Далеко на западе шли ожесточенные бои. Советские войска повсеместно отступали. Этот факт уже не скрывали ни газеты, ни радио. Из сообщений становилось известно о том, что немецкие войска захватывают один за другим наши города и населенные пункты. Уже через полмесяца после призыва Александр был в окопах на Буйничском поле, защищая Могилев. Тяжело приходилось и генералу Романову, который командовал войсками в этом районе, и каждому бойцу. Командующего Александр не видел, но слышал о нем много хорошего: отважный и умелый полководец. Однако превосходящие силы противника, рвущего на московском направлении в глубь страны, трудно было сдерживать. Александра и еще двоих бойцов прикомандировали к батальону капитана Владимирова.
— Только троих?! — удивился комиссар батальона Чернов.
— А где больше взять? — пожал плечами начальник областного управления НКВД полковник милиции Василий Иванович Сыромолотов, который активно участвовал в формировании батальона, назначив командиром начальника отдела боевой подготовки управления капитана Константина Владимирова.
— Ну, как же, Василий Иванович! — проявлял недовольство Чернов.
— Да, да, Константин Федорович, подобрали всех, кого могли, и даже больше — вот этих троих пареньков, хотя они к милиции никакого отношения не имеют…
Так Александр волею судьбы оказался в батальоне Владимирова, созданного на основе курсантов Минской и Гродненской средних школ милиции и удерживавшего огневой рубеж между деревнями Старое Пашково и Гаи, расположенными северо-западнее Могилева. В задачу батальона входило также оборонять железнодорожный узел со стороны Шкловского шоссе.
— Короткими перебежками — вперед! — приказал Чернов бойцам, когда они приблизились к позициям батальона.
Где перебегали, низко пригнувшись к земле, где ползли, не поднимая головы под свистом пуль.
— Где учился? — спросил во время передышки комиссар Александра, уловив из его поведения и разговора, что он, в отличие от двух других, более грамотный, начитанный.
— В Нагорном… В родном селе… Аттестат зрелости имею…
— Жаль, — вздохнул Чернов. — Тебе бы поучиться, в армии командиров катастрофически не хватает. Много погибло, а новых не успели выучить… Я ведь тоже какой командир! Преподавал марксизм-ленинизм в Минской средней школе милиции. Теперь вот комиссарить пришлось… И начальник штаба батальона Горбачев Виктор Иванович тоже преподаватель нашей школы. Ничего — притерлись, мы ведь уже с двенадцатого июля в окопах. Ну, вперед!..
Александр вдруг буквально свалился на голову курсанта.
— Извини, — пробормотал он, стесняясь своей неловкости.
— Ничего, — снисходительно ответил тот. — Лучше ты падай мне на голову, чем снаряд или бомба. — И засмеялся. — Звать как?
— Александр Званцов…
— А меня Алексеем Бурмистренком… Из какой школы? Вижу, что не из Минской… Я учился там и всех знаю в лицо…
— Да нет, я не из милиции…
— A-а! Ну, все равно, какое это имеет значение теперь? — Курсант осторожно поднял голову и выглянул из окопа. — Все мы теперь бойцы… А, сволочь, до каких же пор?! — вдруг сердито почти крикнул он и, заметив вопросительный взгляд Александра, объяснил: — Пулеметное гнездо… Вот уже несколько часов не дает головы высунуть. — Потом задумался, снял каску с головы, почесал за ухом. — Знаешь что, — неожиданно предложил он, — помоги мне… Одной и даже двух гранат мало будет… Возьми вот эти четыре и ползи за мной… Не бойся, я местность хорошо знаю, изучил… Надо фашистов из гадючьего гнезда выкурить… Согласен? — Александр машинально кивнул головой, хотя еще смутно понимал, что от него требуется. — Хорошо, — улыбнулся Бурмистренок, — ты, я вижу, не из робкого десятка… За мной, только… — Он остановил Александра, уже уцепившегося за верхний край окопа. — Будь ниже травы, понял? Иначе убьют…
Ползли они долго, буквально вдавливаясь в мягкий грунт поля. Наконец курсант остановился, притих и пальцем приказал Александру не шуметь, не подниматься.
— Подавай мне гранаты, одну за другой, ясно?
— Да чего уж тут, — шепотом ответил Александр, вынув из сумки одну из гранат.
Быстрыми движениями Бурмистренок, приподнявшись на колени, бросил одну, вторую гранату, Александр быстро подал ему третью, четвертую и… пулемет замолк. Зато в сторону Бурмистренка и Званцова немцы обрушили целый ливень свинца. Пришлось долго лежать. Александр прикрыл голову руками. К счастью, пули свистели или рядом, или выше. А затем стрельба прекратилась и, воспользовавшись заминкой в окопах гитлеровцев, бойцы батальона быстро заняли более удобные позиции. Уже в окопах капитан Владимиров поблагодарил Бурмистренка за находчивость, а Чернов, подойдя к еще не осознавшему смысл своего поступка Александру, похлопал его по плечу:
— И ты молодчина!
Спустя некоторое время, мстя за гибель своих пулеметчиков, фашисты открыли ожесточенную стрельбу по позициям батальона. А после артиллерийской подготовки предприняли новую атаку. Им удалось войти в Старое Пашкове, затем интенсивный огонь сосредоточили на поселке Гаи, который защищали лишь несколько работников милиции, среди которых был и Александр. Они перебегали с места на место, стреляя по врагу, создавая тем самым видимость, что основные силы оборонявшихся по-прежнему находятся в поселке. Сотни снарядов и мин было выпущено фашистами впустую. И, тем не менее, они вплотную подошли к поселку, пытаясь его взять, и попались под перекрестные кинжальные ружейнопулеметные очереди с флангов. Немцы в панике откатились назад.
На шестые сутки перед окопами батальона темнело более сорока обгоревших немецких танков, не убранными оставались сотни тел солдат и офицеров врага. Большие потери нес и батальон. Капитан Владимиров пробежал по окопам — слишком много раненых!
— Кто невредим? — спросил он.
— Я, товарищ капитан, — поднялся Александр.
— Фамилия?
— Рядовой Званцов…
— А! Из новеньких… Приказываю выносить раненых в тыл, санитаров нет… и не будет… Понятно?
— Так точно, товарищ капитан!
— Выполняйте…
К исходу восемнадцатого июля в батальоне оставалось лишь несколько боеспособных курсантов. Много погибло. Стонали раненые. По-пластунски, с помощью плащ-палатки Александр, обливаясь потом и задыхаясь от горячей пыли, вытаскивал раненых из-под огня, отправляя их в медсанбат. Возвращаясь назад, он каждый раз замечал изменения в батальоне. Вот уже вокруг головы Владимирова появилась окровавленная повязка. Почти рядом друг с другом лежали погибшие Чернов, Горбачев, другие преподаватели, ставшие командирами, и курсанты. Возвращаясь последний раз к окопам, Александр почувствовал жгучую боль в левой руке. Шальная пуля прошила мягкую ткань выше локтя, к счастью, не задев кости. Найдя у погибших небольшой моток бинта, он, держа зубами его конец, сам перевязал себе рану. И только тогда узнал в убитом, который находился от него в двух метрах, Ковальчука. Край окопа был глубоко взрыт, очевидно, сюда попал снаряд. У Ковальчука была окровавлена голова, а в здоровой руке (во вторую-то Григорий был ранен еще до этого) он все еще крепко держал винтовку: мертвый не хотел отдавать оружие врагу. Александр стряхнул с его гимнастерки землю и накрыл каской лицо.
— Прости, Гриша, я не мог тебе помочь, может, ты не сразу был убит, — прошептал Александр.
Он услышал тихий стон, недалеко лежал тяжело раненый курсант. Александр уложил его на палатку и намеривался тащить подальше от огневого рубежа.
Но в этот момент, подняв голову над бруствером, он увидел немецких солдат. Низко пригнувшись, они густой цепью двигались в направлении позиции батальона. В сторону вражеской цепи раздавались редкие выстрелы, которые постепенно затихали. Скинув с плеча автомат, который Александр давно подобрал в окопе, как ничейный, он нажал на спусковой крючок. Юноша отчетливо увидел, как падали немцы после его очереди, слышал, как яростно свистели над окопами пули. Отстреливаясь, Александр тащил и тащил по траве раненого, который начал приходить в себя.
— Ожил?! — обрадовался Александр.
— Пить, — попросил воды курсант, похожий на подростка. — Пить… водички бы…
— Потерпи, браток, будет тебе водичка… Я сейчас…
— Нас осталось девятнадцать, — еле слышно прошептал раненый. — Я сам пересчитал, пока… пока… меня…
— А сколько было?
— Двести пятьдесят…
— А командир наш… Что с ним?
— Я сам видел: капитан поднялся над окопом, он был ранен в голову… Мы за ним… поднялись…
— Я это знаю, видел повязку вокруг головы капитана… Что потом?
— Снаряд… взорвался снаряд… Почти рядом с командиром… Больше ничего не помню… Меня тоже осколком…
— А Бурмистренок?… Алексей Бурмистренок?… Ты видел его?
— Убили, — прошептал раненый и умолк, облизывая огрубевшие от высокой температуры губы.
— Ладно, ладно, поимей совесть, не умирай, я тебя дотащу до санбата, там нам сестричка поможет… Только ты крепись, ладно? А хоть и не ладно, я все равно дотащу тебя…
Войска генерала Романова оставили Могилев. Раненых бойцов батальона вывезли в глубокий тыл. Но не забыли и Александра. За активное участие в боевых действиях по обороне города, за спасение раненых под огнем противника он получил медаль «За отвагу». Был Александр и под Смоленском, защищал от фашистов другие населенные пункты, немало исходил фронтовых дорог… Обо всем этом он не мог рассказать в своем коротеньком письме родным.
Но, участвуя в том или ином бою, атаке, он каждый раз недоумевал: «Где же наши самолеты, где наши танки? Как всего этого не хватает! А ведь, сколько писали, сколько говорили, что наша граница на замке, что воевать будем только на чужой территории…» Впервые об этом он услышал от Игнатка. Где он теперь, этот Суворов, как в шутку называли его ребята в Нагорном за внешнее сходство и прыткий характер? В Красноконский военкомат они прибыли вместе, а там пути их разошлись, и не только с Игнатком, но и со всеми мобилизованными тогда нагорновцами.
А Игнат Лукич Пехов в это время находился не так уж далеко от Александра — в районе Смоленска. Он командовал отделением. Окоп был глубоким, вырытым на совесть. И Игнат Лукич, имея небольшой рост, безуспешно подпрыгивал, чтобы посмотреть поверх бруствера на пространство, разделявшее противоборствующие стороны, которое густо простреливалось немецкими пулеметчиками и автоматчиками. Он становился на носки, и большая каска сбивалась набок, на лоб, нависала над глазами и мешала ему видеть поросшую редким кустарником, многогорбную от покатых холмиков местность, по которой, как сообщил Игнатку взводный, предстояло идти в атаку. Солдаты отделения сидели на дне окопа, плотно прислонившись спинами к передней стене, вздрагивали и втягивали головы в плечи при каждом, особенно близком, взрыве снаряда или бомбы. Тем более, что большинство среди них были молодые призывники, совсем необстрелянные, не нюхавшие пороха. Не без страха наблюдали они за суетой сержанта, своего командира: не напрасно ли он бегает по окопу и пытается выглянуть из него — неужели в атаку поведет? Уже сколько было таких атак — и все безуспешно. Плотный огонь фашистов подавлял любое движение красноармейцев.
— Не дрожите, ребята, не дрожите, — успокаивал их сержант. — Это все с непривычки… Первый бой всегда самый страшный… Обвыкнетесь и перестанете бояться… Помните, что и немец боится и еще больше, чем мы, потому что он без спроса сунул свой свинячий нос в наш огород, сволочь, и знает, что за это его сурово накажут… И наказывать его мы должны, как говорится, без суда и следствия… И накажем!.. А пока помогите мне сделать ступеньки, чтобы можно было быстро выскочить отсюда… Не люблю я этих нор!.. В поле, на просторе и дышать легче…
Двое рядовых походными лопатками стали выкапывать ступеньки наверх.
После короткой, но ожесточенной артподготовки приказали подниматься в атаку. Игнаток первым в отделении выскочил из окопа и закричал голосом, в котором слышалось отчаяние и отрешенность от всего земного:
— Вперед! В атаку!..
Он слышал команду и взводного, и комбата. И когда бойцы его отделения выползли из окопа, тоже крича что-то то ли от страха, то ли от неизбежности идти под пули фашистов, Игнат Лукич, подняв над головой винтовку, словно это было знамя, первым побежал не пригибаясь к кустарникам.
— Ур-р-а-а-а!.. За-а-а-а-а! — кричал он, и в этом продолжительном «за» было все: и рябая Паранька, и далекое Нагорное, и необъятная Родина, и Сталин, которого он никогда не видел, кроме как на портретах (но дома врал, что чуть ли не за руку здоровался с вождем). И это была его святая ложь.
Игнат Лукич преодолел метров двадцать, как вдруг остановился, закачался, роняя винтовку и широко разводя руками, с удивленным выражением на запыленном лице: «Ну почему же?! Так быстро, я же еще не добежал… А как же атака без меня?!» Опрокинутое небо всей своей бескрайностью и бездонностью вдруг навалилось на него, он широко раскрыл рот, как вытащенная из воды рыба, которой не хватало воздуха, и упал… Горячая пуля, выпущенная из клокочущего горла немецкого пулемета, обожгла его сердце, и оно остановилось. Его карие, по-детски обиженные глаза последний раз мельком взглянули вверх на синеву неба, по которому бежали и бежали куда-то облака, совершенно равнодушные ко всему, что творилось на земле бестолковыми людьми. А потом все это поглотила тьма, в конце которой в ореоле вспыхнувшего света мелькали знакомые лица, среди которых Игнат Лукич почему-то не увидел своей Параньки. «Ну, отчего она не пришла? — досадовал он. — Я ведь здесь, а ее нет!» Он упал. Лежал вниз лицом, широко раскинув маленькие руки, словно пытался обнять ими необъятную планету, плотно прижимаясь к жесткой сухой траве маленькой грудью и орошая ее каплями своей горячей крови. Один из бойцов отделения, склонившись над сержантом, повернул его лицом вверх, пощупал пульс.
— Эх, Игнат Лукич!.. Товарищ сержант! Бежал, не пригибался, будто играл в войну. Пульса нет. — Боец закрыл рукой глаза командира. — Мир праху твоему… Что дальше будем делать-то? А? — растерянно спросил он, еще ниже склонившись над командиром.
— Как что! — воскликнул другой боец. — И его и… вон еще двое не дышат… в окопы потащим… Их похоронить надо… Все равно вперед не идти: видать, атака наша опять захлебнулась… Кровью Игната Лукича захлебнулась… Эх, товарищ сержант, хороший человек — и на тебе! — Он обратился к другому бойцу: — Ну, что оцепенел? Видишь, все назад ползут…
— Хороших Бог вперед к себе забирает, — задумчиво ответил первый боец. — А где хоронить-то будем? — не унимался он: такое ему пришлось увидеть впервые.
— Сначала давай в окоп их перетянем… А там, где прикажут, там и похороним… Не здесь же оставлять воронью…
Красноармейцы отделения переправили погибших в окоп.
— Документы возьми…
— А потом куда их?
— Взводному отдадим, а уж он разберется куда…
В этот момент поступил приказ всем оставшимся в живых идти на командный пункт взвода. Боец, который закрыл глаза Игнату Лукичу, задержался, доставая из карманов гимнастерок убитых документы, а из карманов брюк личные вещи. Но еще находясь в траншее, он услышал тревожные голоса:
— Танки, танки!.. Нас окружают!..
И предостережение взводного:
— Воздух!.. Приготовиться к отражению!
В небе загудели самолеты с крестами на крыльях и фюзеляжах. Угрожающе шипя и свистя в воздухе, черными точками стали отрываться из-под крыльев «юнкерсов» и «мессершмиттов» бомбы, которые взрывались совсем рядом, выплескивая огненные языки и окутываясь клубами пыли с сотнями раскаленных рваных осколков. Красноармеец, судорожно опираясь руками на край задней стенки окопа, уже наполовину было выбрался наверх, как в метрах пяти от него тяжело упала и взорвалась очередная бомба. Боец высоко вскинул руки, отшатнулся назад и, окровавленный, упал вниз, все еще не выпуская из крепко сжатого кулака только, что собранные документы погибших товарищей. Сверху на него, на безмолвного сержанта и других бойцов обрушилась большая масса земли, образовав холмик над последним пристанищем павших…
Но они встали, просочились сквозь насыпанный грунт и побежали, стараясь поскорее встать в шеренги отделений, взводов, батальонов, полков и дивизий без вести пропавших. Они шли и шли, молчаливые, с суровыми лицами, все дальше и дальше, все выше и выше, оставив на земле свое имя, свою боль, свои страдания и свою ратную славу.