл за собой дверь, после чего Званцов вновь почувствовал невыносимое одиночество. Особенно его тревожило исчезновение Ульянки, которая больше так и не появилась в поселке. Преодолевая на грузовике с лесом колдобистые дороги, размытые дождями, Иван за каждым поворотом ожидал, что вот-вот из-за деревьев покажется знакомая фигурка и Ульянка, радостно вскинув вверх руки, кинется ему навстречу. Но ее не было. Не вытерпев больше мучений, Иван заговорил о девушке с Ерофеем на работе.

— Когда же вернется Ульянка?

— Моя не знает, — уклончиво ответил Ерофей и отвернулся, давая понять, что разговор на эту тему раз и навсегда окончен.

И тогда Званцов решил выложить последние козыри, заявил, что немедленно женится на Ульянке, как только она вернется в поселок.

— Моя не знает, — опять услышал он все тот же ответ Ерофея.

Безразличие нивха к тому, что ему сообщили, просто поразило Ивана, ожидавшего увидеть радость на непроницаемом лице азиата. Лишь неделю спустя Ерофей сам остановил Ивана и сказал, глядя куда-то в сторону:

— Улянка… твоя жена… не будет…

— Но почему?!

— Шамана сказал: Улянка твоя жена, нивхов мало будет… Моя шаман — умный человек!

У Ивана зачесались кулаки: так хотелось ими отдубасить этого умного человека! Будучи по воспитанию, особенно на флоте, атеистом, Званцов не верил в потусторонние силы, а уж тем более разным колдунам и шаманам. Потом Иван и Ерофей стали видеться все реже и реже, а вскоре нивх и вовсе исчез.

— Где он пропал? — удивлялся Перетятько. — Вот и доверь такому автомобиль!.. Не зря говорят: охота пуще неволи… Это же он, озорник, опять пушного зверя промышляет…

Но Званцов лишь пожимал плечами. Слова нивха, когда он вернулся из тайги последний раз, о том, что «юрта… тайга… хорошо», не выходили из его головы. Видимо, любовь к технике у охотника и рыбака прошла так же быстро, как и возникла: одно дело дышать парами бензина, а другое — чистым сосновым и кедровым воздухом. Порой и самому Ивану хотелось все бросить, уйти в тайгу, найти Ульянку и жить с нею в юрте, приняв обычаи и традиции этого маленького, честного и добродушного народа.

Чтобы как-то побороть чувство тоски и одиночества, в воскресенье Иван ушел на речку. Закидывал удочку, но рыба почему-то не клевала, да ему это было и безразлично. Хотелось просто сидеть на берегу, слушать журчанье воды на каменистом мелководье, наблюдать за танцами голубых стрекоз и не думать ни о чем. К полудню становилось все жарче, Иван спрятался под крону неизвестного ему дерева, наслаждаясь спокойствием, а на западе страны под грохот снарядов и бомб начиналось утро двадцать второго июня тысяча девятьсот сорок первого года.